Излом твоего плеча

— Ну и что ты будешь показывать? — недовольно бормочу я, смотря на носки тренировочных ботинок. Они мягкие, сидят как влитые и амортизируют при ходьбе так, что прыгать становиться вдвое легче. Мне бы такие пригодились дома, а то старые скоро придут в негодность. Иногда у них отваливается подошва, а шнурками и вовсе служит шерстяная веревка. Увезу эти отсюда, если выиграю. Если. Выиграю. — Я сильный. — Заметила. Что еще? — Это экзекуция? — парень округляет серые глаза, а я первый раз вижу, что на одной радужке у него маленькое коричневое пятнышко. Отрицательно замотав головой, я начинаю осознавать, что сейчас выгляжу глупо, и мне приходится даже руками себя обнять, чтобы сдержать напор эмоций, вырывающихся из недр моей заячьей душонки. Не проще было выяснить все? У меня времени как кот наплакал, чтобы пожить в свое удовольствие, но нет же, я хочу, чтобы меня запомнили гордой. Так и напишут на моей могиле - "Гордая, но не слишком сообразительная". Хочется голову кому-нибудь открутить, сломать что-нибудь, волком выть, главное не чувствовать себя такой трусливой. Тренировочный зал закрыт, а в коридоре уже толпится народ, ожидая, когда их вызовут по одному на индивидуальные показы, поэтому мы с Брайаном занимаем единственные свободные места около входа и начинаем рассматривать конкурентов. В принципе никого особенно пугающего, но и святой четверки профи тут нет. Первый и Второй уже свое отработали. Маленькая девочка из Одиннадцатого с волосами, похожими на пружинки, ходит взад-вперед по линии стыка плиток и о чем-то усердно думает, а мне хочется подойти и спрятать ее, чтобы никто не отыскал и не посмел бросить туда, куда нам все заказана дорога. — Стрелять будешь? — ради разбавления вяло текущего времени спрашивает напарник, а я устало киваю. — Я на стройке работал все лето. Умею держать молот для вбивания свай. Вот и весь секрет. — Там есть молот? — Я сказал это вслух? — Да. — Значит будет, — подмигивает юноша, и мне становится от него не по себе. Осведомленный. Он точно знает о том, что в этом проклятом месте даже пискнуть нельзя без разрешения и про стрельбу, скорее всего, спросил, чтобы перестраховать меня. Зачем? Какое ему до этого всего дело? И до меня в частности... Людей вокруг становится все меньше. Во мне уплотняется осознание того, что все проще сказать как можно скорее, ибо я могу просто-напросто не успеть больше никогда ничего произнести. Мне нужно поговорить с Питом. Я хочу знать правду, какой бы она ни была. Но те темные воды, что меня топят в себе уже третьи сутки, грозятся не плавно вытечь и даже не обрушиться дождем на голову победителя, а прорвать дамбу, которую я воздвигала годами, и снести с лица земли все живое. Если я узнаю всю правду, станет ли мне легче? А ему? Ты хотела все это увидеть изнутри, вот и получай. Насколько все плохо? Не зря же тебя наряжают, как на праздник в дни игр. Ты должен нравиться публике. Тебя должны захотеть... Что мне сулит победа? Соответственно, то же самое. Мне придеться иметь дело со всем этим хотя бы потому, что у меня есть семья, которой я дорожу. Я даже не знаю, что из этого лучше, ведь пока ты остаешься в тени, твоя жизнь возможно и паршива до безобразия, но планка твоей морали все же не валяется под чужими ногами в дорогих туфлях. У тебя нет ценника, ты ничто. Но "ничто" никому не интересно, и потому на тебе нет лишних клейм. А тут... Получается, что это конец в любом случае. Я осталась в том дне, когда еще не вызвалась добровольцем. Больше нет меня и не будет. — Брайан Сван, Двенадцатый дистрикт, — верещит из колонок женский голосок, и мой напарник, попрощавшись, скрывается за дверьми. Когда вызывают меня, то первым делом, войдя в помещение, я ищу в зале лук, а потом уже замечаю, что распорядители в ложе вообще на меня не смотрят. Видимо, это слишком утомительно: глядеть на весь этот концерт. Капитолийцы пьют, закусывают, блистают всеми цветами радуги в свете хрустальных люстр и смеются так звонко, что чувствуешь себя клоуном. Сенека Крейн сидит в первых рядах, развалившись в сиреневом кресле и закинув ногу на ногу. Поза покровителя. Вальяжный. Претенциозный. На самом