Излом твоего плеча

— О чем думаешь? — вывел меня из ступора голос сестры, которая что-то усердно перечитывала в своих исписанных тетрадках. Я прокрутила между ладоней жемчужину уже который раз и засунула ее обратно в карман, где бережно ютился металлический ключик от коттеджа Мелларка. — Мама сегодня допоздна? — Нет, придет, как только разберется с малышней в госпитале. — Это так нелепо, — пробормотала я себе под нос. — Ты о чем? — Заводить детей. Прим отложила записи на тумбочку и, натянув огромный свитер отца до самых колен, добежала до моей кровати и плюхнулась рядом, с интересом заглядывая в мое лицо. Даже после сотни стирок папина одежда пахла хвойным лесом, и я тоже очень любила надевать его старые футболки или рубашки. Они всегда по-особенному грели и сохраняли хотя бы мизерное чувство безопасности. Напялишь на себя его кофту как палатку и чувствуешь, будто тебя обнимают родные руки, уберегая от всех несчастий и бед. После его смерти я даже спала с охотничьей курткой папы в обнимку. Не могла отпустить. Не готова была принять факт его кончины. Да я и сейчас не до конца уверенна, что он больше никогда не постучится в дверь... — Китнисс, ты можешь поговорить со мной, — Прим сдувает с лица выпавшую из пучка прядку, но получается из рук вон плохо, поэтому я помогаю, подтыкая непослушный локон под резинку. — О чем? Сестра устало вздыхает и потирает глаза, под которыми залегли тёмные синяки от недосыпа и переживаний за экзамены. — Ладно, я объясню, как это делается у людей. У меня есть в классе девочка. Ее зовут Кора Новак, дочь помощника мэра Андерси. В общем, она не первый год пытается сделать вид, будто ее положение чем-то отличается от моего. Это меня не особенно напрягает, но иногда бывает слегка обидно, ведь я точно так же стараюсь учиться и никогда не хожу грязная и вшивая, как она обо мне отзывается... Тебе не жить, Кора Новак. — Почему ты не рассказала раньше? Прямо так и говорит? Грязная и вшивая? — Только не нужно за меня заступаться, ведь я вполне способно сама за себя постоять. Просто делюсь с тобой и прошу от тебя того же. Попробуй. Давай. Эта черта характера всегда меня настораживала в Прим. Она выглядит так, будто жизнь ее устраивает. Откуда только эта прорва оптимизма? — Я не знаю... Я... — у меня будто язык присох к небу при мысли о том, что придется сейчас кому-то, кроме себя, признаться в мыслях о Пите Мелларке. — Ты же понимаешь, что это для меня всегда было тяжело? — Ты до сих пор с ним не поговорила? Боже, Китнисс! — возмущается мой утенок, и мне кажется это даже забавным. Морщит нос, поджимает в недовольстве губы, неровен час и упрется руками в бока, начиная причитать и поучать меня уму-разуму. — Почему ты вообще решила, что это важно? Прим встает с кровати и направляется в комнату, а потом возвращается протягивая мне куртку и ботинки. — Отец всегда говорил, что нужно начинать с себя, а потом уже спрашивать с остальных. И даже если это не так, то ты не посмеешь уничтожить одно из немногих моих детских воспоминаний о нем. Спорить было не то чтобы бесполезно. Спорить было незачем, и я начала обуваться под пристальным взглядом светловолосой девчушки, которая сейчас была совершенно права. Хотя, почему сейчас? Думаю, будь я хотя бы на унцию такой же сообразительной, как она, то мне бы не потребовалось столько времени для размышлений, и я бы уже давным-давно ходила без груды камней на сердце. Поговорить с ним? С подачки сестры это выглядело даже просто. Или меня надо бесконечно пихать под зад, чтобы сдвинуть с места? — Застегнись, — приказал мне ребенок, и я послушно просунула все петли в крючки, лишь бы она сейчас не поставила меня в угол за плохое поведение. — Одну буханку серого хлеба, пожалуйста. Девочка просовывает мне в ладонь монетку, а я удивленно на нее смотрю, не понимая, откуда у сестры такое богатства. — Леди снова дает молоко. Леди — это коза, подаренная