Излом твоего плеча

Тринадцатый уцелел и имеет достаточно ресурсов, чтобы существовать на этой земле без помощи Капитолия. Если об этом узнает Панем, то суверенитет захотят отстоять все дистрикты до единого. Возможно, кроме Первого и Второго. Я не знаю наверняка, но ситуация на их территориях не настолько плачевна, как, например, у нас здесь. Но чтобы добраться до Капитолия, Тринадцатому придется пойти по нашим головам. И сколько из них сложатся ради свободы? Стоит она того? Конечно стоит, Китнисс. Интересно, а в моем доме есть камеры? Я перевернулась на спину, начиная всматриваться в прогнившие доски потолка на предмет чего-нибудь необычного, но ничего подозрительного не удалось выявить. Ни на стенах, ни на оконных облупленных рамах. Рукой, пошарив под собой и прощупав тонкий старый матрац, я тоже ничего не нашла. И автоматически залезла в карман, доставая маленькую черную жемчужину, подаренную Питом Мелларком. Поднесла к уху. Потрясла. Посмотрела на просвет. Я схожу с ума. Снова развернулась к стенке и уткнулась носом в подушку. Каково это знать, что любой твой шаг под присмотром людей, имеющих автоматы? Отвратительно. Даже вставать не хочется и куда-то идти. Интересно, как они там живут. Где? Там есть власть? А законы? А труд? Что там за люди? Столько вопросов, и ни одной здравой мысли. Как можно сохранять нейтралитет столько лет и оставаться никем не замеченным? Все из-за ядерного оружия? Из-за того, что Тринадцатый может смести этот мир с континента подчистую, как мусор, в случае нападения? Тактика и стратегия. Мы проходили это в школе. Принципиального различия нет. Только если брать во внимание временные интервалы. Стратегия — победить. Тактика — как не остаться в проигрыше. Очевидно, что у них нет краткосрочных планов, ведь иначе бы они знали, с чего начать, и не сидели бы в засаде. Что может стать спусковым крючком? Люди привыкли видеть детскую смерть ради развлечения. Унижаться. Работать до седьмого пота за гроши и знать, что твоя шкура слетит с мяса в случае, если ты высунешь голову из безвольной толпы. Зачем правительство так делает? Чтобы уверить, что наша жизнь, как и смерть, под контролем государства. Но это не так. Я вправе распоряжаться собой как мне заблагорассудиться. "Дерево висельника" Папа пел мне эту песню в детстве. Есть вещи, которые подвластны нам даже в клетке. Наша смерть. Но ты можешь умереть, как заключенный по приговору, а можешь прихватить с собой на тот свет парочку надсмотрщиков. Пит Мелларк с ними заодно? Или выиграв игры, он попал аж в два капкана? — Кис-кис, — голос друга вывел меня из состояния не стояния, и я поднялась на кровати, всматриваясь в перемазанное сажей лицо парня. — Меня взяли в Южную на полставки с хорошими деньгами. Стечение обстоятельств или снова мой личный ангел-хранитель? Гейл разулся и подошел, садясь рядом и продавливая пружины своим весом. Выглядел он очень озадаченным. Больше всего сажи было на подбородке, а это означало, что пока он шел сюда, то все время раздумывал. Это его излюбленная привычка: тереть подбородок, раздражая мелкую щетину, практически моментально вылезающую сразу же после бритья. — Это хорошая новость. — Да, но странная. Китнисс, если это подачки победителя... — С чего ты взял? — не дала я ему закончить. На лицо Хоторна будто залегла грозовая туча. Парню настолько не идет быть кислым, что минорные ноты в его облике звучат скорее наигранно, чем правдиво. Это гордость. Никчемная, не