Излом твоего плеча

Еле живой и абсолютно голый лес надхрустывал корявыми узловатыми ветками так, что казалось ты сидишь на дне какой-то трубы, от стенок которой отдаётся эхом завывание ветра. Небо поддернуло яркими вспышками первых солнечных лучей рассвета, а промерзшая корочка на земле стала едва заметно лопаться от изменения температуры. Я слышала много всего. Свое дыхание, срывавшееся с потрескавшихся губ белесой дымкой. То, как шаль трется о куртку в местах соприкосновения со швами. Стук капель с крон тополей о стаявший и спрессованный в твердый наст снег. Даже то, как косточки в моей руке елозили под кожей. Но не единого намека на кого-то съедобного на целую милю вокруг. Ни хлопанья крыльев. Ни скрежета когтей о кору дерева. Ни шелеста. Ни голоса. Вакуум и стоявшие перед глазами пустые столы, за которыми сидит твоя бледная, измученная этой жизнью, семья. Этой зимой доставки в Двенадцатый дополнительного продовольствия не случилось. Даже если бы ты стал умолять отправить тебя на игры прямо сейчас — сделать ничего было нельзя. Дичи нет. Денег нет. Нет ни дня за всю неделю, который я не провела бы в лесу. Мы с Гейлом оставили все свои соревнования в прошлом и поделили территорию, на которой уже не первые сутки безрезультатно охотились. Точнее, просто-напросто мозолили задницы. Все мудреные силки моего друга потерпели сокрушительный провал и за несколько недель принесли нам только тощего сурка и непригодную для употребления в пищу крысу. Грешным делом я уже подумала, что это такой способ нас извести, и вместо того, чтобы наказывать за охоту публично, правительство, узнав о наших нарушениях, решило разогнать всю живность и посмотреть, как медленно наши желудки съедят сами себя. Но я быстро отмела эти мысли. Мы слишком мелкая рыба в этом пруду, чтобы еще так сильно стараться. Хотя, возможно, это сделали не для нас. А для тех, кто еще останавливается в этих лесах... — Это бесполезно... — я развернулась на шепот и увидела Хоторна, вяло плетущегося к месту моей отсидки. Он дошел, опустился рядом и уткнулся лбом мне в плечо, давя в себе порывы нажаловаться на судьбу-злодейку. Я лишь прошлась ладошкой по его темным спутанным волосам, утешая, и запахнула ему воротник плотнее, а то шея парня была уже жутко обветренная. — Пози не пошла в школу. У нее сил нет с кровати встать. Играет под одеялом. Я бы хотела им чем-нибудь помочь, если бы могла, но у нас у самих дома из еды только кипяток уже не первые сутки. Это только кажется простым на первый взгляд — продержаться без еды какое-то время, но когда ты годами измучен мыслями только о еде, то когда она кончается, становится паршиво, буквально за секунды. И уже на ногах не стоишь. И голова кругом. И хочется спать и не просыпаться... — Все! — закипела я, поднимаясь и скидывая руку парня со своих плеч, чтобы тот поднялся. Гейл выпрямился и непонимающе посмотрел на меня, сжимающую кулаки и мысленно ругающую себя последними отборными ругательствами, на которые я только была способна. Почему? У меня был запасной план, но он был настолько гадким, что от него становилось не по себе... — Кис-кис, ты чего? — Если бы я тебе сказала, что есть способ добыть еду, ты бы согласился, несмотря на количество правил, которые он нарушает? — Конечно. Я выдохнула клубы пара и пошла на выход из леса. Друг с секунду мялся, а потом все же последовал за мной, на ходу успевая снять с меня колчан и лук, чтобы спрятать их в дупле трухлявого дерева. Хоторн ненавязчивый. Это хорошая черта. Он не стал задавать лишних вопросов, даже когда мы стали подбираться к Деревне Победителей, но даже у него нервы сдали, когда я подвела нас дворами к коттеджу Мелларка и достала из кармана ключ. — Это что еще за новость? Игнорируя любые расспросы и оглядываясь, чтобы проверить аллею на отсутствие миротворцев, я открыла дверной замок и запустила нас внутрь дома, захлопывая за спиной ничего не понимающего охотника створку. Разулась. Прошла к кухне. Начала открывать ящики гарнитуры и даже улыбнулась видя крупы, галеты, сушеные фрукты, чай и даже все необходимые ингредиенты для выпечки, которые я решила не трогать. Не прикасаться к святому, так сказать. Старалась