Излом твоего плеча

Стоя за кулисами и перебирая пальчиками складки на длинном обсыпанном яркими камнями платье, я смотрю на зеркальные декорации студии и не могу себя узнать в отражении. Не из-за грима или мишуры, которой меня щедро обсыпали, а из-за собственного взгляда. Мои глаза потеряли грозовой оттенок, теперь они пасмурные и вот-вот из них польет солено-горький дождь. У меня выбили последнюю опору из под ног сегодня. Я просто больше не вижу горизонта событий. Это случилось за несколько минут до рассвета. Мы с Питом очнулись от громкого стука в двери и верещащего голоса Дворецкого из динамиков. Мелларк сначала даже не понял, что происходит, будто его сны тесно переплетались с реальностью, и сейчас было совсем не ясно, кошмар это наяву или наоборот. Испуганно взглянув на меня, потом на выход из спальни, победитель начинает складывать в сонном рассудке одно с одним, и, кажется, его лицо теряет краску. — Мисс Эвердин, откройте дверь, это приказ, — спокойным тоном произносит интерактивный помощник, и я по привычке срываюсь с места, чтобы исполнить директиву властей, ведь иначе, по обычаю, миротворцы вышибают двери, а дальше история разворачивается куда хуже, чем при добровольном сотрудничестве. Только я берусь за ручку, как Пит оказывается рядом и, развернув меня, задвигает за спину, сам проворачивая ключ в замке. И секунды не проходит после того, как створки открылись, а победителя уже хватают под руки двое миротворцев в белых мундирах, начиная выволакивать из комнаты. Я пытаюсь хоть как-то запротестовать, уцепившись за край свитера парня, но солдат грубо отпихивает меня назад, а Пита отшвыривают к дальней стене коридора. Парень хочет уже что-то выпалить, но его прерывает громогласный голос: — Предписание Уны Олдридж доставить вас в президентский дворец немедленно, — миротворец протягивает победителю сложенный втрое листок, а тот, открыв его и бегло пробежавшись по строчкам, отдает письмо обратно, придавая себе невозмутимый вид. — Живым или мертвым — зависит от вас, мистер Мелларк. — Я прекрасно знаю дорогу, — распрямляется Пит и уже идет к лифтам, но оборачивается ненадолго, чтобы подмигнуть мне. — Не переживай. Я скоро вернусь. Один из охранников толкает сына пекаря вперед, а перед моим носом мгновенно захлопывают дверь, и я больше ничего не вижу кроме дребезжащих ставней. Только шум по ту сторону дает мне понять, что солдаты не ушли, а остались охранять мои апартаменты. Шарканье ног и стук опущенного приклада о ковролин на полу. Меня дергает к панорамному окну в гостиной, что выходит прямо на ворота Тренировочного центра, и когда я пытаюсь высмотреть далеко внизу Пита, то утыкаюсь взглядом в целую толпу миротворцев, ведущих под руки десяток мужчин и женщин. Невозможно рассмотреть личности этих людей, но кого-то из них толкают в спины дулами автоматов, кто-то сонно плетется вперед сам, а кого-то даже тащат потому, что он вырывается. Стекло толстое и шумоизолирующее, так что криков я не слышу, но уверенна, что они есть. Что случилось? Солнце потихоньку топит окружающий смрад в своих теплых лучиках, а я все смотрю на удаляющиеся фигуры и не могу прийти в себя. Забрали. Куда? Зачем? До самого прихода Эффи я сидела у окна и всматривалась в происходящее. Люди сновали туда-сюда, но по их ярким одеждам было ясно, что они не те, кого увели сегодня на рассвете в президентский дворец. Мне эта перспектива не виделась радужной. Все, что так или иначе связанное с именем президента, обычно ничем хорошим не заканчивается. Дворец — сердце столицы. Там концентрация охраны на квадратный метр зашкаливает. По какому случаю Пита увели ни свет ни заря? Почему сегодня, в наш последний день? Кто такая Уна Олдридж? — Пустите нас немедленно! — раздается визг из-за двери, и через минуту ко мне в