отполированная, топорная гордость. — После охоты ты пошла в Деревню. Вот так вот. Дело не в шахте. — С каких пор ты за мной следишь? — прозвучало из моих уст уж очень недоброжелательно. Мне еще не хватало, чтобы и этот за мной приглядывал. Как он вообще оказался у меня дома? Ах, ну да, сегодня же его очередь. Руки охотника сцепились в замок, и под кожей проступили жилы. Кажется, он раскачивался, чтобы дать себе старт к монологу, заранее приготовленному специально для меня. Я знаю эти повадки. Не обойдется без импульсивности, но мне нужно держать оборону, при этом не выдав никаких секретов. А что, если он станет задавать слишком много вопросов? А что, если не получив у меня ответов, он пойдет напрямую к сыну пекаря? Как мне все объяснить? Как подобрать нужные слова? Что он сделает узнав о Тринадцатом? Захочет бежать. Поддержит сопротивление, несмотря ни на что. Я знаю его. Поэтому буду молчать ради его же блага. Ну и ради того, чтобы мой хладный труп не скинули где-нибудь в канаву за пустозвонство. — Послушай, я не хочу быть никому и ничем обязанным. Мне его капитолийская еда поперек глотки вставала после того, как мы обчистили дом в Деревне. А лекарства эти для госпиталя? А сколько времени он провел в столице? Даже Вилл отказывается к нему переселяться, хотя ютится с братом в тесной комнатушке. Ты не думаешь, что неспроста? Зачем ты лезешь во все это дерьмо? — Я уже по уши в дерьме. С самого рождения, Гейл. Как и ты. Я не вру. Хуже быть не может. Гейл Хоторн единственный мужчина в своей семье, и слишком рано на его плечи упала тяжелейшая ответственность. Рори и Пози даже не помнят папу. Для них Гейл - и папа, и брат в одном лице. Хейзел старается, но она не железная. Порой я видела, как она плачет за стиркой или уборкой. Не потому, что ей трудно, а потому что она недостаточно сильна, чтобы трудно не было ее сыну. У него не было почти никакого детства. Как и у меня, по сути. Мы родились, прожили несколько весен, сменили несколько пар обуви, а дальше взрыв... И огонь пожрал ширму, за которой нас прятали родные. Перед нами проявился новый мир. Уродливый. Больной. Жестокий к тем, кто волком воет на свои детские колыбели. Пришлось забывать. Быстро и без сожалений. Охотник шумно выдыхает и придвигается ближе, поворачивая меня к себе лицом, и я вижу, как он сам с собой борется, чтобы объяснить мне все помягче. — Умоляю, не смотри на меня так. Не выстраивай между нами стены только из-за моего эгоизма, хорошо? Я справлюсь. Я приму любой твой выбор, только не беги от меня. Мне просто страшно подумать, что настанет день, когда я стану тебе не нужен... Господи, так вот в чем дело. Он скучает. Я обещала быть с ним одной командой. — Да как ты мог подумать! — мне хватает мгновения, чтобы сгрести в охапку огромного парня и уткнуться ему в шею, вдыхая такой знакомый и родной аромат леса после дождя. — Кто же будет меня учить слушать воду на броде? Кто мне еще сплетет из вереска венок на голову? — я отстраняюсь. — Как же мне добыть еду, если я только и умею, что вязать кружевные салфетки? Юноша, наконец, расслабляется, смеется и щелкает меня по носу. — Добытчик! — тыкает парень на себя. — Домашний валенок! — кивает в мою сторону. Я бью ему в плечо, но не сильно, и улыбаюсь. Ну вот. Я валенок. Хотя и правда сегодня была ничем не занята, могла бы и помочь ему в лесу, но предпочла валяться дома. — Кстати, на ужин кролики. Эти трухачи сегодня получили хорошую