Излом твоего плеча

Люди расходились. Вокзал пустел, а я все стояла и смотрела туда, куда ушел Пит. Но что-то изменилось в атмосфере с его приездом. Будто вставили правильную шестеренку в механизм и больше не нужно было бояться увидеть неправильное время. Я ощущала подобие спокойствия. Дышит. Хлопает светлыми ресницами. Ходит по этой земле... Сдавленный плач семьи Оливии наконец прозвучал, смешиваясь с гомоном толпы покидавшей вокзал, и я заметила, как одна из девушек сорвалась на бег, спеша к месту где поставили деревянный ящик. Сестра. Им не помогут его нести. Они не примут помощи. Это их ноша. Оба трибута сегодня заселятся в новые дома. Один в уютный коттедж, а другая в свежую сырую могилу. Государство заботится о нас... Мама прошептала мне, что уведет Прим, и они пошли впереди, стараясь не оборачиваться на горестный плач позади. Я же стерла со лба пот и приложила прохладное запястье к щеке. Выдохнула. — Кис-кис, — мне на плечо легла мужская рука, и я остановилась. — Они хотели взять у меня интервью об играх. Знаешь, что я им сказал? — Что же? Гейл уже сложил губы для самых отборных ругательств, но тут его за ногу кто-то схватил, и парень дернулся, чтобы отойти. — Помоги старику. Ты, вроде, здоровый лось, — прохрипел валяющийся в своей же рвоте ментор и еще раз стукнул по икре Гейла кулаком. — Пошли отсюда, — сказал друг, но я отрицательно помотала головой и присела, убирая с носа пьяного в стельку Хеймитча сальную прядь под шапку. Он казался старше своих лет, хотя мы все не выглядели на свой возраст. Что заставило его спиться? У него есть хоть кто-нибудь из родных? Он хоть кому-нибудь нужен, кроме самого себя? Хотя, верно, он сам себе не слишком в радость. Что же с тобой произошло, человек? — Это только за то, что ты его вытащил. И изо всех сил напрягшись, я постаралась усадить мужчину, а Гейл, видя мои потуги, все же сжалился и сгреб бедолагу, закидывая себе за плечо и причиняя тем самым много неудобств своей ноше. Хеймитч застонал и безвольно повис, видимо, отключившись из-за перепада давления. А мы пошли в сторону Деревни Победителей. Туда, куда дорогу знал каждый житель, но ни разу там не бывал по своей воле. Она была заброшенная, и кроме Эбернети в ней никто не проживал. Точнее, так было раньше. Сейчас семья Пита должна была вселиться в еще один новенький домик. Хеймитч еще издавал булькающие звуки словно хотел вывернутся наизнанку, но мы не обращали на него никакого внимания. Шли и шли, все дальше от города, проходя мимо кованной арки и небольшого фонтана, затем уткнулись в деревянную дверь которая даже не была заперта. Я толкнула ее ногой и запустила Гейла в дом, заходя следом. — Ну и помойка, — вторил моим мыслям охотник. Не то что бы наши дома с Хоторном можно было бы назвать шикарными особняками, но несмотря на бедность и разруху, мы поддерживали уют и тепло очага. Одежда стиралась, белье менялось регулярно. Мама даже плинтуса снимала во время мытья полов. Наши семьи всегда старались как можно больше облагородить имеющееся всеми силами, которыми располагали. Хотя, надо признаться, мы тоже жили на отшибе жизни. Но не так. Бардак, вековая пыль, пустые бутылки. Буквально ящики разномастной тары... Покосившаяся мебель в грязных разводах. Снятые ковры, что сейчас ютились по углам. Заколоченное окно на кухне. И запах... Его не было дома так долго, а запах остался? Самая настоящая дыра. И помятый ментор как нельзя лучше завершает эту удручающую картину. Гейл скинул мягкое податливое тело на ближний затертый диван и вытер руки о свои штаны, будто сейчас прикасался к общественному отстойнику. — На выход, — измучено произнес Хеймитч в диванную подушку и слабо махнул рукой на дверь. — Пошел ты! — огрызнулся охотник. — Китнисс? — Иди. Завтра увидимся. — Ты что, остаешься? — Разожгу ему хотя бы камин, чтобы не замерз. Не переживай. Он в отключке. Юноша посмотрел на уже мерно дышащего пьяницу и, кивнув, ушел, прикрывая за собой дверь. А я осталась посреди темной комнаты, не зная, с чего начинать. Убираться? Я ему не горничная. Что я вообще здесь делаю? Я уже сказала. Эта куча дерьма чего-то стоит, раз Пит здесь. Закатав рукава свитера, я распихала ящики с бутылками по углам, пробираясь к камину. Присела. Отодвинула металлическую ширму. Вымела часть золы в ведро рядом. Положила свежие бруски из поленницы и таблетку для розжига, к которой только стоило поднести зажженную спичку, как она вспыхнула ярким розовым пламенем. Послышался задорный треск, и через несколько минут комнату озарило светом. Я осмотрелась. Да уж. Отвратительно. Все такое... Ненужное. Как он сам. Брошенное. Запустевшее. В чем его проблема? Прошло столько лет с его игр... Хотя... Нет же. Для него они никогда не заканчиваются. Каждый год отправлять детей на бойню, а потом смотреть в глаза тем, чьих отпрысков не уберег? Да он еще держится молодцом. — Задвижка, — прошептало тело на диване. Точно. Это же правильный камин, а не как у нас. Встав и выудив из каменной трубы чугунную пластиночку, я лишь бросила взгляд на дверь, потому что почувствовала тянущийся по полу холодок. Дверь была приоткрыта, и в