Излом твоего плеча

Полночи меня убеждали, что выходить на улицу до рассвета опасно. Мама заранее собрала все необходимые травы и лекарства, чтобы с первыми лучами отправиться в Деревню, а Прим все капала мне на мозги всякую утешительную чепуху. Мол, он молодой и здоровый, а солдаты ни за что бы не стали его избивать сильно, ведь Пит победитель, как никак. Любимец Панема. Сейчас, возможно, валяющийся без сознания в доме у такого же валяющегося без сознания ментора. Только один побитый, а другой пропитый. Я кусала ногти до крови, пока сидела около окна и всматривалась в темную улицу, ведущую в город. Периодически по ней бродили миротворцы, а иногда я видела в звездном небе движущиеся огоньки, проплывающие по чернильному полотну и исчезающие за горизонтом. Они были настолько маленькие и незаметные, что их уловит только взгляд человека, привыкшего наблюдать за мелочами. Взгляд охотника. Когда долго сидишь в укрытии и прислушиваешься к окружающей среде, то о наличии живности может сообщить и нечаянно сорвавшийся с ветки лист при отсутствии ветра и даже банальная гряда земли, неестественно виляющая по грунту от хвоста лисицы. Мелочи. Я их вижу постоянно. Учительница географии, когда садится, держится за спинку стула и мягко опускается на сидушку, чтобы не потревожить шрамы от операции после неудачной беременности. Сын бакалейщика никогда не надевает открытых футболок, потому что прыщи у него не только на лице, но и на теле, а ему от этого самому противно. Прим облизывает палец, когда переворачивает страницы конспектов, отчего уголки ее тетрадей всегда потрепанные. Мама не смотрит в зеркала. Никогда. Пит сказал, что он знает, сколько стоит его язык. Значит, знает стоимость всего остального. Продавался? Этим он хотел меня напугать? — Китнисс, ты идешь? Мама и сестра уже стояли около двери одетые и обутые, а я моментально вскочила, понимая, что пока плаваю в своих мыслях — теряю связь со временем. Мы шли по дороге почти бегом, а я даже себя мысленно подгоняла, хотя толку от меня в этой ситуации как от козла молока. — Ох, нет, — зажала рот ладошкой Прим, а я проследила за ее взглядом. Они его не донесли даже. Бросили на крыльце дома Хэймитча. Черным пятном выделялся силуэт Пита среди набросанного на веранде хлама, и меня буквально дернуло в ту сторону за шиворот что-то потустороннее. Я побежала, не забояться ни о чем, и когда опустилась рядом с парнем на колени — первым делом просунула руку ему в рукав и нащупала пульс. Живой. Хорошо, что сейчас уже тепло. Почему он здесь? Я встала и толкнула входную дверь Эбернети, понимая, что она закрыта. Вот почему. Закрылся, скотина. Кто научил его пользоваться ключами? Ключи... Я порылась в кармане выуживая то, что мне сейчас требовалось, и совершив несколько нехитрых движений, осознала, что не ошиблась. Створка открылась, выпуская на воздух аромат блевотины и спиртного. Отвратительно. Он сдох? Я залетела в дом, начиная искать глазами ментора. Увидела его сидящим за столом и сложившим перед собой кулаки, в одном из которых был зажат кухонный нож. Аккуратно подойдя и вытащив оружие из сжатых пальцев мужчины, я с размаху влепила ему самую смачную из всех находящихся в моем арсенале пощечин, и спящая красавица вмиг очнулась, начиная грозно махать большущими ручищами. — Твою... — не успел договорить Хэймитч, как к его горлу был приставлен нож, и, кажется, я перестаралась, ибо его обезвоженную кожу вмиг украсил тонкий алый порез. — Отнеси его домой, а потом хоть изойди дерьмом, мне начихать! Эбернети встал, проморгался, удивленно уставился на меня и даже