Излом твоего плеча

Смотря в окно поезда на остающийся позади дистрикт номер двенадцать, мне хочется продавить стекло своим лбом и вывалиться наружу прямо на рельсы, чтобы весь состав проехался по моему бьющемуся в конвульсиях телу. Боль. Агония. Животный страх. Что-нибудь. Мне нужны чувства. Пока что я ощущаю только одиночество и пустоту. Мимо проносятся ельники, устремившиеся острыми кронами в хмурое небо, бетонные сваи с электрическими проводами опутывающими мир словно паутина, и поля, сплошь усеянные желтыми одуванчиками, которые для меня когда-то стали символом надежды, что мне подарил светловолосый мальчишка с хлебом. Я встретила на своем пути эти цветы после того дня, как Пит Мелларк накормил меня: голодную, насквозь мокрую от проливного дождя и безрезультатно старающуюся подняться из грязной лужи. Одуванчики зацвели на следующий же день, показывая мне, что жизнь продолжается, со мной или без меня, но все идет своим чередом не смотря ни на что. И уже тогда мое сердце сделало свой выбор. Я выбрала его. Потянулась к теплу очага. Но удача никогда не бывает на нашей стороне. Только что уж теперь об этом думать. Думать надо было до того, как солнце этого дня поднялось над долиной и кто-то неведомый занес руку над пергаментом вписывая туда мое имя красными чернилами. С корнем вырывая пуповину из земли, что меня взрастила. Бросая дитя леса в железную клетку несущуюся в бетонный рай. А ведь еще несколько часов назад я проклинала свое существование за которое сейчас готова отдать жизнь. Первые красочные рассветные лучики превращают спальню в чудесный ларец, устланный алым бархатом и хранящий мои самый дорогие сокровища. Прим спит с мамой из-за ночных кошмаров перед Жатвой, а я разглядываю их перепутанные между собой золотые локоны рассыпавшиеся по подушке. И чувствую себя лишней. Дело в том, что этой ночью я не сомкнула глаз. Причина каждый год одна и та же. Церемония посвящения в трибуты раз за разом повторялась из года в год, дабы напомнить мирным жителям, что в этом мире нет прерогатив и каждый, будь он бедняк или канцелярская крыса, в любой момент может оказаться в месте, где все твои блага вмиг обесценятся, и ты превратишься в свинью на убой. Этой ночью я чувствовала все особенно остро. Тонкий матрац вонял сыростью, пружины, продавленные моей задницей, едко скрипели от каждого движения телом, а под половицами дома пищали мыши, перебирающие маленькими лапками гальку фундамента. Воображение сыграло со мной злую шутку, когда я была уже на грани между бредом измотанного сознания и страхом, мешающим заснуть. Мне почудились все ароматы, которыми пахнул Пит. Румяная выпечка. Сладкая корица. Терпкий укроп. Душистое хвойное мыло и даже тот цветочный запах, что победитель привез на себе из Капитолия. Но среди всей этой мишуры был и запах его тела. Я ощущала его, когда привела парня домой после аварии в шахте. Я уловила его, когда Пит пришел в лес перед своим Туром, чтобы попрощаться. И он оставался на мне после каждого поцелуя и прикосновения этого юноши. Всегда. Пит пах светом... Я хотела убежать из дома в Деревню. И этот треклятый ключ чуть не согнула пополам, пока вертела в руках. Мне кажется, у меня пару раз закрадывалась мысль о том, чтобы выкинуть его к чертовой матери вместе с жемчужиной, но тогда бы сейчас, в пять утра, я, вероятнее всего, на коленях ползала бы в поисках своих маленьких безделушек, значащих по непонятным причинам для меня так много. Накинув охотничью крутку отца и наконец выйдя из хибары, минута в минуту после окончания комендантского часа, я вдохнула пыльный воздух и прикрыла глаза, воображая себе другую жизнь. Нет. Не жизнь. День. Другой день. Тот, когда увезли Пита. Все было слишком идентично. Как на заевшей кинопленке в проекторе. Кадр за кадром. Охота, рыбалка на озере, протертая земляника со сливками, несколько монет с продажи дичи в Котле. Гейл, сыплющий ничем не примечательными шутками, чтобы разрядить атмосферу. Хлеб, который он достает из кармана, будто в насмешку. — Бери, отдал за него целую белку, — друг