проеме стоял Пит, непонимающе глядя на меня и на распластанного ментора. Пит... Он еще с мгновение мялся на пороге, затем зашел и, не поздоровавшись, направился к Хеймитчу, переворачивая его на спину и снимая у него с головы шапку. Парень быстро освободил пьяницу от куртки и сапог, а потом, словно заботливая мамочка, укрыл его пледом, лежавшем на кресле. Все же он кому-то оказался нужен. — Что ты здесь делаешь? — спросил меня победитель, проверяя наличие пульса у Эбернети. — Он сам попросил. — Огонь разжечь? Ему плевать. Мне не плевать. Тебе не плевать. Этого вполне достаточно. — Я поняла… — положив коробок спичек на бортик камина, я развернулась и стала уходить прочь, но голос Пита меня остановил: — Китнисс. Мое имя. Он первый раз его произнес. Так странно. У него такой тяжелый голос. На телеэкране он звучал по-другому. — Хлеб был твоей идеей? Я вздрогнула. Он понял. Когда денег на спички не хватило из-за взвинченных цен, то нам пришлось выбирать из всего-лишь десятка бесполезных вещей и скудной еды. Шнурки, тонкие перчатки, пуговицы. Все было хламом. Словно в насмешку. Но из еды был бульон, мизерная плитка горького шоколада, пакетик вяленого мяса и маленький батон чуть больше ладони. Я настояла. Не знаю, почему. Моим аргументом было то, что хлеб – это жизнь. Но на самом деле… Он понял. Я кивнула головой не поворачиваясь. — Зачем? Он знает, что я отнесла последние гроши за этот хлеб. Знает, что я отдала для него, возможно, будущее своей семьи. Ответила ли я? Нет. Сбежала. Удрала как только он произнес последнюю букву в этом вопросе. И я бежала до самого дома не оглядываясь. Неслась вперед и еле дышала от бешеной пляски сердца в грудной клетке. Что со мной? Что значит зачем? Он бы так не поступил, будь я на его месте? А могу ли я сама ответить себе на этот вопрос? Помогала ли я до этого хоть кому-нибудь? Нет. Ни единой живой душе, умирающей на моих глазах через экран телевизора. На протяжении всей жизни. Смотрела, как дохнут одноклассники, знакомые, дети тех, кому я приносила дичь из леса. Смотрела и ничего не делала. Почему он? Из-за его помощи мне в трудное время, или есть другая причина? Мне кажется, что я сама не понимала, что делаю в тот момент. Я хотела его спасти. Я хотела его вернуть. Хотела. Пальцами содрала половицу, вытащила банку, уже тяжелую от скопленных металлических монет, и помчалась к мэру, чтобы… Я даже не знаю. Пит еще был в Тренировочном Центре, когда это произошло. Я только увидела его первые оценки: заниженные, грозившее юноше остаться совершенно одному в чудовищном аду, придуманном извергами. В тот момент мне казалось, что я очень богатая. Я ведь рассчитывала запасы на двоих и на несколько лет вперед. Это странное чувство. Ты отдаешь все что есть, но этого не хватает даже на то, чтобы оплатить доставку до Арены. Когда я увидела заоблачные цены на провиант, то чуть не расплакалась от горечи. Столько лет труда и впустую! Хорошо, что Пита знали многие, а Оливия… Плохо так говорить, но то, что Оливия Беккер погибла практически в самом начале, не очерняло репутацию второго трибута Двенадцатого и помогло отнестись к нему без порицаний. Он ничего не успел бы сделать. Никак ее защитить. Все произошло быстро. И потому Мелларку пришли на помощь многие. Вскладчину нам удалось хоть как-то ему подсобить. Совсем чуть-чуть, но на Арене любая ветка или даже камень может спасти жизнь. Что уж говорить о хлебе? Почему он задал такой странный вопрос? Мне легче? Думает, я решила заплатить по счетам. Только знает ли он, чего это стоило всему дистрикту? Неравноценная расплата. Глупый вопрос! Мальчишеский. Я не стану тешить его эго, если он решил, что таким способом я хотела о себе напомнить. Правильно, что сбежала. Я не напоминала о себе. Нас ничего не связывает. — Китнисс? Я будто очнулась ото сна и только сейчас поняла, что стою на пороге дома в проеме двери и молча думаю, смотря в одну точку. Прим хлопала глазами, вглядываясь в мое лицо, и вопросительно сдвинула брови. — Все в порядке? — спросила девочка. — Да, — я закрыла за собой дверь и не разувшись подошла к столу, на котором уже стоял небольшой ужин. Сестра уже сбегала, купила немного продуктов, поэтому сейчас на трех тарелках аккуратно были разложены печеные картофелины, и в центре стояла вазочка протертых ягод с сахаром. В общем, я села за стол, а мама приготовила нам чай. Ужин прошел в бессмысленных разговорах и моих тяжких раздумьях. Никто не говорил про возвращение Пита, и я была благодарна своей семье за такую тактичность, но пока я замаривала червячка, меня все крутило в водовороте мыслей и, смотря на хлеб, который Прим макала в сладкую пасту, становилось еще хуже. Не знаю почему. Хлеб? Да сколько можно! Что изменилось с его отъезда? В какой момент я стала такая потерянная? Как только все было съедено, а разговоры смолкли, я ушла в комнату и плюхнулась на кровать в одежде, накрываясь колючим одеялом и проваливаясь в забвение. Хотелось отдохнуть. Скинуть с себя ярмо переживаний. Оставить эти происшествия во вчерашнем дне. Вернуть себе свою жизнь. Больше не думать о Пите Мелларке и его глупых вопросах.