мной сестренке после того, как мы с Гейлом подстрелили несколько лет назад молодого сохатого с ветвистыми рожками. С вырученных денег я искала что-нибудь стоящее для Прим и в итоге нашла тощую козочку, больную до безобразия и явственно нуждающуюся в семье. Не знаю, что мной в тот момент двигало, но когда я опомнилась, моя сестренка уже укрывала животинку перинкой и рассказывала ей на ночь сказки. Если честно, то я думала, что Леди уже сдохла. Содержать ее на заднем дворе слишком вызывающе, и поэтому около Котла ей выделили небольшой загон, в котором ее зимой не было, поэтому я понятия не имела, пережила она холод или нет, а спрашивать у Прим не стала, чтобы лишний раз не расстраивать. — И быстрее. Комендантский час продлили для несовершеннолетних, — бурчит девочка мне в спину, а я кротко киваю и направляюсь на выход. Выйдя из дома, я поежилась от осознания своего, порой, слишком пренебрежительного отношения к домашним и мерными шагами направилась к пекарне, по пути осматривая жителей и продумывая вступительную речь. Сейчас уже вечерело. До комендантского часа было время, и я была уверенна, что мне его хватит, ведь речь, складывавшая в моей голове, не была слишком длинной. Скорее, сухой и по делу. Извиниться. Объяснить причину вступления на скользкую дорожку преступности. Сказать спасибо за понимание. Мягкие сумерки укрыли дистрикт, превращая и без того серые лица в безликие тени. Шахтеры спешили домой, дети катали по обочине улицы металлическое кольцо от бочки, а седая бабуля плела корзинку из хвороста, не обращая ни на что внимания. У бабушки было слепое бельмо на глазу и практически прозрачные бесцветные волосы, торчащие из под громоздкой шапки. Старость в Двенадцатом — большая редкость и скорее всего возраст этой женщины не настолько велик, как может показаться на первый взгляд. Просто такая жизнь быстро истощает тебя и высушивает. Да и не для кого, если честно, здесь быть красивой. Все же я причесала челку пальцами и выпрямилась, на ходу поправляя одежду и делая себя более-менее опрятной. Белое кирпичное здание пекарни ярким пятном выделялось на фоне других построек, а из его двери выходило несколько человек с большими кульками, упакованными в желтоватую оберточную бумагу. Насколько позволило увидеть мне мое зрение, это была семья владельца забегаловки для городских жителей. Обитатели Шлака туда не ходили никогда, но я любила рассматривать белые скатерти на круглых столиках внутри заведения через стекло и льняные салфетки в вазочках около входа. Скорее всего их кухня не могла себе позволить готовку десертов, поэтому они закупались у Мелларков, а крупный заказ, в свою очередь, значил, что у кого-то из богатеев скоро праздник. Это, наверное, очень здорово — собираться вместе за шикарным столом, есть сладости, разрезать торт, иметь возможность не думать о том, сколько эти глупости стоят. Дойдя до крыльца пекарни, я почувствовала аромат корицы, который буквально ударил мне в нос и заставил невольно улыбнуться. Я люблю корицу. Я никогда ее не ела, но уверена, что она вкусная, раз пахнет так сладко. — Здравствуй, Китнисс, — поздоровался со мной довольный и румяный отец Пита. — Оставь, пожалуйста, дверь открытой, а то я сейчас сгорю. Колокольчик надо мной задорно прозвенел, а я подставила носком ботинка в щель створки небольшой камешек с порога и подошла к стойке, удивляясь тому, что прилавок почти пуст. Только несколько видов крекеров сиротливо лежали в небольших цветных коробочках. — Мне, пожалуйста, одну буханку серого хлеба, — я протянула монетку, а Боб Мелларк нахмурился. — Погоди, я спрошу, будет ли сегодня, — он приоткрыл дверь на кухню, что располагалась за прилавком. — Пит, вы золу вытряхнули? — Уже поставил тесто. Там не хватило? — Нет, Китнисс пришла. Иди сам, — он обернулся ко мне и широко улыбнулся. — Подождешь? Сейчас сделаем тебе горячий. Я как болванчик закачала головой уже