номер вваливаются пестрые пташки из команды подготовки во главе с Эффи в шелковом кимоно, разрисованном фруктами. Цинна ставит на обеденный стол гору белых коробок, которые принес, Флавий брезгливо морщит нос при виде меня, Вения, вальсируя начинает раздвигать занавески, а Октавия судорожно пытается справится с замком металлического ящичка, в котором, насколько я помню, лежат все ее приспособления для волшебства над моими ногтями. По крайней мере я так помню их имена. Могу путать. — Тяжелая ночь? — спрашивает Цинна подходя ближе ко мне, и я киваю. — На каждом этаже прибавилось миротворцев. Забрали почти всех менторов, а нас останавливали на каждом шагу для проверки документов. Документы? А у меня нет никаких документов. Разве что справка о рождении, но ее никто никогда не спрашивал, насколько я помню — она изрядно поистрепалась, а Прим, не найдя ничего более подходящего для своих художеств, разрисовала ее корявыми человечками лет в пять. Интересно, как выглядят документы... О чем я думаю? Это нервы. Они забрали наших наставников прямо перед интервью. Он хотя бы не один там... — А Хеймитч? — с надеждой спрашиваю я стилиста. — Он здесь. У нас есть четыре часа на твое преображение, а дальше Хеймитч возьмет вас с Брайаном на себя, если Пит не вернется к этому времени, — из-за паники в моих глазах Цинна добавляет: — На интервью они обязаны присутствовать, поэтому не переживай, чтобы их не задержало, это не продлится дольше суток. Сутки. Это все, что у меня осталось, а его рядом нет. Я эгоистка. Пока команда подготовки набирает ароматную ванную с маслами для меня, а Эффи благоговейно распаковывает принесенные вещи — Цинна объясняет мне задумку моего будущего образа. Что-то связанное с огнем. Нужно будет покрутиться. Глупости. Какая-то чепуха. Где Пит? В какой-то момент я совсем выпала из разговора, задумавшись обо всем произошедшем. Не всех менторов забрали. Хеймитч, к примеру, остался. Тогда по какому принципу отбирали претендентов на гостей президентского дворца? — Китнисс, — позвал меня стилист. — Ты простишь меня за некую вольность? Мужчина берет мою ладонь в свои руки и вкладывает в нее брошку с сойкой, которую я постоянно где-то забываю. Металлическое колечко блестит на солнце, и я сначала не понимаю этого жеста, а потом присматриваюсь к птичке, расправившей крылья, и не верю своим глазам. Там, где раньше острый клюв доходил до крепления, теперь раздвоенная оправа для черной жемчужины. Той, что Пит подарил мне на день рождения. Той, что я оставила дома, в Двенадцатом. Сойка будто прилетела, чтобы вернуть мне надежду. — Как? — Одна маленькая шпилька в волосах может разрушить целый образ, Китнисс. Мне ли не знать, как такие мелочи могут стать прочным щитом. — Спасибо, — сжимаю я брошку в кулаке и обнимаю Цинну, сделавшего невозможное, на мой взгляд. Теперь я точно уверенна, что эту вещицу я уже нигде не оставлю ненароком. Четыре часа пыток проходят очень медленно, учитывая то, что я все время практически сплю под задорное цоканье ножниц и шарканье пилочки для ногтей. С меня сдирают старую кожу, как со змеи, выдергивают все волосы, не трогая только голову, приводят руки и ноги в идеальное состояние и даже слегка припудривают мерцающей пыльцой зону декольте. Повсюду запах подгнившего лимона, и, кажется, это беспокоит только меня одну, ведь прежде чем сесть на какую-нибудь поверхность, капитолийцы достают спрей и истово брызгают им всюду, распространяя тошнотворную сладость по воздуху еще больше. Им нравится. Феноменально, но это так. Октавия наносит на отполированную ногтевую поверхность яркие узоры, Флавий пинцетом выкладывает на моих плечах оранжевые и красные стразы, а Вения; вооружившись сразу четырьмя кисточками, пытается из меня, серятины и посредственности, сделать настоящую