слегка улыбнулся. — Убери игрушку, крысеныш, а то порежешься. — Пита избили, и ему нужна твоя помощь. Мужчина ребром ладони вышиб у меня из рук нож и, ни говоря ни слова, выбежал на крыльцо, где мама и Прим уже задирали Мелларку одежду, чтобы посмотреть причиненный ущерб на месте. Ментор, на вид казавшийся уже старым и потрепанным, словно забыв о похмелье, поднял своего подопечного на руки и, закинув на плечо, поплелся по аллее к коттеджу номер четыре. А мы всей гурьбой последовали за ним, хоть я и понимала, что мне не отделаться просто так от этого сального Эбернети. Он не забудет того, что я ему врезала и угрожала ножом, следовательно, по-видимому, придется извиниться. Но у меня не было выбора. Он сам виноват. Это не главное. Сына пекаря разместили на диване, и он начал постанывать, сжимая бледные закоченевшие пальцы. Одна часть лица, которая лежала на досках, была вся красная, а вторая смотрелась вполне нормально. Хотя я помню приказы солдат. Не бить по лицу. Все самое страшное было впереди, когда мама начала в две руки с ментором раздевать парня вплоть до белья. Я хотела отвернуться, ведь это неприлично, и мне никогда не нравилась нагота, но в этот раз закрыть глаза у меня не получилось. Спина юноши была сплошь синяя, и кое-где проступала сетка кровоподтеков, а под ребром так вообще расплылась чернеющая гематома. И протез... Я увидела протез. У Пита не было колена. От бедра врачи оставили только несколько сантиметров, а дальше биополимер создавал некое подобие конечности, ступня которой оказалась ничем иным, как просто загнутой пластиной. Наверное, для создания эффекта переноса веса тела с пятки на носок. Не знаю. Материал был гладким и отливал в лучах солнца, пробивавшихся из окна, а на стыке с культей виднелись покраснения и припухлости. Не я одна смотрела на ногу победителя. Прим тоже разглядывала необычную конструкцию, а потом вскинула глаза к маме и пожала плечами, будто не понимая, что ей делать. — Это не заражение. Иммунитет приспосабливается и старается отторгнуть инородное тело, но, я думаю, у него должны быть антибиотики где-то здесь. Со временем все приживется. Сестра кивнула и достала из маминой сумки спирт, на всякий случай капая его на ватку и протирая края состыковки кожи с протезом. Ментор хотел было приложиться к пузырьку, но я его отпихнула, взглядом давая понять, что сейчас не время и не место для пьянки. — Китнисс, когда он шел в последний день игр к Рогу, за какую сторону тела он держался? — задала странный вопрос мама, а я начала судорожно вспоминать. Он хромал. Шел по снегу, проваливаясь. Чертыхался. Кровь на губе. Левая нога всмятку. Ссадина на шее. Стесанный подбородок. Правая рука была у левого бока. — За левую. — Значит, сломали сращенные. Хеймитч, они ему ставили что-нибудь серьёзное после того, как забрали? В карте были пометки о переносимости? — Это срочно? — почесал мужчина затылок. — У меня НЕТ оборудования. Мне нужно знать, все ли у него нормально с почками. Ты знаешь наверняка или нет? Я первый раз видела маму раздраженной. Ей, верно, тоже не нравился запах, исходящий от наставника Пита. Эбернети заковылял в коридор и снял телефонную трубку, что-то бормоча себе под нос и нажимая какие-то кнопки, а Прим нажала куда-то в область живота больного, и тот застонал. — Желчный в порядке. Брюшная полость мягкая, — она раздвинула ему веко пальцами. — Печень в норме. Вот это действительно поразительно. Все, что могла сделать я, так это прощупать пульс или приложить к ушибам компресс из снега, которого сейчас уже нет. Откуда они все это знают? Для меня