заливаясь краской то ли от смущения, то ли от жары. Или от чего-то еще? Пит же вышел из кухни весь взъерошенный и с красной тоненькой полосой на скуле от ожога. Я даже захотела чем-то помочь, но быстро себя одернула. Чем я помогу? Как он вообще умудрился? Он же уже должен жонглировать уметь этим треклятым огнем. — Привет, — парень привычным жестом закинул полотенце на плечо. — Привет. Блондин сложил перед собой руки будто ожидая от меня объяснений, а я, обернувшись, убедилась, что больше в помещении никого, и не стала медлить с уже заранее продуманной речью. — Я хотела сказать тебе большое спасибо за то, что не сердишься, и... Пойми, я бы ни за что не влезла к тебе в дом, если бы не обстоятельства... — Остановись, — голос победителя потяжелел. — Серьезно? Сушеные абрикосы и галеты? Я хоть слово сказал? Не сказал. Ни мне, ни кому бы то ни было еще. — Это унизительно. — Что унизительно? Жить в шикарном доме с камином, когда ты греешься у печи в каком-то бараке? Или, может, смотреть, как у тебя ключицы из ворота выглядывают, когда я набираю вес из-за переедания? Этот список бесконечный... — Когда ты это говоришь, то звучит по-другому, — я сжимала в кармане брюк серебряный ключик, зубчики которого сильно врезались мне в кожу, и решала для себя, стоит ли мне его возвращать прямо сейчас. — Я бы отдал тебе все, что у меня есть, Китнисс, — уже тише сказал Пит, а мне показалось, что мне в сердце ткнули тупой иглой. — Кроме протеза. Прости, но ты его не получишь. Передумала. Ничем мне в сердце не тыкали. — Хочу протез, — усмехнулась я, на что получила красивые ямочки и белозубую улыбку. — Мне его вживили, так что либо резать, либо вместе со мной... Забрать Пита? Это интересно. Можно было бы повесить его на стену как трофей. Или заставить его готовить день и ночь в белом передничке. Или подпирать им дверь. Удобно и престижно. О чем это я? Вроде легче. Он молодец. Исправил ситуацию. Из кухни задом наперед стал выходить светловолосый парень с алюминиевым широким листом, на котором дымились поджарые булочки, и не замечая ничего вокруг, он поставил все свежеприготовленное добро на стол около прилавка, а потом снял прихватки с рук и развернулся, удивленно глядя то на меня, то на брата. Это средний из сыновей, имя которого до сих пор для меня загадка. — Ты снова, что ли, в решетку въехал? — спрашивает парень, осматривая ожог на лице Пита. — Привет, Китнисс. — Привет. — Рик, — беззаботно бросает юноша и тянет мне ладонь для рукопожатия. И когда я дотрагиваюсь до его кожи, то невольно дергаюсь, ведь складывается ощущение, что приложился к печи. Настолько горячо! Рик еще больше усмехается. — Зато мы почти не мерзнем, и с нами всегда тепло. Да, Пит? — Иди уже, — подталкивает Мелларк своего брата в кухню, и только когда за ним закрывается дверь, победитель неловко чешет затылок и виновато пожимает плечами. — Не обращай внимания. — Вы очень похожи. — Чем же? — Не знаю, — честно отвечаю я. — Просто мы с Прим совсем разные даже внешне. Победитель начинает осторожно перекладывать булочки с противня на красочные лотки и попеременно старается поддержать и так с трудом дающийся нам разговор. — Ты похожа на своего отца. Я помню его. Как-то раз я забрел в пролесок рядом с забором и увидел его, собирающим букет полевых цветов. Он пел. Очень красиво. Я помню, как с удивлением обнаружил, что птицы молчат, слушая его голос. А потом услышал, как поешь ты на уроке музыки, и понял, что тоже заткнусь на долгие годы. У тебя тогда было две косички, а не одна. Это был самый длинный монолог из всех, что я слышала из уст Мелларка. Точнее, болтал он на камеру много, но так искренне никогда не вываливал свои впечатления. Две косички, папин голос... Он и правда помнит все это? Я тоже помню многое, и не мало из этого связанно с самим Питом. — А у тебя были смешные красные подтяжки в младших классах и все время испачканные в красках