красавицу. — Дорогая, не переживай. Наше правительство заботится о нашей безопасности и только. Говорят, вчера ночью некие личности пытались совершить диверсию, чтобы сорвать игры, но у них не получилось. Так что наши труды зазря не пропадут, ты покоришь их. Флавий улыбается во все тридцать два эксклюзивных зуба, а я даже не знаю, что ему отвечать на такое. Он понимает, что говорит? В курсе, что завтра все его труды, возможно, превратятся в мясистые останки, которые покажут в прямом эфире? После преображения Эффи рвется в бой, подсовывая мне различные туфли, стоять на которых оказывается все труднее и труднее из-за просто таки невыполнимых задач, которые сыплются на мою и без того обсыпанную чем только можно голову. И главное: райские птички поддерживают эту пытку. Встань ровно, подбородок выше, спрячь лопатки, переноси вес тела на пятки. Ты выглядишь, как будто хочешь в туалет. Прекрати жеманничать. Улыбайся, а не скалься. Это не улыбка, а отпечаток умственной отсталости. Делай шаг. Не падай. Держи спину ровно. Не поднимай подол выше щиколоток. Китнисс, ты пьяная? — Все, — не выдерживаю я, скидывая с ног туфли-рюмочки, как назвала их мисс Эффи Тринкет, при этом не забыв упомянуть, что каблук на них даже каблуком назвать нельзя. — Я опозорюсь, ты и так это знаешь. — Китнисс, — подбегает сопровождающая, ободрительно похлопывая меня по предплечью. — Это так важно. Встречают по одежде, а провожают по уму. — Хорошо, что ты это понимаешь, куколка, — хрипит ментор вошедший в комнату. — Жаль, только, не осознаешь, что провожать наше солнышко ее еще рано. А вот вас самое время. Команда подготовки, как по приказу, начинает быстро-быстро собирать все вещи и улепетывать из апартаментов, а Цинна, пожав руку Хеймитчу, прощается со мной, оставляя только самую большую коробку, в которой лежит мое платье для интервью. — Красивый кардиган, — фыркает Эффи смотря на темно-зеленое нечто с блестящей вышивкой из мелких ромбиков поверх белой футболки мужчины. — Хотя я подумывала оставить тебе только занавеску. С гордо поднятым маленьким носиком девушка скрывается за дверьми, провожаемая заинтересованным взглядом Эбернети. Она отомстила. Скорее всего, выкрала всю его одежду, оставив только это аляповатое нечто. — Ты правда считаешь, что провожать меня еще рано? — Я же сказал тебе когда-то. Если бы твое имя выпало на Жатве, девочка, я бы поставил на тебя. Хеймитч доходит до дивана и плюхается на него, начиная сжимать виски морщась, а я запахиваю шелковый халат, который на меня напялили, и сажусь рядом, с удивлением обнаруживая, что спиртом от мужчины сегодня не пахнет. Он опрятен, свеж, немного измотан, как и все мы, но выглядит вполне презентабельно. — Давай сразу к делу, — говорит ментор. — Я уж думал расслабиться в этом году, раз малой работает, только вот как получилось. В общем, сегодня вас с Брайаном будут донимать различными вопросами, которые я предсказать никак не могу. Но могу предположить, что речь пойдет о твоем акте доброй воли на Жатве и оценках на просмотрах. Тебе есть что ответить? — Я не хочу разговаривать ни о том, ни о другом. Рассказать, что я подставилась, чтобы защитить сестру? Никто из этих говорящих манекенов не поймет меня. Вывалить на публику то, что я запустила в распорядителей стрелу? Это абсурд высшей степени. Хеймитч шумно вздыхает. — Будь твоя воля, ты бы вообще не выходила на сцену, так? Только пойми, что это последний шанс облегчить участь парня. Ментор долго рассказывал мне о том, как работает система спонсорства во время игр. Сперва делают ставки на незначительные вещи. Первые смерти, первые союзы. Чем больше денег оказывается на счету какого-нибудь трибута, тем больше ставок делают на его скорейшую кончину, но спонсоры могут даже выбирать, каким способом прикончить