это темный лес. Хотя, нет. Для меня даже темный лес — это не темный лес, а ЭТО так вообще чудеса в решете. Ментор что-то с недовольством зарычал собеседнику в трубку и со звоном отбросил телефонный аппарат куда подальше, возвращаясь к нам. — Делайте с ним, что захотите. Все у него в норме, но кололи ему адреналин и прямо в сердце, чтобы не терял сознание во время операции. Он видел, как его режут. Боже... — Китнисс, выйди, — бросила мама через плечо. Я не стала спорить, потому что уже понимала, к чему клонят мои медицинские светила. Беспрекословно ушла в кухню и добралась до электрического чайника, в который налила воды и поставила греться. И что делать, если внутренние органы повреждены? Очевидно, что придется иметь дело с семьей Пита. Или нет. У нас есть Хеймитч. Он тоже победитель. У него должны быть средства. Нужно продумать. Мэр? Я доберусь до дома Мардж за пять минут быстрого бега. Или же можно попросить мамашку Пита звонить напрямую в Капитолий. — Мне кажется, мы не с того начали, — обернулась я на грубый голос подошедшего ментора. Стоило только вспомнить. — А как нужно? Мужчина обтер руку о брючину и протянул мне, на что я тоже вытянула вперед ладонь и все же совершила самое влажное в своей жизни рукопожатие. Даже знать не хочу, из-за чего оно таковым оказалось. — Как ты узнала, что с ним? — Я ведь фанатка. Ментор засмеялся, и его лицо показалось мне более приятным, чем минуту назад. — Если бы твое имя выпало на Жатве, девочка, я бы поставил на тебя. И пока над Питом колдовали, мы с Хеймитчем больше не перемолвились и словом. Он залил какой-то порошок кипятком и с наслаждением попивал эту муть, а я заварила три чашки чая, выуживая с верхней полки коробку печенья под пристальным взглядом ментора. Он сообразительнее, чем кажется, и, думаю, уже сложил одно к одному в своем проспиртованном мозгу, но мне было наплевать. Если спросит — пошлю его куда подальше. Мне не хочется иметь ничего общего с этим человеком. — Жить будет, только таблетки нужно достать, — промямлила Прим, заходя в кухню и на ходу разворачивая рукава рубашки. — Какие? Тут есть аптечка. Эбернети куда-то метнулся, а через миг уже снова пришел, протягивая моей сестре металлическую коробку. Девочка заглянула внутрь и выудила пару пузырьков. — Вот это — два раза в день, чтобы не дать загустеть гематомам, а это, — она протянула мне темно-зеленую пластиночку с пилюлями. — Раз в день после еды, чтобы снять воспаление. И пусть лежит. У него перелом ребра и ушиб легкого. Проблема конечно, но не катастрофа. — Я ухожу. Если что-то нужно, то стучитесь. Хотя, вы ведь умеете открывать двери домов, где вас не ждут, — съязвил ментор, уже направляясь на выход, а я даже усмехнулась про себя. Он не сообразительный, как, например, моя сестра. Он такой же, как я. Охотник. Видит мелочи. В общем, поблагодарив маму за помощь и напоив чаем семью, я отпустила их по делам, а сама осталась, чтобы прибраться и просто решить, что я вообще здесь делаю. Пока мыла чашки, мне думалось, что я просто помогаю нуждающемуся в помощи. Пока протирала столешницу от крошек печенья, ко мне пришла мысль, что таких нуждающихся сотни, а я все вожусь только с одним. А когда я увидела Пита, накрытого пледом и мерно сопящего под ним, я поняла, что даже если бы он и не нуждался ни в чем, я бы все равно бродила где-то рядом, ведь какие-то совершенно незримые вещи по чуть-чуть связали нас, и эти путы было уже не так просто разорвать. Я очень медленно привыкаю, но если привыкла — то навсегда. В случае с Мелларком потребовалось шестнадцать лет и одни Голодные