протягивает мне ломоть, и я неуверенно сжимаю пальцами теплую корочку. Хлеб то ли горький, то ли соленый. То ли от козьего сыра, что я прихватила с собой на Луговину, то ли от металлического вкуса крови, вытекающей из моей уже превращенной в фарш щеки. После небольшого пикника мы с Хоторном направляемся к дому мэра Андерси, чтобы всучить ему плошку с ежевикой собранной поутру, но дверь нам открывает его дочь Мадж. Она, облаченная в невесомое светлое платье, выглядит если не счастливой, то очень воодушевленной и всеми силами пытается быть с нами вежливой, хотя Гейл ей этой возможности не дает. Все проносится у меня перед глазами пестрым вихрем, и я не совсем ориентируюсь в пространстве. Только что я с удивлением наблюдала, как Гейл в открытую хамит Мадж, а теперь сижу в железном тазу и шоркаю пятки пемзой. И вот уже готово голубое ситцевое платье для меня, на голове красуется незамысловатая прическа из кос, а кожу затылка неприятно царапают маленькие шпильки. Легкие сандалии на ногах трут и поджимают, будто я из них выросла. Хочется чесаться. Прямо до крови. Но я сдержанно пью чай в полной тишине, которую мои домашние не нарушают, и дальше отправляюсь со всем составом Эвердинов к площади, дабы пройти инициацию, а потом продержаться еще немного до жеребьевки. Прим, вся трясясь от страха, дрожащей рукой ставит в бумажке свою первую в жизни подпись на Жатве, я делаю тоже самое, а потом нас разделяют, чтобы отвести сестру к самым младшим, а меня оставить за ограждением для подростков. Гейл шикает мне на ухо, и я поворачиваюсь, встречаясь с серыми глазами друга, в которых плещется маленький поплавок страха на темных волнах уверенности в фортуне. — Не дергайся. Все как всегда. Я рядом, — говорит парень, и мне становится теплей от его присутствия, хоть я и понимаю, что он ничего не сможет поделать в случае, если Эффи Тринкет вытащит из кучи записок мое имя. Чинуши с масляными лицами распределяются по периметру, с благоговением глядя на капитолийские камеры и другое оборудование. На трибуне стоит четыре стула, микрофон и две чаши с небольшими прямоугольными листочками. Все как всегда, Китнисс. Ничего не изменилось. Мэр Андерси уже заходит на постамент и начинает свою ежегодную речь, а я смотрю на стулья, пытаясь просчитать в уме их количество в прошлом году. Я упустила это из виду. Пит Мелларк. И тут же мои глаза улавливают лучик света, отразившийся от золота волос победителя. Пит, одетый с иголочки, занимает свое место, а за ним по ступенькам вбегает Эффи Тринкет уже спеша к микрофону, ради тарахтения о важности этого дня. Хеймитч, не изменяя себе, успел нализаться и, еле переставляя ноги кое-как, осиливает подъем на сцену, а потом плюхается рядом с Питом и чуть не падает, но Мелларк успевает его подхватить. Звучит Гимн Панема. Показывают фильм о лживом уничтожении армии сопротивления после, которого началась вся эта расфуфыренная канитель, приведшая наш народ к целой горе гниющих трупов и выстроенных со всех сторон баррикадах. Капитолий аплодирует. Мэр виновато опускает глаза, силясь улыбнуться телевизионщикам для галочки. Народ шаркает по земле ботинками в нервном переминании с ноги на ногу. Хеймитч плюется себе под стул, отборно ругаясь. Пит. Грязно-синяя кофта. Темные брюки. На руке часы. Все идеально: одежда, выправка, движения. Только кое-что его подводит. Его взгляд стрелой летит ко мне и прошибает мои внутренности. Мелларк одними губами шепчет мне что-то, но я не могу разобрать с такого расстояния. Уголки его рта чуть приподнимаются, и выражение лица теплеет. Прощается. Ободряет. Дарит надежду. Все как всегда, Китнисс. Ничего не изменилось. — Примроуз Эвердин! Кулаки Пита сжимаются так, что выступают острые костяшки, а у меня рябит перед глазами от вдарившего по сердцу потока горячей крови. Оглушительный пульс начинает рвать барабанные перепонки, и я с противным хрустом проворачиваю шею к узкому проходу до сцены, по которому уже идет светловолосый ангел, неловко заправляя блузку обратно под резинку юбки. — Прим! — кричу я так, как