Излом твоего плеча

Замаскированная под лиловую тучку, Эффи, уже с абсолютно непроницаемым лицом, встречала нас в вагоне ресторане и жестами приглашала сесть за общий стол для завтрака и обсуждения того, что не удалось обсудить в прошлый раз. Пит прошел вперед и отодвинул мне стул, на который я успешно приземлилась. Сел рядом. Недобро покосился в сторону Брайана Свана и поджал губы. — Привет, — кивнул мне брюнет, и я слабо улыбнулась ему в ответ. — Извини, я не специально. — Значит, что мы имеем, — начал Хеймитч, одновременно намазывая толстый слой джема на ломоть хлеба, откидывая на салфетку кусочки фруктов, а я заметила, что делает он это пластиковым ножом. — Набивайте желудки, а после решите, как поступить. Или вы забудете старые распри, и мы все вместе, так сказать, дружной семьей, попробуем вытащить вас, или же каждый отвечает сам за себя. Мой напарник на секунду всмотрелся в лицо сына пекаря и сжал челюсть аж до скрипа зубов друг об друга. Победитель один. Нет никакой дружной семьи и не будет. — Введите меня в курс дела и идите лесом все четверо. Я обойдусь без ваших подачек. Пластиковый нож, в руке ментора, надломился, и, кажется, мужчина сам в этом виноват. — Пит, уведи ее. Вопрос решен. Каждый сам за себя. Эффи вскакивает со стула и рукой начинает жестикулировать безгласой девушке, стоящей у входа. — Принесите им в оранжерею все то же самое. И еще горячий шоколад со сливками! Успев схватить только какую-то булочку со стола, я ухожу вслед за Мелларком, проходя по бесчисленным коридорам против движения поезда, и оказываюсь вместе с парнем в хвосте состава. Огромное панорамное окно открывает вид на удаляющиеся пейзажи, по всему периметру расставлены мягкие бархатные диваны, а между ними расположены деревянные столешницы, на которые, через несколько минут, слуги начинают расставлять всю еду. Оранжерея — это что-то связанное с цветами? Или Капитолий всему привык давать названия? Интересно, как назовут мою Арену? Сейчас мы проезжаем огромное озеро, берега которого находятся далеко за горизонтом, и не видно ничего, кроме синевы его вод, и я не могу ни о чем думать, кроме как о том, что на свободе сейчас невероятно прекрасно. Хотя в этом месте легче дышится и находиться здесь гораздо приятнее. Ты, конечно, не снаружи, но ощущения схожие. Зажевав прихваченное лакомство, я сажусь на мягкую поверхность дивана и, поджимая коленки, занимаю самую удобную позу, в которой провела немало часов в лесу, выжидая дичь. — Врач сказал, что у тебя недобор веса, — начинает Пит, садясь рядом. — Три-четыре килограмма позволят тебе продержаться чуть дольше обычного без еды, но я планирую нашпиговать тебя до шестидесяти двух. Это я столько весить буду? В жизни не знала сколько во мне килограмм. Как два барана. — Хорошо, — пожимаю я плечами. — В общем, запомни. Как можно больше спи и ешь столько, сколько влезает. Через силу. На Арене нет и дня, чтобы твой желудок чувствовал себя сытым. Не потому, что мало способов пропитания, а потому, что стресс сжирает гораздо больше калорий, чем физическая нагрузка. Тебе будут мешать спать. Будут мешать говорить, ведь все сказанное трибутами на камеру транслируется в прямом эфире, а человек, загнанный в угол, способен сказать много лишнего. Даже в туалет не сходить... Ну, в общем, вкалывают, конечно, препарат, который перечеркивает необходимость справлять нужду, но... Это... Безгласый вошел в оранжерею и поставил передо мной поднос, заполненный едой, а рядом опустил медный графин с темной жидкостью, от которой исходил сладкий аромат и легкий дымок. Не хочу разговаривать на эти темы. Я не удержалась, чтобы не попробовать и, налив себе тягучую смесь в маленькую кофейную чашку, сделала первый глоток, понимая, что ничего вкуснее в своей жизни я еще не пила. Это был шоколад. Я знаю его вкус. Папа покупал, по мере возможности, нам с Прим сладости и иногда среди них можно было найти какао-батончики с ореховой пастой внутри. Только этот шоколад был чуть-чуть другим. Вкуснее, словно у тебя