Излом твоего плеча

— Мисс Эвердин, — начинаю неуверенно, будто пережевывая резину, но меня быстро прерывают: — Дай руку, — женщина в холщовом халате, аккуратно разворачивает мое запястье холодными пальцами и морщит нос, стараясь протереть маленьким клочком ваты, как можно больший участок кожи. — Мне она говорит, что все нормально. Каждый раз её "нормально" звучит, как "я — не ты", так что не спрашивай. — Расскажите мне про победу. Удивленная таким необычным вопросом, мать Китнисс неуверенно жмет плечами, а потом достает из кармана стерильный шприц в футляре, но почему-то медлит, барабаня ноготками по пластиковой поверхности. — Жизнь продолжается, Пит. Все трудятся, строят новые дома, прокладывают новые пути сообщения... Хотя каждый день ранит, но ты прекрасно знаешь, что убивает — только последний. Что-то в её словах кажется мне далеким и знакомым, но никак не могу уловить, что именно. Память, пыльная и заброшенная, в отсутствии каких-либо событий не способна воскресить лицо того, кто мне это уже говорил много лет назад. Или не мне. Непрекращающаяся мигрень тормозит весь процесс ностальгии, поэтому приходится отказаться от этих раскопок... Я просто качаю головой и послушно зажимаю предплечье, расправляя пятерню в ожидании еженедельной инъекции спазмолитиков. Скрипит входная дверь и в проем высовывается голова конопатого паренька, заступающего на смену в дни, когда приходит Уна. Её человек. — У вас двадцать минут, — растягивается в мерзкой улыбке охранник. — Я поставил на твои слезы отгул, не подведи, Мелларк. Стальная створка ухает с грохотом о бетонную стену, а дальше мисс Эвердин выуживет из футляра продолговатый предмет вместо шприца, и уже через секунду я осознаю, что это такое. — Хеймитч? Как её нет? Куда она могла пойти с работы? — Мисс... Мне кажется впервые за все проведенное здесь время, что-то во мне оживает и начинает сопротивляться апатии, даже свой запах непримиримо ударят в ноздри, словно я его до этого ни разу не чуял. Я пододвигаюсь ближе, но маленькая ладошка ложится на мою грудь, а из динамика начинает доносится грубая мужская речь: — Ты слышишь меня, ублюдок? Он слышит меня достаточно хорошо? — Говори. — Я ему не мальчик на побегушках. Мне никто не дал даже минуты, чтобы попрощаться с семьей! Слышишь меня? Если ты дашь ей хоть малейший шанс, что вернешься, если снова развесишь свои влюбленные сопли, если... Я не знаю... Все ведь "нормально", не так ли? Мама Китнисс отстраняет аппарат от лица и упрямо поджимает губы в знак недовольства дальнейшими проклятиями в мой адрес, но не теряет самообладания, кивая мне и взглядом давая понять, чтобы я собрался с мыслями. Попрощаться? К этому надо быть готовым? Мне никогда не приходила мысль прощаться... Точнее множество раз, но я никогда никому не говорил ничего напоследок. Даже когда меня увозили на игры я не выдавил себя никаких речей для родных, попросил только позаботится о девочке из Шлака. Объяснений не требовалось, поэтому ничего к сказанному не добавилось... Я просто хотел исчезнуть. Как и сейчас. Сойти с переулков памяти людей, как туман и растворится в небытии. Это был мой план? Трусливо сбежать? — Они нашли её, — до бела сжимает пальцами телефон женщина, передавая его мне и отходит, нервно поправляя выбившуюся из пучка прядь. Попрощаться. Ты не отпустишь меня. Ты должна меня отпустить. — Привет... — Пит? — голос девушки не сразу доносится из трубки, но я представляю чего стоит осознать, кто звонит, поэтому не тороплю. — Тебя освободили? — Нет, — честно отвечаю я. — Поздравляю... Я понял, что сегодня за день, как только проснулся. То ли помогало считать смены караула, то ли внутреннее чутье подсказало — не важно. Важно то, что я не пропустил. Мне позволили не пропустить. — Где ты? Что с тобой? — Времени нет, — шепчет мисс Эвердин, одергивая рукав и скрывая наручные механические часики на кожаном ремешке. — Слушай меня внимательно и не перебивай. Договорились? Ненадолго виснет пауза. Видимо