сильно не задумываться над тем, что я ворую, и о том что придется это как-нибудь рано или поздно все объяснять. Но я сетовала на понимание Мелларка. На то, что он сыт и, возможно, ему наша вылазка ничего не будет стоить. Только мне. Только моя гордость отныне задета раз и навсегда. — Китнисс, я не вор, — решил поиграть в благородство Гейл, а я обернулась. — Прости, но засунь себе свое мнение куда поглубже и помоги мне, иначе, не ровен час, и своими же честолюбивыми руками похоронишь наших младших. Парню не пришлось долго взвешивать свои решения. Он скинул ботинки и подбежал к кухонному столу, на котором уже валялись пакеты с пайком, начиная их рассовывать по карманам. — Ты мне объяснишь? — Нет, — рявкнула я, швыряя на стол солонину. — Ну, что же, — похлопал себя по надутой куртке друг. — Смотри, какая конспирация... Он сделал несколько широких шагов, и тишину нарушил шелест упаковок друг о друга. Я даже засмеялась и указала пальцем на вешалку в коридоре, на которой висел рюкзак. — Возьми его. Скинешь, если увидишь солдат. Тебе большую часть, а я так справлюсь. Парень быстро, будто и правда нас в любую секунду могут поймать, снял портфель и, дойдя до стола, расстегнул молнию, вываливая из него все содержимое. Я интуитивно бросила на эти вещи взгляд. Листы бумаги и карандаши. Точнее, это не просто листы, а рисунки... — Ого, — вздернул бровь охотник и стал перебирать наброски. — Неплохо. Китнисс, ты тут тоже есть. И я... Я наскоро запихнула кулек печенья себе за пазуху и подошла посмотреть на то, о чем говорит друг. Это были небольшие эскизы и зарисовки из жизни дистрикта. Старички, дети, пейзажи, несколько корявых набросков отдельных частей тела и мы с Гейлом, сидящие на большом заваленном дереве на заднем дворе школы. Я улыбалась, а охотник вертел в руках сорванный одуванчик. От рисунка веяло такой теплотой, такой безмятежностью... Хоторн взял в руки карандаш и, не удержавшись, небольшими штрихами подрисовал мне усы. — Сотри! — Это тебе за то, что стала от меня все скрывать. У обманщиков и врунов всегда растут густые, пышные усики... Он говорил про детскую сказку об усатом Пюпе Тори, который чем больше врал, тем больше у нее отрастала растительность под носом, и, в конечном итоге, усы выросли такими длинными, что прохожие стали об них спотыкаться и падать. Мораль сей басни в том, что твоя ложь всегда оказывает влияние на других, и рано или поздно от тебя отвернутся даже самые близкие, потому что будут не в состоянии рассмотреть за шевелюрой вранья тебя самого. — Ну и пожалуйста. Я всегда говорю тебе правду, просто это все, — я показала рукой на пространство вокруг. — Случайное стечение обстоятельств. Скажи мне спасибо и пошли отсюда. Гейл спрятал всю поклажу в рюкзак и, перевесив его через плечо, наклонился ко мне и щелкнул по носу. — Спасибо. Только что мне сказать матери? Что я подстрелил пакетик сушеных абрикосов? — Хейзел не станет задавать глупых вопросов. Эта черта характера досталась тебе в меньшей степени. Парень фыркнул и пошел обуваться, а я все же взяла в руки карандаш и написала на уголке извинительную записку. А потом подрисовала Хоторну брови домиком и, оставив все на столе, направилась к выходу. С этого момента моя совесть истово вгрызалась в мои внутренности и постоянно напоминала о себе, стоило мне увидеть румянец на щеках сестры. Моя мама тоже не спросила, откуда я притащила полные карманы добра, а Прим так вообще по-моему все поняла по капитолийским ярким надписям на упаковках. Но, если честно, жить стало веселее. Запасов Пита хватило на полторы недели, а потом снег стал сходить, и живность вновь появилась в лесу, сбрасывая с моих плеч необходимость возвращаться в дом Мелларка. Я со страхом ожидала возращения победителя и решала для себя, пойду ли я после этого всего его встречать. Или вообще, хватит ли мне смелости с ним заговорить? Ведь это унизительно, оправдываться перед тем, в чьем доме ты безнаказанно шарила. Я гадала, не сдаст ли он меня? Не знает ли столица о том, что я дважды побывала там, куда мне запрещено соваться, ведь везде могли быть камеры... Но вроде все шло нормально. В дом никто не ломился. Меня никто не трогал.