взбучку. — Спасибо. — Такую же я устрою Мелларку, если он посмеет тебя обидеть, — выгибает бровь юноша. — Согласна... Несмотря на то, что вчерашний день принес мне тонны тяжелых раздумий, на данный момент я отдыхала и за кружкой мятного чая весело рассказывала Хоторну обо всем, что не касалось конфиденциальной информации. Даже если это все прослушивалось и снималось на камеру, вряд ли бы я была в большей безопасности, чем сейчас. С Гейлом не нужно было переглядываться или подбирать слова. За годы дружбы мы научились видеть в друг друге абсолютно все, словно читаем учебник по угледобыче. Его правое плечо ползет вверх, если ему интересно. Убирает руки в карман, если не хочет вдаваться в подробности. На виске пульсирует вена, если злится. А еще я точно знаю, что он что-то скрывает, ведь у парня периодически приоткрывается рот в попытке рассказать тайну, но потом он интуитивно закусывает губу. Но я не стану настаивать, потому что это его выбор. Мой он принял, и я с удовольствием отвечу тем же. Время за разговорами проходит незаметно, и только когда домой возвращаются мама и сестра, мы с другом понимаем, что время расходиться. Он целует меня в макушку, прощается с Прим, игнорируя маму, на которую до сих пор злится за ее апатию много лет назад, и я закрываю за ним дверь с легким сердцем. Нам нужен был этот разговор. Мне нужно было за этот год почувствовать себя в своей тарелке, а то с этими событиями я словно выпала из реальности. Мне его не хватало. Гейл уже давно является частью меня и с этим нельзя поспорить. На огне уже шкварчит шинкованный пушистик, а пространство заполняется таким желанным запахом еды, что у меня уже где-то в районе желудка разыгрывается целая баталия, которая грозится превзойти по трагизму любые темные времена, если мама, в ближайшие несколько секунд, не поставит на стол тарелки. Поэтому я в полной боевой готовности уже сажусь на свое место, прокручивая вилку между пальцами. — Держи, — Прим просовывает мне под нос плошку, доверху наполненную крольчатиной с травами, а я немедленно отправляю в рот долгожданный прожаренный кусок. — Гошпади! — вырывается у меня от наслаждения, а Прим смеется, присаживаясь рядом и начиная поедать свою порцию. С каждым укусом ко мне возвращается жизнь, и даже пищевод изнутри прогревается настолько, что мои щеки покрывает довольный румянец. Нежно. Сочно. Нам грех жаловаться на жизнь, когда охота выдается удачной, ведь в основном на нашем столе самая свежая еда, еще полчаса назад гулявшая по лесу. Так что, скорее всего, не на таком уж я и отшибе жизни, если подумать. Все же еда — это здорово. По крайней мере, для меня. Мой оптимизм напрямую зависит от полноты желудка. — Ты сейчас ешь рагу с волосами, — недовольно бурчит сестра, вытаскивая из тарелки кончик моей косы. — Так вкуснее, ты просто не пробовала. Вот, — я беру ее локон и макаю в подливку из жира, а Прим испуганно отшатывается, открыв рот и хлопая глазами. — Знаешь, что? Ну, все! Девочка тыкает, мне в руку вилкой, а я принимаю этот бой, наскоро запихивая остатки в рот и поднимая плошку как щит. Сестра, весело смеясь, начинает размахивать перед собой четырех зубчатым оружием, как в старых фильмах про рыцарей, что иногда показывают капитолийские эфиры, а я театрально уворачиваюсь от ударов, уже вставая со стула и пятясь в комнату от напора ребенка. Этому учат в госпитале? Навыки ведения ближнего боя у этой проказницы что надо! — Миротворцы! — кричит, Прим