Излом твоего плеча

Эффи увела меня в купе, прежде чем пойти отдавать распоряжения насчет уборки вагона-ресторана и медицинском осмотре моих повреждений, поэтому я послушно осталась в полном одиночестве и прежде всего решила сменить перепачканное платье. Стянув его через голову, бросила платье на пол, оно звякнуло о металлические пластины кроватных опор. Откуда этот звук? Присев, я начала ощупывать ткань и наткнулась пальцами на то о чем и думать забыла, а память начала воспроизводить момент получения этой странной и никому ненужной вещицы. После жеребьевки миротворцы, первым делом, потащили нас с Брайаном в Дом Правосудия. И запихнули в разные комнаты для того, чтобы мы могли попрощаться с близкими нам людьми. Сначала ко мне ворвались мама и Прим. Девочка плакала так, что воздух с булькающим звуком вырывался у нее из глотки, а испуганное лицо все сплошь покрылось красными пятнами. Я знала, что чувствует она, потому что я чувствовала то же самое. Беспомощность. Полное отсутствие рычагов давления на свою же проклятую жизнь. Но кто-то из нас должен был быть сильным в такой момент, и это бремя выпало мне. Старшей. Рожденной для защиты прайда. Природа еще никогда так сильно не ошибалась, как в случае со мной, ведь силы во мне было ровно столько, сколько хватит на выстрел в перепелку, а встать на место сестры меня толкнуло не мужество или жертвенность... Меня толкнул страх. Животный. Казалось, у меня отбирают детеныша. Я укачиваю сестренку на руках, сидя на небольшой софе, и тихо напеваю ей на ухо слова колыбельной, что хранила ее сновидения в детстве. Пою про зеленые луга и долины, про горные реки и пресные озера. Про то, как птицы по весне вьют гнезда и отпускают своих птенцов в первый полет. Далеко от родного края, но не настолько далеко, насколько это может показаться на первый взгляд, ведь куда бы мы не пришли и где бы не побывали, нам всегда приходиться носить с собой, в эти места, свой дом и всех, кого мы любим. — Я прошу тебя все забыть и оставить здесь. Ладно? Возьми с собой только его, и ты будешь жить. Без него ты умирала даже здесь, — шепчет мне на ухо детский голосок. — Я буду жить, утенок. Я обещаю. Взять с собой только Пита? Это мне по силам. Оставить все остальное? Я постараюсь. Мама больше не плачет. Она просит остаться в живых так, как когда-то просила не опаздывать перед началом комендантского часа. Без подоплеки. Без строгости. Для галочки. Смирилась. Как бы долго я не стояла у закрытых дверей, после ухода семьи время стремительно летело вперед, и вот уже на пороге передо мной появилась та, которую я ожидала увидеть меньше всего на свете. Мадж Андерси, не говоря ни слова, бросается мне на шею и начинает заливать мой сарафан истеричными девичьими слезами, даже забывая нормально дышать. — Они... — всхлипывает дочь мэра. — Они разрешают брать на Арену только одну вещь в память о доме. Вот, — Мадж вкладывает мне в руку маленькую золотую брошку с птичкой. — Это сойка. Она принадлежала маминой сестре и уже была на играх. Не думай, что она несчастливая. Каждому положен второй шанс. — Спасибо, — ошарашено говорю я, прикалывая брошку к платью, а девушка облегченно кивает, начиная обтирать мокрые щеки и на ходу поправлять светлые кудряшки, чтобы выглядеть презентабельно. Вот такой я ее запомнила: дочь мэра, одноклассница, отличница. С первого взгляда она походит на тепличное растение, но все же что-то в ней всегда меня беспокоило. Не в этом аду. Не в Двенадцатом. Здесь никому не остаться настолько беззаботным, насколько пытается показаться Мадж. В тот день, когда она пришла попрощаться, я явственно увидела кандалы на ее конечностях. Кандалы, что сопровождают ее