слишком везучего ублюдка. Это похоже на крысиные бега. У тебя, конечно, есть выбор и шанс победить, но все проходит в строгих рамках покровителей, которые не сильно любят, когда их воля отходит на второй план, и карты удается перетасовать. Богатеи упиваются своей властью, и если как следует им понравиться, то можно дойти до восьмерки, где начнется самое интересное. Так как нам с Брайаном дали высшие балы на просмотрах, то и спрос с нас оказался намного больше. Хеймитч уверил, что во время фуршета, после объявления оценок, зал гудел от наплыва предположений насчет развития событий, связанных с нашим участием. Кто-то предполагал, что профи не лягут спать, пока не добьют нас со Сваном, а кто-то даже ставил на то, что мы попытаемся вступить в открытое противостояние с сильными соперниками. Были и те, кто считал нас с напарником главными врагами. И даже те, кто считал нас сладкой парочкой. — Вы для них, как бельмо на глазу. Некоторые спонсоры взращивали своих трибутов с пеленок. Следили за их тренировками и так далее. Это я о профи. А тут появились вы, и теперь никто не знает, чего от вас ожидать. От того, как вы покажете себя на интервью, будет зависеть расклад событий на Арене. Быть слишком наглыми — нажить неприятелей. Слишком аморфными — нажить неприятелей. Здесь важно говорить правду. Я знаю их психологию, им нужно шоу. Только шоу контролируемое. Вы сможете быть убедительными? — Ты битый час что-то талдычишь мне, но я так и не поняла, что мне следует сделать. — Говори с Цезарем как со мной, и все получится. Они должны знать, что одиннадцать баллов ты получила за то, что совершенно невыносима. Повертев в руках пояс от халата, я все собираюсь с духом, чтобы начать разговор о внезапном исчезновении половины менторов из здания, но даже не знаю, как правильно задать свои вопросы. Поэтому решаю делать все так, как обычно. В лоб и без колебаний. — Кто такая Уна Олдридж? Хеймитч ерзает на месте и подпирает небритую щеку костлявым кулаком, всматриваясь в мои глаза и решая для себя, нужна мне эта информация или нет. — Доигрались? Уна — министр безопасности и главный советник президента Кориолана Сноу. Его правая рука. Иногда и левая тоже. Это все на сегодня. Будь готова к восьми. Диверсия. Министр безопасности. Пит. Все плохо. И вот теперь, стоя за кулисами и перебирая пальчиками складки на длинном обсыпанном яркими камнями платье, я смотрю на зеркальные декорации студии и не могу себя узнать в их отражении. Не из-за грима или мишуры, которой меня щедро обсыпали, а из-за собственного взгляда. Мои глаза потеряли грозовой оттенок, теперь они пасмурные, и вот-вот из них польет солено-горький дождь. У меня выбили последнюю опору из под ног сегодня. Я просто больше не вижу горизонта событий. Цеп, трибут Одиннадцатого что-то лихо обсуждает с Цезарем, а Эффи уже в который раз расправляет подол моего одеяния, продолжая, как мантру, повторять, что я должна держать спину ровно, а взгляд делать с "поволокой" прямо в камеру, чтобы быть неотразимой. Понятия не имею, что значит "с поволокой". Дотронувшись пальчиками до брошки с сойкой, я поглаживаю жемчужинку и думаю о том, что если сейчас не увижу в зале Пита — не скажу этим расфуфыренным пижонам ничего толкового. Мне нужно знать, что с ним все в порядке. Я хочу быть уверенна, что ему ничего не сделали. Все же министр безопасности просто так не станет вызывать во дворец людей ради чаепития. Дело в Тринадцатом. Что, если время пришло? — Китнисс Эвердин! — громогласно объявляет Клавдий Темплсмит, и мисс Тринкет подталкивает меня к лестнице наверх. Взбираюсь на сцену, стараясь не поскользнуться, выхожу под ослепляющие лучи прожекторов и теряюсь, потому что не вижу ничего, кроме цветных огоньков и огромных широкомасштабных экранов, на которых показывают