смотря на дверь. Я оборачиваюсь, но поздно понимаю, что меня обманули. Мой противник втыкает вилку мне в подмышку, и ничего больше не остается, как изобразить смерть храбрых. Я шатаюсь, закатываю глаза и валюсь на пол, умоляя передать матери мои прощальные слова. Мама наигранно рыдает в полотенце, а Прим вытаскивает вилку, обтирает ее о рукав и засовывает за пояс брюк, словно меч. — Твоя очередь мыть посуду, — улыбается девочка, протягивая мне руку и помогая встать. Сколько бы ей не было лет, я всегда буду чувствовать, что мы дети, когда вместе. Это возможно объяснить, но с трудом. Смотря на Прим, ты видишь солнечные лужайки, слышишь пение птиц и ощущаешь себя крылатым. В ней нет ничего, что могло бы тебя насторожить, и все ее поступки совершаются во благо других людей. Она любит людей. Любит животных. Любит саму жизнь. Саму любовь. Ей всегда были интересны книжки про подвиги ради прекрасного. Она верит в чудеса и при этом всегда остается в своем уме. Однажды сестра сказала мне, что уметь спасать жизнь — это еще не все. Есть еще небольшая, но доля удачи или чужого умысла. В бога верить жителей Панема не учат, но все равно каждый что-то такое, но ощущает на себе. Может быть, это господин случай, а может что-то большее, чем банальное везение, но добраться до Пита в самый страшный день в своей жизни я все-таки смогла... У меня ведь даже умысла не было тогда просить у него помощи. Даже мысли не возникало, что он может помочь. Это было чудо. И так со всем, что связанно с Мелларком. Меня к нему как магнитом тянет, хотя последнее время я даже не сопротивляюсь. Интересно, он принял лекарства? Собрав всю грязную посуду, я вышла на задний двор к большому медному тазу с водой и опустила туда все, что требовалось помыть. Несколько нехитрых движений, и вскоре все было чистым, но не успела я руки протереть полотенцем, как в дверь дома постучались так, что даже я услышала. Громко. С силой. Ничего доброго от этого звука можно было не ждать. Миротворцы? Эван? Быстро вбежав в дом и кивнув маме, уже обнимающей за плечи Прим в защитном жесте, я с опаской отодвинула щеколду и открыла створку. И мою щеку моментально обожгло так, будто ее облили раскаленным металлом. В ушах зазвенело, а шея даже хрустнула от напора пощечины. Я перевела взгляд на того, кто посмел до меня дотронуться, и увидела перед собой Эйрин Мелларк, бледную, как смерть. — Чтобы я тебя не видела рядом с моим сыном, — женщина держалась за нехило ушибленную ладонь. — Я не позволю ему отвечать за твои ошибки. И еще, девочка, если тебе хочется и дальше охотиться, будучи мнимо незамеченной — даже имени его не вспоминай. Увижу вас вместе — сдам властям, чтобы поняла, где тебе самое место. Ясно выражаюсь? Не вспоминать. Не подходить. Никогда. Предельно ясно. Хотелось ответить. Подойти к ней и тоже влепить как следует, но вместо этого я поджала губы и захлопнула перед ее носом дверь. Не споря. Не пререкаясь. И уже чувствуя, как по пылающей щеке стекает прохладная слезинка. Что-то настолько горькое вдруг поселилось у меня в груди, что скрутило полный желудок и заставило сжаться сердце. Я даже присела, утыкаясь лбом в косяк, а Прим уже подбежала, чтобы меня утешить. Чувствовалось неприятное послевкусие унижения. — Я заходила в пекарню и сказала мистеру Мелларку, что Пит заболел. Надо было молчать... — Все хорошо, утенок, — погладила я маленькую ладошку на своем плече. — Все правильно. Это я ошиблась.