деле, всего лишь подмастерье. Все они даже не осознают в этой диковинной иерархии, что стрелы сейчас у меня. Надо им об этом напомнить. За все, что они попытаются со мной сделать, и сделают рано или поздно. Закладывая стрелу на тетиву, я ищу цель, которая понесет за собой самый незначительный убыток, и взгляд падает на жирного просаленного поросенка, во рту которого торчит спелое красное яблоко. И через секунду это яблоко уже повисло в воздухе, пришпиленное к стене серебряной стрелой с белоснежным оперением. Распорядители в шоке, я в шоке, поросенок с пустым открытым ртом тоже вроде как будто бы удивлен. — Спасибо за внимание, — кланяюсь я, отшвыривая подальше прекрасно сбалансированный современный лук, стрелять из которого одно удовольствие, и ухожу прочь, чтобы не видеть больше никогда диких, напомаженных лиц толстосумов и шорокозадов. Со злостью пинаю громадную вазу около лифта. Жму кнопку, пачкая потными руками металлическую поверхность и оставляя разводы. Трясусь. Тяжело дышу. Хочу переиграть этот момент и уйти никем незамеченной. Никем. Никогда. Зачем я это сделала? Для чего я это сделала? Я. Не. Выиграю. Уже проиграла. Двери лифта открываются с мелодичным щелчком, и только после того, как я в него захожу, мое периферическое зрение улавливает движение в кабине. Разворачиваюсь, ведомая любопытством, и тут же застываю от удивления. Ровно напротив меня примостился ментор Четвертого дистрикта, Финник Одэйр. Смуглый юноша с волосами, отливающими бронзой, по пояс голый стоит у дальней стены и мелким ножиком вырезает что-то на куске деревяшки. Он не голый, просто рубаху спустил и завязал на бедрах. — Нажми, пожалуйста, на самый верх, — говорит парень, увлеченный своим нехитрым занятием. Я нажимаю на значок мансардного этажа, двери закрываются, и лифт начинает свое плавное движение. Волей-неволей утыкаешься взглядом в безупречное тело юноши. Кожа торса туго обтягивает каждый кубик пресса, и это смотрится не совсем естественно, если честно, но зная любовь победителя шестьдесят пятых игр к столице, не трудно догадаться, что ему всеми силами помогают так выглядеть его многочисленные друзья здесь. Он практически идеальный ментор. Все его подопечные доходят до восьмерки, а чаще всего даже соревнуются в финале. И даже если на его место заступает новичок, то он все равно приезжает и светится во всех капитолийских эфирах, блистая белоснежной улыбкой и даря всем свое очаровательное расположение. — Китнисс, верно? — на красивом лице недобро блестят зеленые глаза, устремившиеся ко мне. — Финник, верно? — язвлю я, даже не рассчитывая на его удивление, ведь его только слепые не видели. Юноша улыбается и делает шаг ближе, будто бы даже принюхиваясь. Движения, как у кошки: плавные, завораживающие. Красуется. Дает приглядеться прежде, чем вцепиться тебе в глотку. Он этим приемом семерых прикончил на Арене, а ведь ему на тот момент исполнилось только четырнадцать. — Можно тебя кое о чем попросить? — Кроме нажатия кнопок лифта? — Кроме... — бровь ментора ползет вверх. — Передай Питу, только дословно, что я сгораю от желания увидеть его в нижнем белье, и что ночь без него — словно все мои года одиночества вместе взятые. Ментор Четвертого дистрикта вызывающе смотрит на меня, уже залившуюся до самых ушей краской, и как только двери на двенадцатый этаж открываются — я капитулирую, под задорные переливы смеха Финника Одэйра. Ноги сами несут меня прочь. От былого запала гнева на судьбу и следа не осталось, разве что теперь мне хочется перенаправить злобу в другое русло. Это шутка? Или это как раз та самая правда, которую ты хотела узнать? Нравится? Довольна? Этого не может быть. Я слышала о таком, но нет... Только не Пит... Первое, что я хочу сделать, это найти победителя и потребовать объяснений, но долго искать не приходится, слава богу. Сын пекаря снова отъедается, сидя на диване и закинув ноги на небольшой бархатный пуф. При виде моего решительного наступления парень даже откладывает тарелку с сыром и тонко нарезанным мясом в сторону, готовясь то ли защищаться, то ли оправдываться, и даже выставляет руки вперед, как в рукопашной. Ну что же. — Ты в своем