Излом твоего плеча

Пока я думала, мы уже добрались до здания госпиталя, больше похожего на кое-как облагороженный металлургический завод, и вошли внутрь. Я здесь бываю не так часто. Если не сказать совсем редко. Но тут никогда ничего не меняется. Девушка записывает твою фамилию в толстую тетрадь, отмечая время прибытия, тебе отдают серый фартук и шапочку, а дальше ты помогаешь чем можешь по приказу старшей медсестры, которая слишком часто заставляет тебя делать одно и то же по нескольку раз из-за своего почтенного возраста, перерастающего в склероз. Откуда я знаю? Один раз помогала маме. Но тогда семилетней Прим было куда более интересно в больнице, чем мне. Я выносила утки и меняла клеенки под пациентами, когда как сестра выполняла намного более тонкие и сложные процедуры, от которых меня воротило больше, чем от плавающего дерьма в железной ванночке. — Твои палаты с седьмой по девятую. Там по четыре человека. Всем градусники под мышку на десять минут и каждому выпить как минимум стакан воды. Следи только, чтобы пили, а вечером я выдам микстуры. Надо заставить вымывать из себя заразу даже тех, кто бравадится, что совершенно здоров. Из под роговых очков на меня взирал тяжелый взгляд главной медсестры, и, заметив мое замешательство, женщина добавила: — Китнисс, так? Градусники в ординаторской. Вода в колонке на улице. Бутылки на выходе. Стаканы у них рядом с койками. Я выдохнула и кивнула, завязывая на спине фартук и направляясь в ординаторскую. Взяла градусники, захватила полупустую бутылку воды и пошла по коридору к своим палатам. Открыла седьмую. Зашла внутрь, и в нос сразу же ударил запах мужского пота. Вот грязнули. — Медсестра, я умираю, — моментально простонал какой-то парень на койке рядом с окном, и ему театрально вторили остальные: — Меня спасет только поцелуй любви. — Медсестра, послушайте, как бьется мое сердце. Вот говнюки! Молча и не поднимая на ребят глаз, я воткнула каждому градусник подмышку и налила воды, заставляя все выпить при мне. Парни переглядывались, но все выполнили. А я узнавала в их лицах сыновей торговцев. Так вот кому все же выделили места в госпитале... Тем, у кого были деньги. И Пит еще подсобил. Но медсестры ведь навещают и Шлак? Значит, не все так плохо. Эти бедолаги, вроде, выглядят вполне здоровыми. Хотя они тоже потные, и у каждого полопались в глазах капилляры от постоянной тошноты. Лучше бы за Гейлом ухаживала, честное слово. В остальных палатах картина была немного иной. Там лежали другие мальчики. Из бедных семей. А контраст между их самочувствием и самочувствием ребят палаты номер семь, был велик, словно от положения зависело здоровье. Хотя так и было. Бедняки были измотаны и в разы менее сыты. Потому сейчас они лежали отвернувшись к стенам, и их бил мелкий озноб. Один парень из класса Гейла даже выдирал у себя с головы волосы в бреду. Я чисто интуитивно стала поглаживать его по спине, и, вроде бы, он расслабился, но потом снова стиснул кулаки, зажимая между пальцев черные прядки, и потянул их, жмурясь от боли. — Тише. Засыпай, — я прошлась ладонью по выступающему позвоночнику юноши, и у него с губ слетел тяжелый вздох. — Все хорошо. Скоро все пройдет. Парень отрицательно замотал головой и еще больше свернулся в комок. Будто боялся. Что же ему снится, что у него даже костяшки пальцев белеют от напряжения? Кажется, Деон. Так его звали. Я не знаю его, но часто видела на соревнованиях по бегу. Жалко. Мне было их нестерпимо жалко. Кучка молодых парнишек, и так столкнувшихся с тяжбами жизни, сейчас лежали совершенно отрешенные и брошенные. Впрочем, я ошибалась. Девочки в фартуках сновали по коридору туда-сюда и периодически заглядывали в палаты, чтобы посмотреть, все ли хорошо, а когда замечали кого-нибудь, кому было особенно туго, то садились на край кровати и начинали с ним беседовать. Гладить. Держать за руку. Клали мокрые тряпочки на лоб больного и старались подбодрить, чем могли. Я тоже пыталась подражать им, хотя совсем не понимала смысла. Они ведь даже не осознают, что рядом с ними кто-то есть. Но по спокойному дыханию Деона я поняла, что осознают. Порой нам всем не хватает простой человеческой ласки. Ни к чему не обязывающей. Маминых рук. Папиных советов. Возможно, просто внимания со стороны. Даже в бреду. Во сне. В месте, где это кажется абсурдом. Просто услышать, что все будет хорошо, и получить каплю тепла от другого человека. Пускай и не знакомого. Что ж. Это меньшее, чем я располагаю. В седьмую палату я больше не заходила. Мне было там не по себе. Тем более тамошним обитателям не сильно нужна была поддержка, скорее повод повеселиться, а мне было не до веселья. Мне дали указания стирать простыни и наволочки, потом мыть пол, дальше выносить пресловутые ночные горшки и утки. Я не брезговала. Кто-то же должен этим заниматься? А я, в отличии от большинства девушек, совсем не воротила нос от того, что естественно. В таких заботах прошел