она кивает, но не соображает, что я не вижу. — С днем рождения, Китнисс. Я люблю тебя... — в динамике раздается слабый писк, но выбора у меня больше нет, приходится продолжать. — Сколько себя помню — люблю. Ты должна знать, ты должна перестать себя корить, если это происходит. Твой вины тут ни на йоту. Ничьей вины здесь нет... — Пит! — Обещай мне, что ты никогда не сдашься, никогда не обернешься назад и будешь жить так, как всегда мечтала. Обещай, что найдешь в себе силы. Что больше никогда не упадешь в грязь. Не будешь голодать. Не станешь тенью самой себя. — Нет... Не исчезай! — Я никогда не исчезну, если ты не прогонишь. Я всегда буду рядом. Ты никуда не уходила из меня, даже если мы были порознь, я никогда не был один. И ты не будешь. — Не говори так... — Отпусти меня, прошу тебя. Скажи, что ты меня отпускаешь. — Нет! Нет!— уже кричал голос на том конце провода, и я вдруг понял, что сделал только хуже, а трясущаяся рука, словно отделенная от тела, сама, своевольно сбросила вызов, поддаваясь какому-то первобытному страху перед неизбежным. Раздался громкий треск, а от угла, куда угодила трубка отлетел маленький кусочек побелки, обнажая стальной прут арматуры. Кто это сделал? Я даже не разбирал своих мыслей, они, как пчелиный рой, начали метаться в голове, вызывая противную мигрень. Казалось будто кто-то врубил на всю громкость помехи в телевизоре. Ничего не могу сообразить. Мисис Эвердин что-то говорит? Что-то не так... Почему так больно? Почему воздух горький?

***

Сколько прошло времени с тех пор, как я очнулся? Понятия не имею. Казалось, что ничто во мне сейчас не способно на какие-либо оценки, хоть в мозгу, после разговора с Китнисс, и освободилось достаточно много пространства. Я заплакал? Нет. Скорее скинул тяжелый груз и чуть не лопнул от возникшего из ниоткуда вакуума в грудной клетке. Сейчас же, все, что я там ощущал — пустоту, только желудок, несмотря на привычку недоедать, все же вытворял невообразимые кульбиты и грозился вырваться наружу через брюхо, круша ребра. Мерзкое ощущение. Будто внутренности слипаются и подступают к горлу. В голове раздавался привычный протяжный гул, конечности сводило от холода, а кожа шеи так чесалась, что я боялся ее беспокоить, дабы не разодрать в ошметки. Если хорошенько постараться, то меня добьет заражение крови и не придется до отупения ждать чего-то в этих четырех стенах. Может попробовать? Это лучше, чем ваять из простыни петлю или потерять человеческий облик из-за голода. Скину все на случайность — поцарапался, занес заразу, скончался не приходя в сознание. Так же удобней? Ничего не опорожняется, нигде не кишит паразитами... Нелепая, бесцветная смерть, как и я сам. Я бесцветный... Всю жизнь, пытаясь уловить оттенки других людей и природы вокруг, я так и не раскрасил свою жизнь. Что в ней есть? Серый хлеб, пестрая глазурь, алые реки крови... Каким меня запомнят? Каким она запомнит меня? Ярким? Светлым? Или безликим предателем, раз за разом, бросающим ее в темноту? Скорее так. Может быть она вспомнит зеленые яблоки в подземном убежище или оранжевые листья на поверхности радиоактивного дистрикта после бомбардировки... Я не дарил ей цветов. Не разукрашивал для нее конверты ко дню всех влюбленных. Не резал сладкие желтые тыковки на праздник... Что я делал все эти годы? Любовался чужими красками? Рисовал чужие портреты? Болван. Она ведь так и не ответила на твое признание. Когда вокруг день не сменяется ночью, остается только сменять слайды в голове, рассуждая на многочисленные темы и ведя внутренний диалог с самим собой, чтобы не сойти с ума. Возможно, именно из-за этого в конечном итоге и едет крыша, но по крайне мере бесконечно тянущиеся, как резина, минуты не так сильно раздражают и так уже до предела раздраженное сознание. Был ли хоть один день в твоей никчемной жизни, когда ты был по настоящему счастлив? Где ты свернул с дороги, что оказался здесь, на задворках этой нелепой победы, за железобетонными