не кричала никогда в своей жизни. Девочка нервно дергает плечом, но идет вперед не оборачиваясь, а я уже срываюсь с места, хотя рука Гейла зацепилась за мою талию, чтобы не пустить. Я выскальзываю из захвата, будто из петли висельника, и за черной пеленой страха не вижу ничего кроме тщедушного тельца, медленно продвигающегося к трибуне. — Я доброволец! — расталкивая детей руками, я бегу сломя голову, чтобы закрыть свою сестру собой и не дать никому до нее дотронуться, словно ее хотят убить прямо сейчас и здесь. — Я хочу участвовать в играх! Я доброволец! Эффи Тринкет удивленно вскидывает тонкие посеребренные брови и оборачивается к мэру, вопросительно пожимая плечами, но мужчина кивает, и меня заводят на пьедестал, тогда как Прим кричит и вырывается из рук Гейла Хоторна, подоспевшего забрать ее из лап смерти. Тук. Тук. Тук. — Твое имя? Тук. Тук. Тук. — Китнисс Эвердин. Тук. Тук. Тук. — Вы все трусы! Гавнюки, наложившие в штаны! Тук. Тук. Тук. Звук приклада, вдарившего по грудной клетке Хеймитча. Глухой удар тела о доски сцены. Мэр, что-то воодушевленно тараторящий в камеру и закрывающий ей обзор своим пухлым телом. Бледный напуганный Вилл, смотрящий на меня, будто я стою на эшафоте. Рик, зарывшийся пальцами в светлые волосы и мечущийся взглядом то ко мне, то от меня. Гейл, на лице которого читается "Убей их всех". Мама, что уже совсем не театрально, плачет, смотря на то, как я пытаюсь быть храброй в последний раз. Сердце, кажется, сейчас переломает мне ребра. Микрофон передо мной делает его стук в несколько раз громче, но я не понимаю, почему так. Тишина. Потому что единственное, что сейчас звучит над долиной — мой пульс. Жители дистрикта по одному начинают прикладывать три средних пальца к губам, а потом направлять руки в мои стороны. Так прощаются в Двенадцатом с теми, кого любят. Со мной. Прощаются. Навсегда. — Брайан Сван, — наскоро тараторит капитолийка. Одноклассник. Вот черт. Скользя ладошками по гладкой обивке кожаного кресла, я сползаю в него и утыкаюсь головой в спинку, вдыхая приторный конфетный аромат. Это от Эффи. Она суетится вокруг, чтобы нам с Брайаном подали еду и напитки. Персонал поезда оказывается никем иным как безгласыми. Людьми, что по каким-то причинам сболтнули лишнего и теперь вынуждены ворочать во рту непослушным куском мяса вместо языка. Это своего рода издевка над правами и свободами человека. Пытка унижением, ведь в основном безгласые в прошлом — уважаемые люди. Простой человек из-за проступка сразу будет приговорен к смерти, а эти еще послужат во благо обществу по планам правительства. Омерзительно. Хеймитч сопровождает Пита как наставник в этом году, но ни его, ни Мелларка с нами нет с самого отправления. Эффи пока не поддается панике, но часто себе под нос вопрошает о том, что же их может задержать от знакомства с трибутами. То, что они с ними прекрасно знакомы. Вот что. Брайан Сван молча сидит за столом и отщипывает от кекса по куску, запихивая в рот и шумно пережевывая. Я поджимаю коленки, словно хочу сжаться до размеров птички и улететь отсюда. Мне нужен свежий воздух, а тут работают только сухие кондиционеры. Мне нужно солнце, а здесь лишь тускло светят люминесцентные люстры. Дверь в вагон отъезжает, и на пороге появляется Хеймитч Эбернети, уже гораздо в более презентабельном виде, чем на Жатве. Сзади его грубо пропихивает вперед Пит и первым делом замечает мою фигурку, вжавшуюся в обивку. Шумно вздыхает, будто не верил до конца. Кривит губы. Разочарованно цыкает. Ментор и победитель садятся напротив нас, и повисает в воздухе затяжная пауза, нарушаемая лишь звоном серебряных подносов с едой, что расставляют слуги и редким кудахтаньем капитолийки об отсутствии на столе еще одного комплекта приборов. — Вам следует сверяться с часами, что я вам подарила, мальчики, — недовольно бурчит Тринкет, на ходу поправляя пышный парик. — Китнисс Эвердин и Брайан Сван, я готова представить вам ваших наставников в предстоящих семьдесят четвертых... — Не утруждай себя, куколка, — перебивает Хеймитч сопровождающую, а