целый день, и когда младших отпустили домой, включая мою сестру, нас все же попросили остаться до утра, чтобы заменить вчерашних медсестер на постах и дать им отдохнуть. В очередной раз вымывая шваброй плинтуса коридора уже видавшей виды половой тряпкой, я услышала мужской крик и, оставив все дела, подошла к палате, из которой он доносился. Трое ребят уже тормошили товарища, которого мучили ночные кошмары, но он не приходил в себя, а когда все увидели меня, то отступили на шаг, смотря на мой силуэт с надеждой. Им же не объяснить, что я не врач, а всего лишь поломойка в шапочке медсестры? Но увидев, кто кричит на кровати, я перепугалась еще больше, чем от мысли, что на меня зря надеются. Вилл. Это был брат Пита. Даже со спины не спутаю... Я побежала к койке и попыталась заглянуть в лицо парню, но увидела лишь край уха. Все остальное он закрывал ладонями. — Вилл, — позвала я. Ответа не последовало. — Вилл, очнись! Что я делаю? Это же бесполезно. Есть один способ. Совсем не медицинский, но выводит из сна моментально. Надо мной так шутила Прим иногда. Я просунула руку к лицу парня и зажала ему нос. Он замер. Перестал дышать. Еще пару секунд молчал и не дергался, а потом подпрыгнул на месте, открывая глаза и хватая ртом воздух. — Что? — метался глазами по комнате Вилл. — Что за черт? Я увидела полный стакан у него на прикроватной тумбе и протянула парню. Парень схватился за стакан и трясущимися руками приложил его к губам. Он будто не пил целую вечность. Осушил все до дна за секунды и только потом вгляделся в мои черты. — Кит... Китнисс? — Ты в порядке? — Где Талия? Что ты здесь делаешь? — Помогаю, — пожала я плечами. — Ты кричал... — Я просто… Тут вроде другая девушка на обходе? — Мне только полы мыть доверяют, — засмеялась я, и парень тоже улыбнулся, становясь похожим на Пита. Я даже дернулась от этого сравнения. Все трое, как под копирку. Хотя нет. Есть различия. Огромные. Вилл, казалось, окончательно пришел в себя после сна, вроде понимая происходящее. А потом даже решил пошутить: — Ты не подумай. Я тебя тоже рад видеть, просто не каждый день будят красивые девушки. Я смутилась, но в темноте вряд ли было заметно румянец на моих щеках, потом посмотрела вокруг и убедилась, что соседи Вилла по палате уже улеглись на свои места. Присела на край кровати. — Ты помнишь что-нибудь? Гейл говорит, что вы были в самом эпицентре прорыва ядовитого газа. — Это была не авария. Мои брови поползли вверх и мне потребовалось несколько минут, прежде чем попытаться сформулировать правильный вопрос, но не успела я открыть рта, как Вилл приложил палец к губам, призывая меня к тишине. Парень напряженно зашептал: — Под землей есть целые ответвления шахт, где кипит работа. А есть уже давно истерзанные уголки пород, которые оставили, как наглядное пособие для школьников. Обычно туда складывают всякий хлам и прочее. Никто бы не заметил среди этого мусора то, что заметил я. Я просто слишком долго ждал этого через экран телевизора, чтобы упустить из виду. Помнишь цилиндры, в которых доставляют подарки на арену? Я нервно кивнула, зажевывая щеку от волнения. Питу прилетело всего лишь два таких. — Один из них там и стоял. И он открылся, стоило мне подойти ближе. Подарок от Капитолия. От спонсоров цепей, что теперь набросили на победителя. Они не хотели ничьей смерти. Хотели припугнуть. Не нас. Его. Чем же он их так прогневал? В моей голове мелькали события происходившие до Арены, на ней и после нее. На интервью Пит ничего особенного не говорил, а даже наоборот — казался достаточно незаметным. На параде трибутов не выделялся. На Арене про него показывали только отрывки, которые никто и никак не мог расценить как кадры, снятые о будущем победителе. Его выигрыш был случайностью. Что же было после? Его доставили в больницу. Вылечили. Но он и правда задержался намного дольше положенного в столице. Может быть, дело в этом? Его что-то там задержало? Или чего ожидать от государства, которое убивает детей на глазах у всего честного народа без суда и следствия? Они посадили его на короткий поводок? А он упирается? И вот итог. Надавили на самое больное. На семью. — Китнисс, — снова начал Вилл, прерывая мой мозговой штурм. — За день до инцидента нам звонили из президентского дворца. Поздравляли с победой и благодарили родителей за прекрасного сына. Даже прислали в пекарню новые печи. — Я бы на твоем месте к ним не прикасалась. И никому бы не рассказывала всего этого. Парень грустно свесил голову, а я с ним попрощалась и обещала позвать к следующему его пробуждению медсестру Талию. Это его приободрило, конечно, но со мной дела обстояли похуже. То, что я услышала от Вилла заставило меня даже рвано дышать. Возможно, это были лишь галлюцинации парня, а возможно, все мои размышления насчет победителя игр всегда бродили недалеко от истины. Благодарили за сына! Прямо завуалированная просьба сделать его достойным похвалы и после победы.