ставнями, где нет ни света, ни тени? Ты хоть помнишь, как выглядит солнце и луна, или все происходящее — лишь дурной сон, который закончится, как только откроешь глаза? Почему меня никто не будит? Я мог бы так лежать сутками, перелопачивая прошлое и находя все новые углы просмотра настоящего. Сначала мое эго бы обвиняло трусливую часть организма в бездействии, потом на сцену подбиралась бы жалость к себе и наконец весь этот спектакль венчал смех и даже истерика из-за нелепости происходящего. Сам задаю себе каверзные вопросы, отвечаю на них и даже приторно улыбаюсь невидимой камере, словно я на интервью у Цезаря Фликермана. Со стороны — презабавное зрелище. Но если представить на секунду, что на самом деле я единственный выживший человек на Земле, и за этими стенами больше нет ни единой живой души, как в древние времена, когда природные катаклизмы до неузнаваемости изменили внешний облик планеты... Что, если я здесь провел уже целую жизнь, и сейчас Китнисс стала сухенькой старушенцией, сидящей у очага в окружении многочисленных внуков? Или я так одурел после победы, что уже не первый год нахожусь на лечении в клинике для душевнобольных? Я спятил? Ну хоть кто-нибудь, зайдите или пошумите за дверью... Хоть одна живая душа... Интересно, как там мама с папой. Как братья. Когда они выстроят пекарню заново, станут ли делать третью спальню для меня или нет? Когда мы работали на кухне, весь процесс был четко поделен на четверых: Рик стоял у прилавка, Вилл чистил формы и мыл посуду, мама варила карамель и тянучки, отец замешивал тесто, а я глазировал уже готовую выпечку. Кто теперь меня заменит? Неужели, как во времена моего детства, пиком мастерства четы Мелларков будут снежинки из мастики и лавандовые леденцы на тортах? Уму непостижимо. О чем я только думаю? — Судя по запаху, твой срок годности подошел к концу. Не сразу сообразив откуда доносится голос, я привстал с койки и вгляделся в темноту, различая только стройный силуэт в дверном проеме на фоне тусклого освещения. — Придумали, как от меня избавится? — безэмоционально интересуюсь я видя Уну Олдридж в своей камере со стопкой полотенец в руках. — Я заждался. — В душ, — бывший министр обороны бросает все это на грязную кровать и странно косится на входную дверь моей тюрьмы. — Потом нас ждут в овальном зале. И... Тут еще. — Ни за что, — тру переносицу, переваливаясь на бок и спуская здоровую конечность на пол, а мой взгляд упирается в молодого солдата ввозящего в помещение инвалидное кресло. — Только не перед ней. Ни в таком виде. — По-моему ты забываешься. Не сядешь сам — я сломаю тебе вторую ногу и усажу силой. — Значит все со мной кончено, я прав? — оперевшись на край кровати я кое-как допрыгиваю до этой унизительной конструкции на колесиках и опускаюсь в нее, чувствуя не слабое головокружение. Давно я вообще вставал? Даже в глазах потемнело... — Прав. Прекрасно. Если бы она еще отвечала на мои вопросы не так сухо, а хотя бы объясняла причины своих поступков, то я смог бы уйти из жизни менее растерянным. Зря ли я на нее рассчитывал? Рассчитывал ли я на нее? Если подумать, она не раз вытаскивала меня из передряг, и где-то под коркой ран еще сидела надежда... — Меня убьют сегодня или бросят туда, где я не выживу? — Какая разница? Действительно. Никакой. Колеса инвалидного кресла заскрипели и мне удалось только мельком разглядеть на лице русоволосой женщины сомнения, но это никак не обнадеживало. Пока меня везли по длинному коридору до душевой я не раз прокручивал в голове события своих игр, победы, аукциона, где белесые глаза Уны Олдридж не выдавали ни единой человеческой эмоции, когда с меня сдирали одежду в ее особняке. Тогда казалось, что передо мной кобра, готовая к броску. Она хорошо играла свою роль, верили даже самые приближенные к ней люди. Я готовился к чему угодно в тот момент, но не к тому что она распустит охрану и выйдет из комнаты оставив меня совершенно одного, голого и растерянного. Думал её отпугнул