на кончике языка растекается топленое молоко. Я даже непроизвольно улыбнулась, на что у Пита тоже проявились ямочки на щеках. — Мы прибудем в Капитолий завтра, на рассвете, и вас отдадут стилистам. Это отвратительная процедура, не требующая отлагательств, так что соберись с духом и терпи. Ты знаешь, как все происходит: парад, тренировки, показательные выступления, интервью. Это все не потребует много сил и сноровки. Но я должен за неделю подготовить тебя к тому, к чему невозможно подготовиться. — Тогда какой смысл? — макаю я кусок кекса в горячий шоколад, по-моему мнению, придумывая новое блюдо, достойное всеобщего признания. Да я первооткрыватель кулинарии! — Китнисс, — голос моего ментора тяжелеет, и я смотрю в его строгие глаза. — Есть вещи которые не показывают на экране. — Где ты был после того, как убил барса и тебе прислали спички? Расскажи мне, что не показали на экране. Давай. — Любой подарок на Арене стоит дорого, но самых щедрых в прайсе — нет. Они доступны только тем, у кого есть крупные связи, и их банковские счета трещат по швам от количества сумм, находящихся в распоряжении этих людей. Это большая редкость, и здесь я помочь тебе не смогу, как бы не хотел. Такие спонсоры могут купить тебе несколько часов сна или целый день без приключений. Мне купили безопасное место. Я свалился с обрыва из-за лавины и уже думал, что умру у подножия горы, но снег за несколько минут стаял, и я увидел пещеру. Отлеживался там до тех пор, пока не пришел в себя, а дальше ты видела. У меня даже кусок кекса поперек горла встал от того, что я вдруг задумалась об этом щедром спонсоре. Никто не станет заниматься благотворительностью ради паренька из дальнего дистрикта. Что у него попросили взамен? Он знает своего спасителя в лицо? — Скажи мне сразу, Пит. Лучше умереть там или остаться в живых? Юноша опустил голову и шумно выдохнул, уже подозревая и о моих догадках, и о том, что ответ на этот вопрос лежит на поверхности. Он взял с подноса какой-то рулетик и, запихнув его себе в рот, начал усердно пережевывать, давая себе паузу для того, чтобы привести себя в порядок. — Я выбрал жизнь, — сказал победитель, грустно смотря сквозь панорамное окно, на уплывающие вдаль бескрайние луга. — Хлеб из Двенадцатого мне прислали под самый конец, когда я уже смирился с неизбежностью своей кончины. Он был такой теплый. Пах домом. Я не сразу догадался, что это твоих рук дело. Сначала подумал, что это как прощание, но потом мне приснилась ты. Мокрая насквозь от проливного дождя. Гордая. Не сдающаяся и убегающая из последних сил прочь с двумя буханками хлеба под курткой. Ко мне пришло понимание, что я многого не успел еще. И я выбрал жизнь. Из-за тебя. — Как и я из-за тебя в тот день, когда ты мне эти буханки бросил. — Нужно было подойти. Выйти под дождь и подойти... Рука сама потянулась закрыть ему рот ладонью, и Пит округлил глаза, когда я это сделала. Он, конечно, заткнулся на секунду, но все равно, поцеловав мои пальцы, отстранил мою руку от своего лица. Мягко, но решительно. Я видела, как у него в глазах плясал недобрый огонек любопытства. — Ты требуешь от меня честности, и я попрошу ее взамен. Идет? — Я знаю, о чем ты хочешь спросить. — Тогда ответь. Отставив чашку и отложив недоеденный кекс, я обтерла руки о штаны, а потом забегала глазами по помещению, будто ища стоп кран или пожарную сигнализацию. Хотелось убежать, как я всегда и поступаю, но в этот раз было некуда, так что стоило попытаться найти правильные слова. Я вспомнила Эйрин, которая дала мне пощечину, а так же вспомнила, как она прощалась со мной после Жатвы. Миссис Мелларк закрывает с грохотом дверную ставню, поправляет тугой пучок и направляется в мою сторону, игнорируя мой ошарашенный взгляд. Когда женщина подходит слишком близко, то я интуитивно отшатываюсь на шаг назад, а мать Пита это замечает, обхватывая себя руками, словно ища у самой себя поддержки. — В общем, я решила наведаться к сыну домой, чтобы проверить его самочувствие, ведь он никогда не пропускал