***

Рассвет застал мое сознание врасплох. Меня уже отпустили из госпиталя, и я шла домой, понимая, что целый день на ногах не должен сказаться на утренней охоте, и нужно пересилить себя, подстрелив хоть что-нибудь съестное. Или у меня есть немного денег. Можно купить еды. Отнести Хейзел и домой – и на боковую. Нет. Я уже привыкла к недосыпу. Нужно продержаться до вечера, а потом уже отсыпаться. Иначе собью себе весь режим. И пропущу отъезд Пита... Дома я застала Прим уже спящую в обнимку с одеялом, а маму — уснувшую прямо в кресле около окна. Будить ее не стала. Укрыла ей ноги пледом и, сменив футболку, помчалась в лес ради вкусного обеда. Лук привычно лежал в расщелине трухлявого дерева вместе с колчаном и пакетом перьев. Я лишь обтерла руки о землю, чтобы замаскировать запах медикаментов и моющих средств с ладоней, и забралась поглубже в лес. Животные и птицы не гуляют сами по себе вблизи периметра города. Они могут невзначай забежать сюда, растерявшись, а моя задача уследить именно этот момент. Иногда бывает, что ты приходишь с пустыми руками много дней, и тогда спасают только коренья, ягоды, грибы и мелкие пушные грызуны типа еврашек и белок. Мне кажется, этот день был именно таковым. Тишина. Никого. Даже пения птиц не слышно. Мои ноги уже затекли от сидения на корточках, а из-за недостатка смены звуков и обстановки в целом — сознание начинало засыпать. Казалось, что я уже торможу как старая кинопленка и буквально из последних сил заставляю себя не закрывать глаза. Сзади шаркнула ветка, и это моментально вывело меня из анабиоза. Я резко развернулась, натягивая тетиву, и наконечник стрелы нацелился на свою жертву. Это был Пит. В лесу. За забором. Это невозможно. Как это? Не может быть. Парень поднял ладони, показывая, что безоружен, и хотел было сделать шаг в моем направлении, но я почему-то перепугалась. — Не подходи, — гаркнула я. Не знаю, что мной в тот момент двигало, но это было так необычно. После того, как я увидела Пита, беседующего с мэром, и после слов Вилла я смотрела на победителя другими глазами. Вдруг он заодно с государством? Они его обеспечивают и чествуют. Должны же они попросить что-то взамен? Шпионит? Он один? Что делать, если нет? — Китнисс, — спокойным тоном произнес сын пекаря, смотря на то, как я металась взглядом по окружающему пространству в поисках путей отступления. — Это всего лишь я. — Я видела в твоем доме мэра. И миротворцев. И я была у твоего брата в больнице. Знаешь, что он сказал? Что ты причастен к аварии в шахте. Что тебя, возможно, хотят сделать истинным победителем и скоро выдрессируют так, что станешь шелковым и выдашь меня государству с потрохами. Вместе со всеми, кто неугодно пытается нарушить правила. Я верю в это? — Я не предатель. — Понравилась слава? Остановись. Что ты несешь... — Китнисс, — парень поджал губы. — Что ты здесь делаешь? — Стреляй. Я опешила и на секунду даже растерялась. — Что, прости? — Застрели меня, и покончим с этим. Сюда, — он показал пальцем на сердце. — Ты… — Да застрели же ты меня! — крикнул парень. — Чего ради тыкать в меня оружием, если не можешь прикончить? Я только успела вздохнуть, как юноша двинулся на меня, а мои дрожащие пальцы сами отпустили тетиву. Стрела полетела в ногу Пита и со звоном отскочила в сторону, врезавшись в ствол морщинистого тополя. Попала в протез. Я туда и целилась, если честно. Или нет? Я, вроде, не сильно натягивала тетиву. Специально. Почему? Блондин остановился, посмотрел на чуть порванную штанину и улыбнулся. — Промахнулась... — Не подходи