протез, или просто искушенная вдова не нашла во мне ничего привлекательного... Но я был удивлен еще сильнее, когда с утра она искренне смеялась над моей наготой и ночной трясучкой, говоря, что я был похож на замороженного цыпленка из-за бледной, обескровленной от страха кожи. Она жевала булочки с кунжутом, запивая грушевым соком и рассказывала, как Финник в свой первый день сам попытался к ней приставать, чтобы снова не били из-за упрямства. Это был ее способ развлечься. Мы были для нее детьми, которых она никогда не носила под сердцем. Не убаюкивала. Ни ругала за шалости. Я узнал про Эвана Шеппарда гораздо позже, когда Уна почему-то стала назойливо интересоваться судьбой моего приятеля-миротворца... Уна меняла маски множество раз. Она казнила, миловала, уничтожала улики преступных деяний правительства против народа Панема даже глазом не моргнув, а в другой момент планировала переворот в стране и не гнушалась связями с повстанческим дистриктом. Собирала старые снимки в альбомы, готовила сахарную помадку ради забавы, учила своих победителей танцевать перед приемами и даже подбрасывала нам идеи, как лучше сочетать продукты и алкоголь, чтобы не заработать расстройство. В ней умещались сотни личностей. Иногда я видел с веранды, как она гуляет в саду: распущенные волосы до лопаток, ночная сорочка с завязками, босые ноги... В те моменты Уна казалась смертной. Не идеальной тенью командного состава, а женщиной. Молодой и печальной. Она просто бродила между кустов или присаживалась на летние скамейки, поджимая коленки, а мне нестерпимо хотелось не оставлять её в одиночестве и все же хоть раз спросить в чем причина этой усталости. Только ли в грузе ответственности и ворохе наброшенной на ее плечи лжи? Я до сих пор думаю, что со мной-то она была честна до самого конца, до того момента, пока её хозяин не издал предсмертный вздох, отпустив поводья... Это стыдно признать, но сейчас ее поведение кажется мне просто результатом удобства нынешнего положения вещей. То ли Альма Койн подобрала к ней ключик, то ли единственной причиной её борьбы против деспотии — была борьба против Кориолана Сноу. Теперь с ним покончено и больше незачем перетягивать нас на свою сторону. Все же я надеялся на нее. Надо признать, я до последнего думал, что она найдет выход, вернет мне то, что у меня отобрали, как и обещала... — Мелларк, — отвлекает меня солдат всовывая в руку кусок ароматного мыла и нажимая на панель в стене. Шум воды заполняет комнату, а на мою голову обрушивается прохладный мелкий дождь, щипая кожу скул и стекая на ноги мутным потоком. В любом случае только зря тратят чистые полотенца, отмыть меня можно только содрав кожу скальпелем с мяса. Я гнилой изнутри еще со времен своей Жатвы. — Ты разучился намыливать голову? — рядом возникает лицо Уны и ее пальцы пробегают по моей макушке настойчиво распутывая колтуны. — Иди к черту. — Ведешь себя, как ребенок. Нервы все же не выдерживают нравоучений. Рука сама хватает тонкое запястье женщины и отводит в сторону так, что она нахмурившись шипит. — Я не твой ребенок, понятно? У тебя нет детей, ты никогда не была ничьей матерью! Хлесткая пощечина вмиг обжигает щеку, но бывший министр обороны на этом не останавливается. Она вырывает свое запястье продолжая копаться в моих лохмах, но уже более жестко. — Я благодарна судьбе, что она отвела от меня такого паршивого сына. — Какой есть, — отталкиваю я от себя руки Уны, сам пальцами разрывая свалявшиеся кудри и не знаю то ли злюсь, то сейчас стану выть от обиды. Я прекрасно осознаю, что мое решение оказаться здесь причинило семье боль. Знаю, но: — Если бы ты действительно была родителем, то поняла бы, что все происходящее лишь огрехи твоего воспитания. Моя мать говорит, что победы ее сыновей — это победы её сыновей, а их проигрыши — её проигрыши. Крепко сцепив зубы, чтобы не наговорить еще чего-нибудь лишнего, я принялся дальше мылить себя во всех местах, стараясь даже из ушей вымыть голос своей