работу, даже когда валился с ног из-за простуды. Мы ругали его, но он упертый. Я не сказала ему. Прости, я трусливая. — Ваши условия были выполнены. Не хотелось быть такой грубой, но вышло само собой. Женщина надавливает на виски и закрывает глаза, будто силясь утихомирить головную боль. — Я бы ни за что не сдала тебя властям, Китнисс, — она убирает от лица руки и смотрит на меня в открытую. — И встала бы на твое место, если бы могла. Лучше я одна, чем вы оба. — Зачем вы пришли? Она неуверенно подходит ближе и как-то не совсем ловко прижимает меня к себе, вроде бы обнимая, а вроде бы и нет. Но я чувствую ее тепло. Слышу, как она давит в себе слезы. И мне не противно. Мне непонятно. Тускло. Она не фальшивая, просто далекая от меня. Женщина не ответила на мой вопрос тогда. Ушла. Поэтому сейчас мне нужно было ответить Питу что-то более внятное, чем "Твоя мать запретила мне к тебе приближаться". — Твоя мать запретила мне к тебе приближаться, — будто специально срывается у меня с языка, и в этот раз ладонями я зажимаю свой рот. — Как это "запретила"? — Я не пара тебе, ясно? Нищенка. Оборванка из Шлака. К тому же занимаюсь незаконной охотой. От меня только одни проблемы. Мне просто указали на мое настоящее место, и я не возьмусь с этим шибко спорить. — А меня ты спросила? — Что? — удивляюсь я. — Меня ты спросила, прежде чем решать за нас обоих? Кажется, юноша не на шутку напрягся. Движения стали грубее. На лбу залегла морщинка. Вот-вот гляди и он отчитает меня, как нашкодившего ребенка. — Нет, — честно ответила я. — То есть, я как бы не в счет? — Ты выгнал меня из своего дома. Это единственный мой аргумент для защиты, но и он не убедительный. Какой я себе кажусь глупой! Господи, ну что я за человек такой... — Выгнал... — прошептал на выдохе Пит. — Ты серьезно? Что у тебя в голове происходит? Я резко поднимаюсь так, что чашка шоколада опрокидывается на обивку дивана, неизбежно пачкая ее густой жижей и срываюсь с места, чтобы убежать от этого глупого неприятного разговора, но Мелларк останавливает меня, схватив за запястье. — Китнисс, почему ты веришь кому угодно, но не своим глазам? — Она била тебя в детстве. Я видела следы, можешь не отпираться. Ты весь синий ходил и зашуганный. Сбегал из дома, как только заканчивался комендантский час, да так быстро, что даже шнурки не успевал завязывать. Почему бы мне не поверить, что она сдаст меня властям, если я еще раз приближусь к тебе ближе, чем на метр? По глазам победителя можно было много чего прочесть. Удивление. Смущение. Смятение. Непонимание. Понимание. Целая палитра эмоций из тех, которыми апеллируют в дурацких книжках несостоявшиеся писаки. Если смешать все эти оттенки, получится то, что я вижу перед собой. Лицо не победителя. Проигравшего. Вырывая руку, я все же иду к выходу, но Пит снова произносит фразу, заставившую меня обернуться: — Она никогда не била меня. Могла дать тумаков за дело, но не била. — А откуда тогда были все эти кровоподтеки на твоем теле? Сын пекаря даже усмехается как-то по безумному, и с его губ срываются всего два слова: — Брайан Сван. И я оседаю на софу, стоящую рядом, не понимая, что мне дальше делать. Убегать или оставаться. Наш одноклассник? Мой напарник? Избивал кого-то? Брайан всегда был здоровенным и в том возрасте по росту обгонял весь класс, но открытой неприязни никогда ни к кому не проявлял. Он не был задирой. Или нет. Он от Пита отсаживался. Игнорировал. Я помню, даже улыбался, если у Мелларка что-то не получалось ответить с первого раза на уроке. Мелочи. Как я могла упустить? И эта драка их в первый же день поездки. Он сказал "Отомсти". И их переглядки. Брайан точно знает, что Пит даже не собирается ему помогать на Арене. А причина? Вопросительно взглянув напротив сидящему победителю в глаза, я наткнулась только на разочарованное лицо, в котором явственно читалось желание не говорить о прошлом. — Я не знала. — И не нужно никому быть в этом осведомленным. Из дома я уходил раньше всех и приходил позже всех, чтобы как