повсюду, ведь если я заработала себе ярлык отчуждения, то она с ним родилась. Привилегии среди непривилегированного сообщества делают из тебя мишень. Сняв сойку с платья, я прицепила ее к темному свитеру, вытащенному из шкафа и, полностью одевшись, стала ждать прихода сопровождающей, жалея, что не взяла из дома жемчужину Пита. Тонкое колечко поблескивало на свету, а крылья птички, казалось, вот-вот затрепещут, и эта чудная золотая сойка улетит от меня навстречу жаркому лету, которое мне придется провести в аду. — Китнисс, пойдем, — поманила меня на выход Эффи со вселенской скорбью на лице, и мы пошли по вагонам до больничного отсека. В этом поезде был и бар, и кинозал, и несколько комнат для прислуги. Необычная, помпезная обстановка, присущая утонченному вкусу капитолийцев, разбавлялась только бронированными стеклами и наглухо заваренными дверьми, дабы не дать трибутам сбежать. Будь эти двери открыты — я бы решилась? Нет. С тобой или без тебя, Китнисс. Жизнь продолжается, а значит игры получат своего участника, рано или поздно, и, скорее всего, им окажется та, ради которой я, собственно, и потею от страха в этой роскошной консервной банке. Через несколько минут мы с мисс Тринкет оказались в ярко освещенном вагоне с ровными рядами медицинских коек, ширм, разнообразных пиликающих приборчиков и экранов. Здесь уже находился Пит Мелларк, восседающий на металлической одноместной кровати с тонким белым матрасом. По пояс голый и с воткнутой иглой на сгибе локтя, от которой к капельнице рядом вела тонкая трубочка, заполненная янтарной жидкостью. Выглядел он неплохо. Старых ушибов почти не было, только бок отличался по цвету от остальной кожи. Он был желтовато-коричневым, как будто ему разлили охровую краску по телу. — Эвердин? — спросил подошедший мужчина в белом накрахмаленном халате. Я кивнула. — Присядь, — врач указал на ту же койку, на которой сидел Пит, а я неуверенным шагом подобралась к ней и залезла, спиной чувствуя жар от тела парня. Мужчина быстро осмотрел мою губу и, обработав ее антисептиком, решил не зашивать, а всего лишь ненадолго соединить края раны скобами, чтобы дать им срастись. Только к моему лицу поднесли небольшой пластиковый аппарат, как рука победителя нашарила мою ладошку и крепко сжала. Послышался треск, и я будто снова получила кулаком в челюсть. Это адский степлер! Только не для бумаги. Мне не положена анестезия? Эффи взвизгнула, прикрывая глаза ладонью, а мне оставалось лишь скорчить кислую мину от того, что я сейчас выступаю в роли стопки листовок. Врач похвалил меня за стойкость и ушел за лекарством, ну а Пит склонил голову в сторону, шикая и призывая меня сделать то же самое. И я повернулась. Он сложил губы трубочкой и легко подул на мою ранку, словно дует на ссадину ушибленной коленки. Как малыши в детстве. Легонько. Заглушая боль. Даря передышку. Мне кажется, я забыла бы в этот момент и про перелом, и про оторванную конечность. Вот и моя анестезия... Хотелось что-то сказать юноше. Хоть что-нибудь. Хоть слово. Но, к сожалению, не удалось. Доктор быстро вернулся и, намазав мой рот горькой мазью, отправил обратно в свое купе, прося завтра вернуться, чтобы снять скобу. Пит отпустил мою руку, и она вмиг осиротела. Слабое ощущение потерянности без его сопровождения. Хотя я не маленькая девочка и со всем всегда справлялась сама, но здесь, увы, он моя единственная соломинка, за которую я держусь, чтобы не свалиться в бездну. До купе я практически бежала, чтобы остаться наедине с самой собой и продумать наперед каждый свой дальнейший шаг. Брайан Сван мой напарник, но и враг в одном лице. Доверять ему или нет, я пока еще не поняла. Пит Мелларк мой ментор