мой выход. Мою руку трогают холодные пальцы, и я смотрю на Цезаря, который как настоящий джентльмен подводит меня центру сцены и дает знак публике прекратить овации. Шумно. Ярко. Еще более фальшиво, чем то, что показывают на экране. Даже запахи синтетические. Резкие. Или у меня до сих пор рябит в памяти лимонный химикат, обеззараживающий поверхности? — Итак, все самое интересное мы оставили на десерт, — улыбается Фликерман. — Китнисс, я был поражен тем, что девушка из далекого угольного дистрикта смогла заработать столько баллов на индивидуальных показах. В чем твой секрет? Секрет? — У меня есть маленький помощник, — тихо говорю я, и ведущий заинтересованно ждет продолжения. — Здесь, — я указываю на птичку, в клюве которой зажата темная бусинка, и тут же улавливаю периферическим зрением на экранах ее изображение крупным планом. — Эта брошка? — присматривается Цезарь. — Она из твоего дистрикта? — Да, это сойка-пересмешница, но ее немного изменили, — дотронувшись до птички я говорю: — Обе эти вещицы были на Арене, а одна из них была подарена мне победителем. Слышатся вздохи собравшегося народа, ведущий театрально делает задумчивое лицо с неким налетом хитрости, а мне остается лишь смотреть в зал, отыскивая того, про кого я сейчас говорю. И я нахожу его. Пит сидит рядом с Цинной и Хеймитчем, бросая взгляд то на меня, то на экран. Он выглядит хорошо. Тоже приготовили к всеобщему вниманию: футуристическая рубашка, по одной стороне которой пустили огненный орнамент. Металлический воротник. Волосок к волоску. Юноша машет репортерам, а на его губах играет едва заметная усмешка. — Пит Мелларк, я так полагаю? — заискивающе смотрит на сына пекаря ведущий. — Не Китнисс ли была музой твоего триумфа на прошлых играх, Пит? Юноша согласно кивает, чем раззадоривает публику еще больше, и даже несколько девушек начинают визжать от восторга, хлопая в ладоши, а мне становится дурно. Если у Пита и есть спонсоры, то теперь они захотят меня прикончить, чтобы больше никаких муз у Пита и в помине не было. Я делаю только хуже. Он делает только хуже. Почему же он смеется? Довольный такой... — Мне тут сойка на хвосте принесла, — наклоняется ко мне ведущий, как бы говоря все по секрету. — Что если ты победишь, и вы с Питом на следующий год посетите столицу вместе как пара, то это будет даже горячее, чем твой сегодняшний наряд от Цинны... Покажи нам себя, дорогая! Зажги публику! Выхожу чуть вперед и начинаю кружиться, как и просил стилист, а публика взрывается овациями, восхищенно глядя на то, как по моему телу струятся языки пламени, но когда я останавливаюсь, меня интересует только взгляд Пита. Он такой... Другой. В нем будто бы мелькает сожаление. Не забывай, Китнисс. Это фальшь. Ты красивая для них и в этих тряпках, и в луже собственной крови. Какие-то незначительные вопросы про сестру, которые я как могла игнорировала, намеки на то, что я могла выйти добровольцем, только чтобы быть рядом с победителем. Их я тоже проигнорировала. Несколько напутственных слов на дорожку, и я уже спускаюсь по лестнице, сталкиваясь с Брайаном, готовым занять мое место, а когда называют его имя — я смотрю на телеэкран и понимаю, что мой напарник подготовился куда лучше. Он уверен в себе, его улыбка радушна, а взгляд надменен. Фликерман пытается вытянуть из него хоть какую-нибудь душещипательную историю, связанную с семьей, но Сван желает разговаривать только о предстоящем веселье. — Ты же понимаешь, что ваш ментор отдает предпочтение твоей очаровательной спутнице? — задает свой недвусмысленный вопрос ведущий. — Мне наплевать. Если она встанет у меня на пути — я ее убью, какой бы очаровательной она не была. Вот так просто. Убьет. Не хватает только выбежать из-за кулис и чмокнуть этого полудурка в щеку для полного антуража.