раз никто об этом не узнал, — парень вздыхает и раскрывает руки. — Не убегай. Пожалуйста. Я устал. После всего услышанного мне и не хотелось умчаться в берлогу. Я кивнула, дошла до сына пекаря и, уткнувшись в его пахнувшую безопасностью шею, утонула в сильных руках, замкнувших меня в кольцо. Пит еще что-то бормотал насчет того, что будет ждать меня в Капитолии, и что он будет рядом круглосуточно, а я на сытый желудок стала снова дремать под звуки его голоса и стук колес поезда о рельсы. — Мама чуть не потеряла меня родами. Отец говорит, она не спускала меня с рук до трех лет, и за каждый мой синяк или ссадину все получали такую взбучку, что готовы были сами носить меня на руках для безопасности. Однажды я перепачкал красителями все пирожные и меня наругали впервые. Тогда я и решил, что нужно научиться рисовать так, чтобы больше никогда не ругали. И научился. Мама гордилась, отец отдал мне всю мелкую работу с мастикой, братья стали подшучивать, что, похоже, родилась действительно девочка, как и хотели родители. — Звучит так, будто у тебя было счастливое детство, — промямлила сквозь полусон. — Оно таким и было... Пит не объяснил причин того, почему его счастье вдруг прекратилось, а его путь пересекся с Брайаном Сваном, но он старался изо всех сил своими рассказами поменять мое мнение о своей семье. И оно менялось. Эйрин Мелларк действительно была когда-то любящей матерью, любимой женой, но и в ее дом постучалась беда. У меня есть еще время, чтобы вытянуть эти ведра грязи со дна прошлого победителя. Я же чувствую, что ему не легко дается все происходящее, и, скорее всего, ему кажется, что рассказав мне абсолютно все — он попрощается. Ну вроде, как можно вернуться только чисто из любопытства. Не знаю. Через его истории о доме я вспоминаю свою семью. Светлые локоны сестры, рассыпавшиеся по угловатым плечикам, плешивую шерсть Лютика, смоляные волосы Гейла, вечно торчащие на макушке. Я помню мамины плетенные прически и папин шрам от каски за ухом. Какие-то не совсем важные вещи, но яркие. Я ведь тоже была когда-то счастлива, будучи ребенком. Что с нами стало со всеми? Кто в этом во всем виноват? Я знаю ответ. Я еду к ним в гости. Обед мы провели в оранжерее, а на ужине сели за общий стол в полном молчании, иногда прерываемым восторженными репликами Эффи Тринкет насчет десерта и сервировки. Хеймитч, видимо, тоже уже был в курсе всего, раз виновато поглядывал в сторону Пита, я, как и обещала, пихала в себя еду не пережевывая, а Брайан периодически что-то весело отвечал сопровождающей, но я уже явственно видела в нем своего врага несмотря на то, что мне он лично ничего еще не сделал. Кора Новак тоже мне дорогу не переходила, но я всыпала ей по первое число в школе за свою сестру, поклявшись, что отрежу ей язык, если она проболтается. — Дети, вам пора спать, — мягко декламирует капитолийка, с улыбкой на ярко оранжевых губах. — Нам с вашими наставниками еще предстоит много работать до приезда в столицу. Подъем, как всегда, в семь! — К врачу не ходить, скобу со рта не снимать, — командует Эбернети уже приложившийся к стакану, пахнувшему спиртом. — Пусть думают, что я привез с собой пару бойцов. Да и ты с ней молчишь, солнышко, что приятно. — Спокойной ночи, — бубню я и ухожу в свое купе, где еще долго лежу и прокручиваю в голове всю свою жизнь с новой точки зрения. И когда мои глаза закрываются, мне снится Брайан Сван, прижимающий к земле курносого светловолосого мальчишку, который отбивается как может, но на него все равно сыпятся удары, раз за разом поднимая клубы пыли с земли и отпечатываясь на теле ребенка бордовыми разводами. Почему он никому не сказал? Зачем было терпеть? А главное, за что мой одноклассник хотел причинить боль тому, кто ничего плохого не сделал за всю жизнь ни единой живой душе в том возрасте? В какой-то момент мою щеку опаляет человеческое тепло, и в комнате начинает пахнуть светом. Пит рядом. Наш мир с ним расширяется. В нем есть уже, как минимум, враги. Мир общий, а значит — враги тоже.