Игры. Друзья. Забавно. Друзья? Я не пришла в лес. Гейл меня сам подстрелит и пожарит на ужин. Поставив перед победителем на тумбочку стакан с водой и положив рядом две таблетки, я потрепала его по волосам и выбежала на улицу, уносясь в направлении забора. Что мне ему сказать? Проспала? Забыла? Решила не ходить? Когда я начала врать Хоторну? Проволока не жужжала, а вдалеке виднелись небольшие следы, которые охотник по небрежности не успел замести, и я, перебравшись на ту сторону забора, пошла по протоптанной дорожке сначала к дуплу, из которого вытащила лук с колчаном, а потом вглубь рощи, ища признаки жизни в радиусе своего обзора. Сломанная ветка его сапогом, сдернутый кусок мха, чтобы протереть стрелы, просиженный пятачок, когда парень пытался безрезультатно меня дождаться. Сложив губы трубочкой, я пару раз свистнула в небо, и из едва цветущего кустика вспорхнула небольшая нахохленная пташка, уносясь прочь. А мне на плечо легла мужская ладонь. Я развернулась и встретилась с теплой улыбкой и абсолютным отсутствие злобы на лице Гейла. Выдохнула. — Ты где бродишь? — Прости, — не стала ничего объяснять пока что. — Силки проверил? — Рагу из кролика сегодня украсит и твой стол, и мой. Еще пару белок - и купим репу. — Люблю белок, — улыбнулась я и двинулась к лиственным деревьям, высматривая дупла на наличие пушистой живности. Хоторн ушел другой тропой, но через несколько часов мы встретились, и у нас у обоих красовались в руках по две рыжих красавицы с кисточками на ушах. Этот мех после освежовки можно выкидывать. Он быстро лезет без обработки, а специальных средств купить в Двенадцатом не представляется возможным, поэтому, закопав в землю содранную кожу, мы с другом уложили дичь в его сумку, ибо свою я не взяла, и сели на срубленные старые пеньки, отдохнуть. Гейл счищал с наконечников требуху, а я проверяла затертое с годами крепление тетивы к плечам лука. Нитки торчали во все стороны, и пора было уже ее менять, но найти очередную годную бечевку в Котле практически нереально. По-видимому, придется снова в мозоли стереть пальцы, чтобы накрутить из шерсти что-нибудь подходящее. — Я сдал выпускные экзамены, — сообщил Гейл, а я повернулась, грустно кивнув и не зная, поздравлять или нет, ведь это означает, что после Жатвы он пойдет в угольные шахты. И так до конца своих дней. — Ты уже общался с начальством? — Я думаю пойти в Северную на нижние уровни. Дальше от воздуха, но зарплаты больше. Чем дальше от поверхности, тем сложнее выбраться в случае чего. Он это знает. Наши отцы это знали, и теперь их кости выгребают вместе с золой на свет божий, чтобы заново открыть проклятую шахту с газовыми жилами. — Я буду охотиться за двоих, и ты можешь пойти в Южную на полставки. — Ты будешь меня ждать? — Что? — не поняла я. — Ты будешь меня ждать? — по слогам произнес Хоторн. — Конечно. — Тогда я вернусь, — усмехнулся он и добавил: — Мелларк же вернулся. Это сарказм или что? К чему это? Гейл, будто заранее предвидя мою реакцию на свои слова, не дает мне открыть рта тем, что начинает смеяться, утыкаясь в ладони, а потом опускает их и носком ботинка врезается в мягкую землю, начиная хмурится. — Что с тобой? — не выдерживаю я. — Кажется, я опоздал, Кис-кис. Мне становится очень неловко, и щеки щиплет от прилившей к ним крови. — Никуда ты не опаздывал. Хватит с меня этих пустых разговоров, — встала я и дернула парня за плечо, чтобы он поднялся тоже, а когда моя макушка оказывается на уровне груди Гейла, то он кладет кисть руки на мою шею и большим пальцем очерчивает скулу. — Стрелы-то у меня, так? — он