***

Сижу на кровати и пытаюсь отодрать с кожи все маленькие камешки, которые, судя по всему, мне ну чуть ли не вживили, но в итоге только ногти ломаю так, что приходится отложить это все и хотя бы умыться, чтобы не казаться пестрой елочной игрушкой. Намылив лицо душистой пеной со вкусом клубники, как написано на упаковке, я усердно тру глаза и, сполоснув все, наскоро протираю белоснежным полотенцем, на котором остаются черные разводы. Чихать я хотела на свой внешний вид. Мне неймется. В голове будто рассыпали мешок с песком, и где-то в глубине себя слышу, как тикает смертельный таймер. Двенадцать часов до Арены. Двенадцать. Тик-так. Минус минута. Секунда жизни потеряна зря. Что бы я сделала в свои последние мгновения жизни, если бы точно знала, что умру? Сев к окну и наблюдая за призрачным городом, охваченным суетой и предвкушением начала омерзительной народной забавы, я думаю о будущем, которого у меня никогда не будет. О том, что бы я делала, если бы Голодных Игр не существовало, а чуть ли не кастовая система общественного строя не мешала наслаждаться жизнью. Кем бы я была? Какое бы получила образование? Куда бы привела меня дорога? Все равно я почему-то думала о Двенадцатом. Я люблю лес, и эти края кажутся мне больше, чем родными. Там я как рыба в воде. Я бы жила на окраине в уютном доме, с сестрой и мамой, но не думая о пропитании каждый божий день. Прим училась бы в академии и потом стала бы врачом. Мама выращивала бы цветы в парниках. Был бы жив Отец. Это все так... Закрыв глаза, я стала представлять себе мирное небо над головой и даже не заметила, как провалилась в сновидение. Я сижу на опушке леса, в зарослях медуницы, и плету светловолосой девочке, так похожей на Прим, две косички. Весна. Слышатся отдаленные трели рассветных птиц. В озере плещутся крикливые дикие утки. Ветер приносит терпкий запах цветения. Девочка смеется и разворачивается, а я вижу, что это не Прим. Черты схожи, но нет. Есть что-то... Она улыбается, и на ее щеках проступают ямочки. Распахивая веки от испуга, я часто дышу и не могу унять чувства опасности. За дверью происходит какая-то возня, и я не сразу соображаю, что именно это меня и пробудило. — Вы не имеете права не впускать меня к ней, — звучит тяжелый голос Пита, на что миротворцы достаточно лаконично просят победителя пройти в свою комнату: — Приказ оставаться в своих апартаментах распространяется на всех. — В сторону, — еще громче добавляет Пит, и кажется миротворцы сами в шоке от его наглости потому, что молчат. — У меня тоже для вас есть бумажка от начальства. Минутная пауза. Замок скрипит, дверь открывается, снова хруст запирающего механизма. Пит здесь. Он пришел. — Пит, — вырывается из меня, и я уже вскакиваю, чтобы добежать до юноши, но он успевает первым, и вроде бы мы даже чуть ли не сталкиваемся, нечаянно оступаясь и падая на пол. Я валюсь на парня как подстреленная дичь, но кажется он не замечает ничего этого. Его руки зарываются в моих волосах, а губы начинают судорожны целовать всюду, куда попадают. Щеки, лоб, каждый сантиметр кожи. Как будто нас с ним разлучили на годы. Словно он не видел меня десятки лет. Из моих глаз начинают течь