и едва ли его можно назвать другом после всего случившегося. Я бросила его. Оставила одного, а теперь остается только молиться, чтобы он не поступил со мной так же. Хеймитч смог вытащить Пита, а значит мне нужно перестать с ним пререкаться и начать сотрудничать. Я не хочу умирать. Я. Не. Хочу. Исчезать. До поздней ночи сон не шел ко мне в руки, и я смотрела на закатное солнце, разлившееся на горизонте полей, потом на первые звездочки, хаотично заблестевшие на чернеющем небе, и наконец я дождалась прихода в этот мир тонкого белоснежного месяца, улыбкой повиснувшего в воздухе. Он улыбался мне, а я улыбалась ему, ведь мне, по сути, ничего не оставалось больше. Слезы не могли ничем помочь. Крики все равно остались бы неуслышанными. В какой-то момент хотелось закрыть глаза и ожидать, что очнешься где-нибудь в другом месте, но мое безумие еще не достигло своего апогея. Я решила просто смотреть по сторонам, пока у меня есть эта возможность. Жить. Ты этого хочешь больше всего, когда смерть уже стучится в твою дверь. В мою дверь и правда постучались посреди ночи. Неуверенные короткие удары. Я насчитала три штуки. — Открыто, — громко сказала я, и панель отъехала в сторону, пропуская внутрь Пита Мелларка. Светлые штаны, светлая рубашка, светлые волосы. В моей темной комнате взошло полуденное солнце. Прокручивая в голове объяснительную речь, я начала подниматься, утопая босыми ногами в мягком ворсе ковра, но все слова куда-то провалились, ведь я моментально оказалась в кольце сильных рук, которые хотели объять меня всю целиком, чтобы скрыть от этого мира. Широкая ладонь на лопатках, другая широкая ладонь на спине. Его подбородок на моей макушке. Убежище. Мне кажется, рядом с ним я тощая, как жердь, и совсем оторопелая. — Прости меня, — вырвалось со дна моего сердца, словно я извиняюсь за то, что оказалась здесь, а не за то, что покинула его без объяснения причин. — Ты не могла по-другому. Я все понимаю. Юноша вдыхает горячий воздух из легких мне в затылок, и я слышу, как бьется его сердце в грудной клетке навстречу ко мне, но эти удары кажутся такими тяжелыми, что заглушают скрежет сцепок вагонов друг о друга. В его руках становится тесно. — Вот бы самой понять, — бурчу я в ткань футболки напротив моего лица, а потом по моему плечу проходит целый караван мурашек от того, что Пит спускается к нему и целует впадинку между шеей и ключицей, но опять, будто испугавшись того, что сделал, юноша неловко отстраняется. — Я пришел... Если честно, я не знаю, зачем пришел. Просто чувствовал, что ты не спишь, а это важно, — он поднял на меня свои виновато-синие глаза. — Ты мне доверяешь? Ответить на такой вопрос отрицательно было бы форменным свинством в моей ситуации, поэтому я утвердительно закивала головой, даже немного переигрывая. Пит слегка скривился в улыбке. Он провел пальцами по волосам, взъерошивая их, и наскоро распахнул передо мной одеяло на кровати, указывая рукой на матрас. — Тогда, быстро спать. Прозвучало так, будто у меня есть выбор, и я даже вздернула бровь, придавая своему образу хоть немного гордости, но, по причине того, что победитель так и замер в позе заботливой воспитательницы детского сада, мне все же пришлось подчиниться, залезая в мягкие перины и утопая головой в пышной подушке, набитой чем-то настолько невесомым, что показалось, будто валяешься на облачке. Пит укрыл меня одеялом по самую шею и, сверкнув в полутьме белоснежными зубами, подоткнул его края под мое тщедушное тельце, собираясь уже покинуть купе, как меня развернуло на сто восемьдесят градусов, дабы я, как утопающая, дотянулась до единственного спасательного круга посреди бушующего океана. Я вцепилась