руки, которые оставляли кляксы на партах. Я так злилась на тебя, когда дежурила в классе, и приходилось все это оттирать. Парень замер, уже задвигая лотки под стекло, а потом поднял голубые глаза, внимательно следя за мной. Мне показалось, что его грудь перестала подниматься, будто Пит не дышал. — Ты меня видела? — Всегда... Это чистая правда. Он был очень красивым ребенком. И светлым, как солнышко. Даже в те года, когда мы все изменились, он не растерял самых лучших своих качеств. Даже когда смерть дышала ему в затылок на Арене, он оставался собой. Как такое можно не увидеть? Теперь кажется уже и я разучилась вдыхать воздух легкими. Мы застыли оба, вроде бы сказав важные и простые вещи, но делая все еще хуже. Еще запутанней. Еще сложнее. Словно клубок шерсти, неровный и накрученный узлами. Хотя мне не хотелось убегать. Первый раз в жизни мне хотелось остаться. — Готово, — мистер Мелларк вышел в зал пекарни и протянул мне буханку, завернутую в бумагу, а Пит, отдав ему полотенце, начал стягивать с себя фартук, вопросительно смотря на отца, который кивнул, дав разрешение сыну покинуть рабочее место. — Сейчас, — бросил мне Пит и ушел, видимо, одеваться, а пекарь, улыбаясь краешками губ, стал протирать сверху поверхность прилавка. — Спасибо, — запоздало поблагодарила я мужчину, прижимая к себе похрустывающий горячий сверток. — Тебе спасибо, Китнисс. Скорее всего, это было сказано не про что-то конкретное. Точнее, не про что-то материальное. Не про дичь или ягоды, что я приношу сюда иногда. Даже не про вежливость с моей стороны или то, что я подождала немного, пока хлеб приготовится. Я просто в очередной раз убедилась, что пекарь добрый человек и прекрасно понимает, насколько важно сейчас его сыну находиться рядом с кем-то. Через минуту победитель уже был в куртке и почему-то зимних ботинках, а на выходе он убрал камешек, захлопывая дверь и махая отцу через стекло. Я тоже махнула, но не была до конца уверена, увидел ли он мой прощальный жест. Мы тихо шли в направлении Шлака, уже практически в кромешной тьме, и я собиралась духом, чтобы сказать хоть одно слово, но, возможно, это было лишним, и иногда приятно просто помолчать. Даже не знаю. Мы не общались шестнадцать лет. Даже не здоровались. Что изменилось? Проходящий мимо, мужчина странно покосился на Пита, и я увидела на его лице брезгливость. Самое настоящее отвращение. Что с этим миром не так? На победителя всех собак спустили. Серьезно. Даже Делли Картрайт, которая с самого детства общалась с семьей Мелларков, теперь обходит Пита стороной. Его называют капитолийцем и даже меценатом из-за того, что он просто решил помочь госпиталю своими "грязными", как говорят жители дистрикта, деньгами. Почему? Народ озлоблен, измучен, вынужден проклинать все, что так или иначе связано с правительством. Среди моих сверстников идут разговоры, что итоги игр совсем не случайны. Какого же мнения я? Это же Пит. Просто Пит. У меня с головой все в порядке вообще? Мелларк не мог знать, что вернется, и уж тем более у него не было никаких особых навыков или преимуществ на Арене. А еще у него совершенно точно не было средств, чтобы купить себе корону на голову. Я видела стоимость коробки спичек в прайсе. Ни у кого нет столько богатств в Двенадцатом. — Ты когда усердно думаешь, то зажевываешь щеку, — без всяких эмоций проговорил парень, а я перестала терзать внутренности рта. — Тебе нужен друг? — Друг? — удивился он. — Просто ты сначала говоришь, что нам нельзя общаться, потом сам звонишь. А потом приезжаешь, и я вижу, как ты ходишь в школу, на работу, домой, но рядом с тобой никого нет. Может быть, не стоит отказываться от помощи заранее? Пит останавливается, и из-за того, что он одет во все черное, а на улице нет ни одного фонаря, кажется, будто его пшеничные волосы парят в воздухе, ярко подсвеченные луной. Я даже улыбаюсь такому сравнению. — Когда я уезжал, мне поставили