уме?! — повышаю я голос. — Ты... Ты в своем уме вообще? Останавливаюсь в шаге от юноши, а он встает и чуть наклоняет голову вбок, прикидываясь дурачком. — Ты о чем? И как объяснить? Что сказать? Как такое вообще можно озвучить? Шумно и часто дышу, пытаясь успокоить нервы и остудить голову, а Пит кладет ладонь на мое предплечье. Не знаю, что на меня находит, но я брезгливо ее смахиваю. У меня в голове не укладывается. — Китнисс, я в своем уме. Какая муха тебя укусила? Не говорю, рычу сквозь зубы: — Финник Одэйр... Глаза победителя проясняются и, схватив меня за руку, он утаскивает мое сопротивляющееся тело прочь из гостиной, минуя лифт и, открывая неприметную дверь около витражной статуэтки, вталкивает меня вверх по лестнице. Когда ступени заканчиваются, я упираюсь в еще одну створку и, толкнув ее, оказываюсь на небольшом балконе, окруженном только кованными перилами. Отсюда просматривается даже Президентский Дворец, но как из всех окон Тренировочного Центра - отсюда не узреть ни единого пяточка растительности. Пит проходит вперед и плотно прикрывает за мной дверь. Разворачивается. Ни единой эмоции. Ни тени отвращения к самому себе. Какое-то даже понимание в глазах... И усталость. — Что он тебе сказал? — Ничего хорошего. — Бога ради, Китнисс, ты мне скажешь или нет? — Я не буду это повторять! — морщусь я, видя, с каким энтузиазмом парень хочет услышать эти мерзости. — Я все объясню, ладно? Просто поверь мне. Объяснить? Такое можно объяснить? Я дам ему шанс, только потому что мои шансы напрямую зависят от него. — Он хочет увидеть тебя в нижнем белье... Как у меня язык только поворачивается. — Это дословно? — совсем не удивляясь, спрашивает Мелларк. — Нет. Сгорает от желания, и еще ночь без тебя, как все его года вместе взятые... Блондин садится на перила, а меня даже сначала дергает от того, что он может свалиться и упасть, но я себя сдерживаю, послушно ожидая хоть каких-нибудь слов со стороны Пита. — Помнишь, что было написано в открытке? Вечер, на высоте, двенадцать сердечек. Это значит вечер, мансарда, двенадцатый номер. Шарики — номер комнаты, надпись на них — время встречи и место. Тут то же самое. Под тренировочным центром тоже есть лаунж, и там располагаются такие же приваты. У нас с ним нет возможности общаться в открытую, а в этих апартаментах нет камер по протоколу безопасности. Он друг мой, ясно? Всю зиму проторчали в столице вместе. Тоже знает про Тринадцатый. Нижнее белье, ночь... Сколько ему там лет? — юноша чешет затылок, как и всегда, когда напрягает память. — Двадцать четыре вроде. — Двадцать четвертая комната... — отстраненно шепчу я, понимая, что дала маху, но внутри себя успокаиваюсь. Будто опадаю на мягкие перины. Я ошиблась и потеряла три дня. — Кем ты меня считаешь вообще? Сконфуженно забиваясь в угол балкона, я начинаю переплетать до хруста свои пальцы рук и снова до боли кусать щеку изнутри. Чувствую себя беспросветной идиоткой. Ну как можно было о таком подумать? Ну как? Господи милосердный, может этот балкон обвалится к чертовой матери и избавит меня от объяснений! Пит вздыхает, подходит ближе и снова аккуратно пытается дотронуться до моих предплечий, но вместо нервного отдергивания от парня, я как будто падаю лбом в его грудь и с облегчением ощущаю его руки, сомкнувшиеся на моей спине. — Как прошел просмотр? — Стреляла в яблочко. Пит крепче меня к себе прижимает, целует в макушку и прислоняется к ней щекой. Он такой теплый. Я так замерзла. — А здесь камер нет? — Есть, но нас не слышно из-за ветра. Все подозрения с меня сняты? — Не все, — дергаю я за край рубашки победителя и слышу его усмешку. Немного отстранившись, я смотрю в светлые глаза напротив, и юноша пальчиками проходится по моей щеке. Легко и ненавязчиво. Как всегда. Но так привычно. Кажется, он пытается меня приручить. — Оставишь дверь открытой? Ничего ему не говоря, я разворачиваюсь и, ухватив Пита за руку, тащу его обратно вниз, чтобы сделать то, что вдвоем делать гораздо интересней, чем поодиночке. Я хочу попробовать, пока еще есть время, все, что находится в меню у моего интерактивного помощника. Абсолютно все. Что не доем — скормлю вечно голодному Мелларку.