слезы. Дамбу прорывает. Все. Я больше не могу держаться. — Китнисс, ну что же ты, — сын пекаря садится, завлекая меня за собой и поднимает на руки так, как держат детей, начиная раскачивать, чтобы утихомирить младенческие капризы. — Ты чего? Ну хватит сырость разводить. Я рядом. Хлюпая носом, я вытираю влагу со щек рукавом халата и не верю в то, что сейчас начну жаловаться... — Больше нет никаких шансов. Даже Брайан хочет меня прикончить. Пит слегка улыбается и поддевает мой нос своим. — Ты будешь жить настолько долго, что даже надоест. Я тебе обещаю. — Ты не можешь этого знать. — Я могу это устроить... Он не может этого устроить. Врет, чтобы мне было легче. Мне легче? Только от того, что врет мне ОН. Сейчас. Здесь. От этого легче. Зачем? Почему? Почему он просто мне не скажет для чего нянчится со мной? Почему просто не даст мне это услышать... Ведомая то ли страхом, то ли все-таки страхом, я отстраняюсь, но только для того, чтобы сесть с юношей рядом и, видя в его глазах сомнение, все же делаю то, чего меня так усердно пытаются лишить весь этот день. Я целую Пита. Снова сама. Снова легко льну к его губам, но в этот раз ощущая не терпкий алкогольный привкус, а его вкус. Вкус Пита. Он другой. Не сладкий. Нужный. Какая-то неведомая сила внутри меня отвечает на эти действия, будто заводя механизм, готовый спрятать всю нерешительность в недрах сознания и открыть для меня новый мир, где я не думаю о последствиях. Ладонь Мелларка проходиться по моей талии, и он чуть притягивает меня ближе, практически кусая нежную кожу губ, и что-то действительно огненное воспламеняться в данную минуту в комнате. Мне кажется этого так ничтожно мало. Мне хочется раздуть пожар. Как я обычно и поступаю. Обняв победителя за шею, я перебираюсь на его колени и, кажется, прижимаясь так плотно, словно хочу в него врасти и остаться в нем навечно. И не замечая, как краснеют мои щеки от собственных же действий - поднимаюсь рукой по позвоночнику парня вверх и сжимаю прядь его светлых, коротких волос в кулачке. — Китнисс... — шепчет Пит, хватая ртом воздух. — Покажи мне то, ради чего стоит выжить на этой Арене, и я постараюсь выжить... Я несомненно задеваю юношу за живое, потому что от потерянных светлых глаз не остается и следа. В голубых омутах начинают плясать черти. Пит целует мою шею. Ключицу. То место где закачивается открытая кожа и начинается шелк халата. Закусывает ткань. Отодвигает, но не до конца и, шумно выдохнув горячий воздух на мою полуобнаженную грудь, все же поднимает мутный взгляд. — Смотри, — говорит он тихо. — На меня смотри. Видишь? Ты должна жить, потому что я без тебя жить отказываюсь. Это случилось за несколько минут до рассвета. Мы кутались с Питом в одеяло, смеялись, болтали о чем-то совершенно незначительном и не занимались ничем предосудительным. Случилось другое. Неожиданное. Я поняла, что за демоны терзали меня с момента Жатвы семьдесят третьих Голодных игр. Поняла, почему я весь год сама не своя. Почему сейчас, вместо страха перед неизбежным, я испытываю нечто иное. И я не хочу ни о чем думать. Я все забыла. Я хочу чтобы он жил, потому что он мне нужен. Я хочу жить, потому что на свете есть он.