улыбается. — Значит, смогу постоять за свое. Свое? Отталкивая от себя охотника, я со злостью выхватываю у него из рук свой лук и, перебрасывая его на спину, иду на выход из леса под звуки тяжелых шагов за мной. Свое. Это ревность? С чего вдруг? Он вообще никогда не предпринимал никаких попыток стать ко мне ближе, чем на расстояние вытянутой руки. А я думала об этом? Нет конечно. Мы встретились в то время, когда думать о таких вещах было бы кощунственно. И у него всегда были девушки. Я же помню. Даже Люсинда попала под его обаяние, хотя Гейл ей ничего не обещал. Он никому ничего не обещал, кроме меня. Мы дали друг-другу слово, что будем командой, ибо оба умеем стрелять, и в случае ссоры правым окажется тот, кто выпустит стрелу раньше. Может, он по-дружески ревнует? К новому другу... С Хоторном мы не говорили до самого Котла, пока не пришел черед разделять выручку. Все же купив небольшую репу и пару картофелин на каждого, мы разошлись, предварительно договорившись, что Гейл все занесет ко мне домой, а я направилась в Деревню, чтобы проверить, выпил ли Пит таблетки, и вообще, помочь, если нужно. Все эти ситуации не по мне. Я не хочу иметь с этим дело. Я хочу спать. Очень. Я устала. Все еще помня об осторожности, я добираюсь до коттеджа номер четыре и тихо вхожу, захлопывая за собой дверь. Кто-то разжег камин и сложил вещи победителя на кресле. Хэймитч? Точно мамашка. Ставлю башмаки к стенке и на цыпочках пробираюсь ко все еще лежащему на диване парню, с испугом замечая, что он не спит. Улыбается, хотя на фоне синеющего плеча, вылезшего из под пледа, эта улыбка кажется мне наивной. — Ты как? — я присаживаюсь на пол рядом, чуть спускаю край ткани, пытаясь рассмотреть ушиб, но победитель укутывается плотнее и придвигается ближе. — Ерунда. Ты не могла бы мне объяснить... — Болит, да? — я смущаюсь, понимая, что он про мамину проверку почек. Для этого вставляют катетер, чтобы заметить наличие крови в моче. Я потому и вышла из комнаты. Скомкано пытаюсь рассказать технологию, избегая анатомических подробностей, на что Пит становится красным, как помидор, и глухо откашливается, морщась от резких движений диафрагмы, отдающих в ребра. — Ясно, — говорит он на выдохе. Я опускаю голову на мягкую поверхность дивана и просто смотрю на узор потолочного плинтуса. Смешные завитушки в виде пружинок сливаются с обоями и врастают в паркетную доску болотного цвета. Скорее всего, каждая деталь в этом доме тщательно подбиралась, и потраченное время на дизайн тоже щедро оплачивалось. Что уж говорить о стоимости всех этих безделушек. Зачем я пришла? Любоваться интерьером? — Ты выпил таблетки? Юноша, все это время наблюдавший за мной, поджимает губы. — Да. — Хорошо, — я, кажется, начинаю тереть глаза, чтобы не провалиться в сон, но мне сейчас так тепло и спокойно, что само собой получается уплывать все дальше от реальности. Вроде бы, Пит заметил мое состояние, и когда я уже почти сдалась, его рука стала невесомо поглаживать меня по голове. Так делал в детстве отец. Папа пел мне колыбельные и гладил, чтобы я чувствовала себя в безопасности. Так приятно. Как там было? Из васильков сарафан наденет весна, Лето вплетет в твои косы ленты из льна, Червонный мед разольет осенний сезон, Белой перинкой укроет вьюга твой сон. Глазки закрой, мой совенок, ночь у дверей И одеялом из трав обернись потеплей... Я что-то промычала или спела по-памяти, но последнее, что увидели мои глаза, это огонь в камине напротив. Деревяшки задорно трещали, а янтарные языки пламени облизывали каменные стенки, оставляя после себя свет, жар и золу.