ко мне со спины. Никогда, — выпалила я. Мелларк убрал с глаз челку и кивнул, как бы соглашаясь с моей просьбой. Хотя, какая просьба? Рявкнула на него, будто он специально. Сама уснула и потеряла бдительность. — Я уезжаю в Тур. Сегодня. — Я знаю. Вдруг лицо парня поменялось и из насмешливого превратилось в грустное. Он медленно сделал еще пару шагов и оказался совсем рядом. Нас разделял буквально сантиметр. Пит чуть нагнулся, и мое ухо обдало горячим дыханием. Вдохнул. Выдохнул. Опять вдохнул. Что он делает? Я впала в ступор. Не убегала, хотя понимала, что стоит. Просто стояла и ждала чего-то. И этим чем-то оказался голос Пита: — В лесу так тихо, — прошептал он. — В городе так шумно. Но ни там, ни здесь не поют птицы. Любой человек посчитал бы сказанное юношей бредом, но не я. Я знала, о чем он говорит мне. Птицы не поют в городе, потому что прямо над нашими головами протянуты электрические провода, и они создают помехи своим жужжанием. Радиоволны заставляют всю живность вести себя тихо при включении. Животные чуют опасность. Присутствие чего-то незримого. А значит и в лесу теперь не безопасно. Они установили прослушку? Узнали, что мы охотимся? Да это знает весь дистрикт, и при желании любой из тех, кому я продаю дичь, расколется, надави миротворцы немного на его драгоценную безопасность. Я ведь и миротворцам продаю свежее парное мясо. — Я не откажусь от охоты, — пробубнила я в плечо стоящего вплотную победителя. — Они тоже. У меня на секунду пульс оборвался после этих слов, а по телу пробежали мурашки. Если подумать, то эта информация перечеркивает все мое будущее. Мы погибнем без возможности добывать пропитание. Он предупреждает меня? Зачем? Почему сейчас? Пит снова втянул носом запах моих волос, а его кулаки сжались. Он стоял так близко, что и я чувствовала его запах. И тепло его тела через свитер. И кажется, слышала, как стучит его сердце. — Я пришел, чтобы попросить тебя больше никогда не подходить ко мне. Не разговаривать со мной. Не заботиться обо мне, даже из жалости. Ты будешь жить, как жила. Никто вас не тронет. Я больше не стану искать с тобой встреч. Ты и не заметишь моего отсутствия в своей жизни. Прости меня, если сможешь. Он будто прошелся кончиком носа по моей макушке, а потом стал уходить прочь, но я вдруг одернула его за край свитера и развернула. — Что с тобой происходит? — Выбор, Китнисс. Мы все его делаем. — И что же ты выбрал? — Тебя... Моя рука соскользнула с мягкой ткани, а от лица отлила кровь. Что он говорит такое? — Я, — начал Пит и сжался, как перед прыжком в холодную воду, осматриваясь по сторонам. — Мне, — закусил он губу. — Этого они не получат. Парень одним движением оказался передо мной, и я почувствовала его шершавые теплые ладони на своих щеках. А на мои губы опустился легкий поцелуй. Словно невзначай брошенный, но, как мне показалось, отчаянный. Ревностный. Но такой невесомый... Пит даже скулы мои гладил лишь подушечками пальцев. Осторожно. Чтобы не напугать меня? Дрожал-то он. Он целует меня? Я не отталкиваю? Как так получилось? Что же это... Не было понятно, в какой именно момент Пит ушел, оставив меня одну. Не было понятно, что он пробормотал в свое оправдание. Я услышала только просьбы пообещать ему больше никогда не вспоминать ничего из случившегося, и я кивнула, словно находясь под гипнозом. Мне было не до раздумий над его просьбами. Мне было совсем не до того, чтобы осознавать, что я вру юноше. Мне было не до чего. Из ступора меня вывело только стрекотание вечерних цикад и осознание, что мой поезд ушел...