такие условия, что если бы я их не смог выполнить, то пострадали бы самые дорогие мне люди. Я живой человек, Китнисс, и понятия не имел, хватит ли мне сил доиграть эти игры до конца. — Ты выполнил все условия? — Все. И после этого ты вряд ли захочешь со мной дружить. Ненавижу, когда за меня решают! Особенно разговаривающие парики. — Тогда для чего все это? — я показала рукой на пространство вокруг. — Думаешь, у меня нет других проблем? Думаешь, еще одна проблема может сделать хуже? Ты когда успел стать трусом? Послышались шаги в моем направлении, и через секунду мне на лицо легли теплые руки, а на губах я почувствовала чужое дыхание. — Дружба, значит, — выдохнул парень, не приближаясь. — Ты сама веришь в то, что говоришь? Вот и еще одна унизительная для меня вещь в списке. Я рискую твоей безопасностью, отправляя в Деревню впотьмах ответить на паршивый эгоистичный звонок, чтобы просто услышать любимый голос, а ты даже не посылаешь меня к чертовой матери. Дружбу предлагаешь. Голос какой? Любимый? Что? — Иди к чертовой матери, Мелларк, — пытаюсь отстраниться я, но руки Пита не дают мне этого сделать. Он притягивает меня ближе и целует, на секунду замерев и пройдясь своим носом по моему. Опять целует так, словно я сейчас улечу. Мимолетом. Напугано. Я даже не вижу его лица, но ощущаю его улыбку. И ямочки. Если улыбается, значит, должны быть проклятые ямочки... Время убегать. Или нет. Второй раз я в этом вот самом положении, с этими вот самыми ощущениями внутри... Их не объяснить просто так. Их даже не вспомнить, но и не забыть. Но я уже не чувствую ни температуры воздуха, ни земли под ногами, ни того, что все это имеет хоть какой-нибудь смысл. — Нахождение на улицах дистрикта после начала комендантского часа запрещено, — слышится низкий голос где-то за спиной Пита, и он возвращает меня в реальность. В ужасающую реальность. — Сиди тихо и не геройствуй, — шепчет победитель, разворачивается и откидывает меня куда-то вбок, где я ударяюсь о бетонную балку, торчащую из горы строительного мусора. Я знала, где мы, и примерно понимала, откуда пришел патруль. Луч света забегал по земле, а потом добрался до лица сына пекаря, и подошедший командир группы усмехнулся. — Закон распространяется на всех гражданских, Мелларк. Пришлось отползти подальше, потому что в руках солдат были фонарики, что рыскали по округе, в поисках возможных нарушителей, но Пит не дал им подойти ближе к месту, где я сидела. — Все на побегушках у Дария, Фарелл? Благородно морозишь задницу вместо молодняка или проштрафился в карты? — Взять его, — скомандовал миротворец, и Пита вмиг подхватили под руки двое мужчин в белых мундирах. Послышался глухой удар пластикового приклада о человеческое тело и тяжелый выдох юноши, который уже складывался пополам. — Я отрежу тебе язык, калека, если еще раз откроешь свой поганый рот. Юноша сплюнул кровавую слюну себе под ноги. Молчи, пожалуйста молчи. — Знаешь, сколько стоит мой язык? Я знаю. Тебя всего на органы продадут, и то не хватит, ублюдок. Еще один удар пришелся Питу в здоровое колено, и он рухнул на землю, а потом я услышала страшное: — Не по лицу. И захотелось зажать себе уши, чтобы не слышать того, как сапоги миротворцев врезаются в тело Мелларка. Сапоги и резиновые дубинки. Он не произносил даже звука. Просто закрыл руками голову и лежал так до тех пор, пока солдаты не прекратили избиение. — Несите его в Деревню. Отдадим мамашке, — скомандовал Фарелл, и мужчины подняли совсем не сопротивляющегося Пита и потащили прочь. Мамашке? Эйрин? Нет, Хеймитчу. Он живой? Он в порядке? Что делать? Знаю. Я отсидела немного, убедившись что дорога пустая, и дала деру в сторону своего дома. — Прим! — начала я судорожно стучать в закрытую дверь, и когда испуганная сестра пропустила меня внутрь, я схватила ее за плечи. — Морфлинг, успокоительный сироп, маковое молоко, все, что угодно. Прошу, помоги ему.