наставницы, как приходилось раньше её называть... Нет, она не знает материнства. Мама никогда бы не повела меня за руку на эшафот, она прятала нас с братьями в кухонных шкафах, когда бакалейщик прибегал и молотил, что есть силы, по дверям пекарни в поисках сорванцов, умыкнувших у него меловые доски. Ругали ли нас потом? Еще как, но в обиду чужим не давали. Будь Уна матерью... Пока я размышлял, мисс Олдридж успела отойти на некоторое расстояние, ближе к выходу и на данный момент переговаривалась с миротворцем, принесшим чистую одежду. Странно, но вроде бы в душевой был еще один солдат. Который меня привез. Такой невысокий, в кителе... Оглянувшись, я не нашел никого, хотя с минуту назад я мог поклясться, что парень был рядом. Глаза защипало от стекающего с волос мыла, и я подставился под струи душа, замечая розоватые подтеки на кафеле прямо под моим креслом. Нет, не розовые. Красные. Кровь? — Заканчивай, — толкнула меня в затылок подошедшая Уна и с силой натянула на мокрую голову воротник водолазки, на ходу неумело обтирая меня полотенцем. — Руку сюда, другую сюда... Брюки переоденешь после. А теперь слушай внимательно, Мелларк. Навзничь бросая через мое плечо штаны, женщина поправила на ремне кобуру и пригладила воротник белоснежной рубашки. — Страшно? — вдруг оскалилась она, преображаясь. — Когда-то я сказала тебе, что не могу просто так нажать на курок и избавить мир от Альмы Койн, но именно это я и собираюсь сделать. На мгновение я выпадаю из реальности, не замечая подбежавших к нам военных в белых мундирах. Двое, пятеро, десять... — Увозите его, — командным голосом отдает приказ Уна рядом стоящему миротворцу и парень берется за ручки кресла. — Постой, — женщина оглядывается, а потом присаживается на корточки перед моими коленками, и я наверное всего лишь во второй раз в своей жизни вижу у нее на лице тень абсолютно бесхитростной улыбки. — Слышал? Я покончу с этим. — Повтори... — Никто из нас, ни я, ни Альма, не должны быть во главе государства в мирное время, иначе все это никогда не закончится, ведь мы не умеем жить без оружия в руках, для нас сложить его — сродни проигрышу. Понимаешь? Все, чему меня учили не пригодится там, где нет войны. Даже она уже придумала план, где все в стране будет жить от отбоя до отбоя, получая расписания и не смея нарушать устав. Ты хочешь этого? — Не понимаю. — Если все получится, то я исчезну и больше никогда не вернусь в Панем... В Панем. — А есть что-то кроме него? — Спасибо тебе, — игнорируя мой вопрос, отвечает женщина. — Спасибо вам всем. Сделайте этот мир лучше того, что мы вам оставили, и если сможете — простите. К тебе это тоже относится, — поднимает она взгляд на солдата. — Не думай, что хорошие отметки в академии — твоя заслуга, стоило дать им шанс отправить тебя на игры за прогулы, как думаешь? — Я... — бурчит человек в шлеме. — Мне... — Не утруждайся. Уезжайте сейчас и не задерживайтесь нигде, машина снаружи. Из-за угла показывается медная шевелюра Финника Одейра, и еще с десяток победителей высыпают в душевую любопытно озираясь по сторонам, точно так же , как я не понимая происходящего. У каждого изможденный вид, но все чистые и умытые. Боро даже тащит на спине некое подобие рюкзака набитого чем-то тяжелым. — Мисс, овальный кабинет закрыл двери. — Прикончите всех до одного, — произносит Уна Олдридж вытаскивая из-за пояса пистолет и перезаряжая обойму, а со своих постов около входа сходят несколько охранников с ружьями и начинают пробираться вверх по лестнице, оставляя нас совершенно одних, разве что кроме миротворца за моей спиной... — Что это все значит? — рассеянно смотрю я на замызганный манджет около своего лица. Эван Шеппард. — Она доброволец, — шепчет Финник, переводя дыхание, и начинается галдеж со всех сторон. Я еду домой? Я вернусь? — Пора бы нам делать ноги... Ногу... Колеса... — Заткнись, придурок, не смешно. Я различаю улыбку друга из под темного стекла, и он кивает победителям, подгоняя всех к выходу.