потом смотрит на моего напарника. — Ты, значит, моя игрушка. Выпьешь? Эбернети протягивает фляжку, и парень, сморщившись, делает пару глотков, стараясь не дышать носом. — Что за дрянь? — спрашивает Брайан. — Как ты это в себя вливаешь? — Молча. Согнув руку, одноклассник занюхивает рубашкой горечь напитка и отдает с чистой совестью фляжку обратно своему наставнику, но ее перехватывает Пит и осушает одним залпом, а потом отбрасывает пустую тару в сторону. Чуть не попадает в вазу, что вызывает огромное возмущение у расфуфыренной дамы с бесчисленными золочеными браслетами на тонкий запястьях. — И сколько нужно этого выпить, чтобы победить? — неудачно шутит трибут. — Нисколько. Ты не победишь, — безэмоционально отвечает сын пекаря. — Шанс есть у любого, — возражает Тринкет и радушно улыбается. — Для этого мы здесь. Чтобы ввести вас в курс дела и помочь избежать ошибок, а так же в наше расписание входит... Я не слушаю эту дребедень. Смотрю на то, как Пит поднимается со своего места одновременно с Брайаном, а в руке победителя блестит столовый нож для рыбы. Тонкий и острый, как шпиль. — Ну давай. Отомсти, нытик, — скалится темноволосый парень. — Ты ведь только и можешь, что хлюпать носом да звать мамочку. Раздается треск дерева столешницы от воткнувшегося в нее лезвия, и я успеваю только отшатнуться, когда Пит валит моего напарника на лопатки и, прижимая его к полу, начинает месить ему лицо кулаками не смотря на то, что сверху на них сыпется разбитая посуда и разномастные деликатесы. Эффи пищит. Хеймитч за шиворот пытается оттащить победителя, но Мелларку начихать, прет напролом. В какой-то момент он все же пропускает удар противника, нанесенный по больному боку, и уже Сван перекатывается, начиная мутузить блондина. — А ну-ка по углам, щенки! — рвет глотку ментор, зажимая сгибом руки шею моего одноклассника, но тот вцепился в Пита мертвой хваткой и душит, что есть дури. Я не могу отсиживаться в стороне и подбегаю, начиная разжимать пальцы и освобождая дыхательные пути Пита для притока кислорода, но Брайан в порыве гнева отмахивается от меня одной рукой, попадая мне по лицу и разбивая мою губу вдребезги. Эбернети отлетает в стену вместе с трибутом Двенадцатого. Пит тяжело дышит и смотрит на то, как я прижимаю ладонь ко рту, а с ребра ладони на голубое ситцевое платье капает алая кровь. И его глаза темнеют. В них просто вселяется беспросветный мрак. Он убьет его. Прямо здесь и сейчас убьет. А потом нас казнят. Так уже было, когда однажды не довезли одну выскочку, а за лишние расходы на организацию новой жеребьевки и простоя Арены — казнили всех, кто был причастен к потасовке. Мелларк выхватывает собственноручно воткнутый нож из столешницы, но острие лезвия не успевает достигнуть своей цели. Врываются несколько охранников и растаскивают дерущихся, скручивая руки парням и выводя в разные вагоны, а Эффи подбегает ко мне и начинает ажурным платочком вытирать кровь с губы, еле сдерживая слезы. — Ну вот. Ты такая красивая, а эти глупые мальчишки... Нужно позвать врача и убрать следы до прибытия, а то нам всем не поздоровится. Что на них нашло? Пит никогда себя так не вел. Я не понимаю. Больно? Ох, солнышко... Я шиплю, когда девушка надавливает на ушиб, но едва улыбаюсь, чтобы она не переживала. Мне кажется, она даже не понимает, куда нас везет. Слишком наивная и простодушная со всеми этими ее разговорами про расписание и серебро с гравировкой. Возможно, недалекая, хотя наверняка старается просто сохранить дисциплину в этом хаосе. Хеймитч поднимается, держась за стесанную осколками шею. Найдя в груде стекла уцелевший графин с вином, заливает в себя пару глотков и медленно идет к тому выходу, в который увели Пита Мелларка. — Сама виновата. Нечего лезть под руку. Я пойду разберусь, что там да как, — на ходу озвучивает свой вывод мужчина, и меня это даже обижает. — Смотри не развались по дороге! — Китнисс! Это неприлично! — округляет глаза Эффи, а ментор смеется в голос, оборачиваясь прежде, чем закрыть за собой дверь, и подмигивает мне белесым глазом.