пальчиками в край футболки парня, и он охнул. — Побудь со мной... Матрас прогнулся под его весом, и забрав у Мелларка его правую руку, я перетащила подушку ближе к его коленям и вжалась в то тепло, что было так необходимо мне сейчас. На самом деле, находиться с ним так близко оказалось до смешного просто. Он не делает ничего, что могло бы меня напугать. Не торопит настолько, что даже леса родного дистрикта много-много раз успели сменить одежды, прежде чем Пит Мелларк сумел сказать мне хотя бы одну фразу. Чего я боялась все эти годы? Потери. Подпустить человека настолько близко, что когда-нибудь стану смотреть на то, как погибают мои дети, и не делать ровным счетом ничего, словно я выпотрошенная лоскутная кукла без сердцевины. Так случилось с мамой после гибели отца. Она только кислород зазря переводила, если честно, ведь выглядело все так, будто и ее больше нет с нами. Тонкая полупрозрачная кожа с сеткой лопнувших капилляров, сухие потрескавшиеся губы. Бесцветная. Серая, как тень чьей-то тени. Даже не холодная. Никакая. Сидит на стуле около мутного окна и практически не шевелится. В пустоте только скрип подлокотника от цепкого захвата ее рук во время наплыва воспоминаний. Идиотский такой звук в тишине, как будто ей физически больно. Наверное, поэтому сейчас я засыпаю, прижимаясь щекой к ладони светловолосого сына пекаря, которого боялась до момента, пока не появились вещи пострашнее. Сейчас я боюсь не потери. Я боюсь сама пропасть. — Китнисс... — М? — промычала я уже в полудреме. — Я хочу, чтобы ты вернулась. — Значит, стоит попытаться. Я ответила ему тем же, чем и он мне когда-то, и сразу же провалилась в грезы, которые этой ночью пахнули светом и грели лучше домашнего камелька. В моих снах летали его слова, кружась по комнате и опадая жемчугом на мягкий ворс ковра. В лучах солнца можно было рассмотреть плоть каждого сказанного в мой адрес изречения, будто они все были живые. С прожилками, пульсирующими венами и эмоциями, не имеющими срока годности. В моем воображении я рисовала себе мир, состоящий только из того, что мы с Питом смогли нажить, как и просила Прим. Немного. В этом мире даже тесновато, как и в руках его создателя. Но этот мир был мне сейчас необходим, как воздух. Наступит день, когда все сотрется в пыль. Когда будет не дотянуться друг до друга. Наступит день, когда все кругом сольется в единую массу, и я в ней потеряюсь, словно в густом утреннем тумане топи. И этот мир, состоящий только из неаккуратных слов, воздвигнет над моей головой крышу и выстроит стены, защищая и заставляя, шаг за шагом идти на голос, зовущий меня домой. И я вернусь. Это кажется таким реальным сейчас. Рядом с ним... — Подъем, подъем! Нас всех сегодня ждет важный-преважный день! — прозвучал воодушевленный писк Эффи Тринкет за дверью. — Черт, я же перевел все таймеры на два часа назад. Откуда она узнала? — пробубнил Пит, все еще дежуривший у моей кровати. — Мне кажется, это глупо. Парень заулыбался. — Хеймитч стащил все ее парики во время Тура, лишь бы она не капала на мозг с утра пораньше. Знаешь, что она сделала? Намотала чалму из бархатной занавески. — Вы просто дети. — Да, — победитель хитро смотрит в мои глаза. — Ты даже себе представить не можешь, насколько. Воцаряется недолгая пауза, которую прерывает писк возмущенной капитолийки: — Кто написал мне в расписании всю эту гадость? Мальчики, как не стыдно! — Семь утра, куколка, — орет хриплый голос ментора. — Время целовать в задницу любимого напарника! Мелларк смеется, Тринкет барабанит маленькими кулачками в купе напротив, а я зарываюсь в одеяло с головой, чтобы дать себе время подготовиться перед выходом на арену этого цирка.