***

Хеймитч уже ждет нас, развалившись на диване, Брайан ютится на низкой для его роста софе, а Эффи гордо восседает в кресле, не позволяя своей осанке расслабиться. — Ну, еще пару минут, и начнется, — взволнованно крутит браслет на руке капитолийка. — Видели, какие рейтинги у этого сезона? Нас смотрит весь Панем! — Потому что это обязательный ритуал! — будто объясняя ребенку на пальцах жестикулирует Эбернети, но Эффи лишь отмахивается от этого замечания. — Началось, — елозит на месте Брайан, всматривающийся в завораживающую своей яркостью картинку эфира. Фотографии трибутов, менторов, Тренировочный центр крупным планом и маленький обзор характеристик каждого из участников семьдесят четвертых голодных игр. Основное внимание, конечно, уделяется Первому дистрикту, Второму и Четвертому, но и о нас с напарником находится, что рассказать. Момент, когда Брайан, охваченный пламенем, целует мою руку на Параде, особенно смакуется репортерами, а дальше мы начинаем следить за оценками трибутов. Десять, одиннадцать, десять, девять... Это невозможно. Даже хрупкая девчушка из Пятого получает семерку. Если на общем фоне мне влепят низкий балл, то можно считать себя уже трупом. — Брайан Сван, Двенадцатый дистрикт, — сверкает пластмассовой улыбкой Клавдий. — Десять баллов. Эффи радостно визжит и стучит каблучками о ножку стула, Хеймитч, кажется, трезвеет, Пит напрягается, а мой однокашник даже глаза потирает, не веря в наличие блестящей цифры на пестром экран. — Одиннадцать, — слышу я голос ведущего. — Горячую, однако, парочку нам подбросил угольный дистрикт! Это про меня? Мне? Как? — Будь я проклят! Два долбанных профи на мою голову, — хрипит Эбернети, снова доставая фляжку и прикладываясь к ней. — Одиннадцать? — поворачиваюсь я к Питу и смотрю на него непонимающим взглядом. — Одиннадцать? Как это возможно? Сын пекаря встает, доходит до стола, наливает доверху низкий стакан прозрачной жидкостью из графина и выпивает все это залпом, со злобой смотря на брюнета, который самодовольно ухмыляется, ероша темные волосы на затылке. — Я знаю откуда ветер дует. Не обольщайся. — Ревнуешь? — спрашивает трибут. — Брось, если бы у тебя был бы выбор, ты бы давно его сделал не в мою пользу. Я ей нужен. Мне кажется или речь снова обо мне? Со своего места поднимается Хеймитч и, театрально похлопав в ладоши, обращается ко всем присутствующим: — Вам всем нужен хороший, здоровый сон и хоть немного мозгов, чтобы осознать, что кому-то из вас осталось жить на свете чуть больше трех суток. На вашем месте я бы не терял ни секунды на выяснения и так довольно сложных и запутанных отношений. — Дорогие, завтра и правда очень-очень сложный день, — вторит мужчине Эффи. — Китнисс, мы с Цинной будем у тебя на рассвете, нужно подготовиться к интервью. А Брайану предстоит работать с Порцией и все это жутко утомительно, так что... — Предельно ясно. Я ретируюсь, — разводит в стороны руки Сван, показывая ладони, а потом встает и направляется к двери, на ходу улыбаясь мне. — До завтра, Китнисс. — До завтра, — неопределенно киваю я. И до тех пока мы с Питом не оказываемся в моих апартаментах, мне все кажется, что все происходящее со мной просто какая-то театральная постановка. Все двойные слежки, шифры, престранные диалоги, свидетелем которых я постоянно становлюсь и еще какое-то непонятное ощущение внутри, будто люди вокруг сошли с ума все разом, а я единственная, кто не свихнулся. Они будто и впрямь ко всему относятся, как к играм. Мелларк дремлет, одной рукой зарываясь в подушках, а я смотрю на него и пытаюсь запомнить таким. На всякий случай. Как помню Прим, бегающую по Луговине в поисках одиноких ромашек для букета маме. Вдруг я больше никогда этого не увижу? Мне страшно. Я не хочу быть игрушкой в чужих руках. Я хочу быть собой в руках, которые мне дороги. Самопроизвольно придвинувшись в Питу ближе, я нечаянно тормошу его сон, и парень, мельком взглянув на меня из под приоткрытых век, сгребает мое тело в охапку и притягивает к себе, выдыхая в шею горячий воздух: — Не бойся. Я боюсь больше.