***

В один из ничем непримечательных майских дней я столкнулась в коридоре школы с Виллом, несущемся на всех парах с какими-то документами, и когда парень чуть было не влетел в меня, то я с ловкостью, присущей камышовой кошке, в секунду обогнула тело, поддающееся инерциальной скорости, и оказалась вне зоны поражения. Парень затормозил только через несколько шагов и развернулся, испуганно глядя на мой притаившийся у стенки силуэт. — Китнисс, — проговорил он. — Прости. Не задел? — Нет, — улыбнулась я, на что тоже получила улыбку и ямочки на щеках парня. — Я тут просто... — он глянул на листки в руках. — Экзамены. Хорошо, что не забрали ребят раньше в шахты, да? Лишили бы нас всего этого веселья... — Это точно. Как твое самочувствие? — Да отлично, — он хотел скорее всего почесать затылок, но стопка стала рассыпаться, и парень все снова сгреб перед собой, обнимая, как спасательный круг. — Вот черт. — Беги уже, а то не донесешь. — Ладно, я... Потом поболтаем. Прости еще раз. И это... С прошедшим. Мне Пит сказал. — Пит? — Да, он вернулся. Ты не в курсе? Опять прогуливает? — нахмурился парень. Я пожала плечами, потому что не видела его в классе, но не знала, надо ли говорить об этом. Вилл еще что-то пробормотал и снова пустился бегом в конец коридора, по пути стараясь не отпустить от себя экзаменационные листки. А у меня закололо в подушечках пальцев от того, что никто и словом не обмолвился о возвращении победителя. Значит, он сидит дома и не высовывается. И уже знает о том, что я натворила. И, возможно, разочарован. И мы опять вернулись к тому, с чего мы начали. Я сижу голодная и вшивая в грязной луже, а он смотрит на меня, как на дерьмо. Хотя, на самом деле все произошло немного иначе. Мелларк появился в школе через несколько суток и вообще старался не смотреть ни на кого, проходя в класс, ведь его и так встречали не слишком радушно. Все шептались, ученики перебрасывались взглядами и тыкали в него пальцем, а когда он вровень со мной в аудиторию к мистеру Адаму, то и учитель наградил его хмурым видом, едва кивнув на свободное место. Пит сел за парту и достал пару разлинованных листков из кармана вместе с карандашом, а у меня щеки загорелись от стыда, ведь мы так и не вернули его рюкзак на место. Из кармана достал. Специально же! Показушничает! Люсинда Ашорли, сидевшая рядом, невзначай шепнула мне на ухо, что от победителя пахнет шибко по-капитолийский, а я втянула носом вкусный аромат, шлейфом окутавший соседнюю парту. Что-то вроде роз? Или нет? Какие-то цветы. — Безопасность при вспышках эпидемии... — громогласно объявил темнокожий учитель подходя к доске. — История знает множество случаев, когда обычная простуда уносила жизни сотни людей, но также существует довольно длинный список инфекций, способных отнять у вас будущее за несколько суток, а то и часов. Некоторые из них не несут за собой летальный исход, а только забирают ваш рассудок или, к примеру, способность двигаться. Самым распространенным явлением считается энцефалитный клещ, который как раз через месяц вступит в опасную фазу созревания. Но мы сегодня поговорим о масштабных проблемах. Кто-нибудь может назвать хоть одну? Руку подняла бессменная отличница Мадж Андерси, и мистер Адаму одобрительно качнул головой. — Сыпной тиф, малярия, туляремия, чума... — Голодные Игры, — позлорадствовал Вало, у которого этой зимой скончалась мать от обыкновенной загноившейся ссадины. — И то, чем кормят в приюте. Учитель не стал это комментировать. Только поджал губы и уткнулся глазами в исписанную тетрадь перед собой. — В общем, первое, что нужно делать во время вспышки эпидемии — локализовать территорию для предотвращения ее распространения. Это называют режимом карантина. Знаете, откуда взялось это слово? Несколько особо внимательно слушавших ребят замотали головами, и мистер Адаму потер лоб. — Это слово пришло к нам из древних времен, и образованно оно из нескольких корней иностранного языка, который сейчас уже не используется. Карантин — означает цифру "сорок". Ровно столько дней выстаивали пришедшие торговые суда в порту, прежде чем матросам разрешали спуститься с трапа, ведь именно столько дней нужно бубонной чуме, чтобы развить папулы и дать знать городу о зараженных на борту. Я краем глаза заметила, что Пит начал рисовать завитушки карандашом на руке, но учитель отвлек меня от наблюдения за парнем. — Эвердин, твоя сестра ходит на факультативы по биологии. Она рассказывала тебе, как называется усиление медицинского наблюдения за больным? — Нет. — Режим обсервации. Запишите себе. Это следующий шаг... Мужчина начал долго и нудно рассказывать про ограничение транзитного выезда на изолированную территорию и о том, какими домашними средствами можно производить профилактику некоторых болячек, к примеру, вытравливание крыс, переносящих блох, или употребление в пищу чеснока, помогающего иммунитету сопротивляться к некоторым заболеваниям. Я слушала в пол уха, а в какой-то момент совсем выпала из обсуждения, смотря боковым зрением на то, как Пит внимательно за мной наблюдает. За мной. Прямо глаз не сводит. Это не могло долго продолжаться, и я все же развернулась, на что получила самую неожиданную вещь из всех возможных. Парень с абсолютно непроницаемым видом и наисерьезнейшим выражением лица поднял руку к носу, выставив вперед указательный палец, который приложил к верхней губе. И я увидела, что он нарисовал на пальце усы. Такие же, как Гейл подрисовал мне на нашем портрете! Черные усы! Потребовалось несколько вдохов, чтобы не засмеяться в голос, и я моментально отвернулась, стараясь думать о чем-нибудь кроме карандашной растительности на лице Мелларка, но не могла. Мельком глянув на Пита, я первый раз за много лет увидела его искреннюю улыбку. Даже приметила, как его плечи облегченно опустились, а челка съехала на лоб, и он даже не думал ее поправлять. Он рисовал брови на пальцах...