***

"Я не позволю ему отвечать за твои ошибки" Эта фраза звучала у меня в голове круглосуточно. Я с ней засыпала. Я с ней просыпалась. И, если честно, частенько представляла себе голову миссис Мелларк вместо мишени, когда тренировалась в лесу от скуки. Оставалось пару дней до Жатвы, и в школе выпускникам устроили небольшой капустник с поздравлениями и пожеланиями в стиле Двенадцатого, а не Капитолия. Щеки старшеклассников раскрасили углем и вручили заламинированные бумажки, в которых указывались твои экзаменационные оценки и краткая характеристика. Хотторну написали, что он обязателен, пунктуален и вполне владеет организаторскими навыками. Это позволило ему претендовать не на место обычного шахтера, а, к примеру, на должность начальника смены. Но мне кажется, его и так должны были принять в шахтах тепло, потому что он успел перезнакомиться со всеми мужчинами дистрикта, пока еще был жив его отец. Хотя это конечно рабский труд, и где здесь радоваться — не знаю, но все же я далась разукрасить и свои щеки, чтобы поддержать друга. Хоть какое-то развлечение. С Питом Мелларком мы не общались. Совсем. Через неделю после того, как ко мне заявилась его мать, Пит пришел на последние лекции о первой медицинской помощи в школу. Их устраивали специально, чтобы дать будущим возможным трибутам небольшой шанс выжить. Пит пришел, держась за бок и прихрамывая, все еще не восстановившись. Словно сделал это нарочно, дабы взглянуть мне в глаза. И у него это вышло. Он не знал причин, почему я не прихожу. Не понимал, что со мной творится. Возможно, он надумал себе кучу глупостей, ведь Гейл почти не отходил от меня все это время. И победитель частенько замечал нас вместе. Но я помнила слова Эйрин. Ежесекундно воспроизводила их в голове. Если я ему хоть слово скажу — меня сдадут властям. Я почему-то верила. Она никогда меня не воспринимала за человека, и ничто не мешало ей раздавить меня, как таракана. У меня есть семья. Мне нельзя рисковать. И еще у меня теперь снова есть кот. Он вернулся, хотя я молилась всем богам, чтобы этот клубок шерсти подох где-нибудь на окраине. Его зовут Лютик. Сестра не чает в нем души и была безмерно счастлива тому, что он приветственно, нагадил, у нас на пороге. Я же предпочитаю игнорировать еще один голодный рот, чтобы без отчаяния смотреть в светлое будущее, со всех сторон обложенное чем-то похуже, чем дерьмо блохастого кошары. Светлое будущее. Светлее некуда. Эван ко мне не подходит. Он знает о случившемся, раз имеет доступ ко всему, что я делаю и говорю. Но он не поведал Питу ничего и, скорее всего, сейчас считает меня слабачкой. Я даже через шлем могу увидеть его ко мне неприязнь. Какое ему до этого дело? Он простой солдат в разведке. Но я ему благодарна за то, что он на стороне Пита. На его стороне должен быть хоть кто-то, иначе я бы переживала еще сильней. С одиннадцати лет я не помню себя такой потерянной. После смерти отца мне казалось, что это самое ужасное — жить на свете и знать, что ты никогда не увидишь дорогого тебе человека. На деле страшнее, когда ты его видишь, но не можешь подойти. Вообще ничего не можешь. У моих оков на теле столько спонсоров, что всех и не перечислишь так сразу. Что мне остается делать? Дышать. Это все, что я могу контролировать, и то, периодически я забываю, как это делать, когда в городе наталкиваюсь на голубые глаза какого-нибудь парня или светлые волосы одного их жителей дистрикта. Пит не подает признаков жизни. Не выходит из дома. Я знаю только, что он всё печет на своей кухне, и к нему прибегает какой-нибудь ребенок, нуждающийся в подработке, забирает кульки с товаром и уносит в пекарню Мелларков. Я наблюдаю. Издалека. Иногда. Когда позволяет погода, и достигается предел звенящих нервов, на которых без устали играют все вокруг, превращая мои и без того куцые мысли в прах и золу. Я даже не понимаю, что со мной творится. Не нахожу сама в себе собеседника. Сама же себя игнорирую. Не могу разобраться. Жемчуг в моем кармане, кажется, скоро затрется до размеров песчинки, а серебряный ключик согнется и испортится от того, что я постоянно ковыряю им стену около кровати в раздумьях. И чай я стала пить без сахара. Не знаю, почему. Потому что он пьет такой.