Излом твоего плеча

Солнечные лучи путаются в пшеничных волосах Пита, а светлые глаза периодически скрываются за веером золотых ресниц, когда юноша непроизвольно моргает. Накрытые простыней, мы уже несколько часов разговариваем о всяких глупостях, чтобы не думать о предстоящем ужасе и не впускать в наш уютный мир ничего, связанного с реальностью. Все кажется сном, и я даже не жалею, что променяла эти призрачные миражи на настоящую дрему. Хотя, если честно, в глаза будто земли насыпали, так хочется провалиться в забвение. — И когда в школе объявили анонимную почту, два года назад тебе прислали любовное письмо в бордовом конверте. Пит навис сверху, и мне открылся вид на счастливую улыбку, обрамленную двумя ямочками. — Оно было от тебя? — я дотронулась до растрепавшейся светлой челки и зачесала ее назад, получив поцелуй в кончик носа. — Нет, это Тито написал. Ты ему нравилась, — смеется парень. — А на следующий день он пришел в школу с бордовым синяком под глазом. Вот это уже от меня! — Дурака кусок, — отталкиваю я парня и усаживаюсь, все еще находясь с ним под простыней, как в палатке. Если бы мне кто-то сказал, что я когда-нибудь буду так беззаботно болтать с Питом Мелларком — я бы плюнула этому человеку в лицо, ведь наши жизни с сыном пекаря были настолько друг от друга далеки, что только, поистине, из ряда вон выходящее событие могло привести эти миры к столкновению. — Какой есть, — чешет затылок победитель и начинает нервно хрустеть пальцами, на что я морщусь. — Китнисс, у меня мало времени. — У нас, — хочу я прервать его попытки испортить то, что я пыталась сохранить до момента, когда придется попрощаться. Возможно навсегда... Мелларк кивает головой и безнадежно выдыхает, дергая ворот футболки, будто ему жарко и не хватает воздуха. Рик был прав, он и правда, в прямом смысле слова, горячий постоянно. Сколько к нему не притрагиваешься — всегда будто приложился к печке. Совсем не мерзнет. Это и дало ему преимущество на играх. Вот опять... Любая мысль, просочившаяся о предстоящем пире во время холеры, давила на психику, как дурманящий газ, и хотелось уткнуться в матрас и кричать, кричать, кричать... Я давала себе слово держаться до конца. Я сдержу его. Нужно собраться из осколков в цельную конструкцию. — Есть еще что сказать напоследок? Юноша нежно проходится своими руками по моим плечам до шеи, ободряя, и очертив большими пальцами мои скулы, хитро вздергивает бровь. — Я знаю, что у тебя шрам на правом бедре, а откуда я это знаю, ты услышишь в следующий раз, когда мы увидимся... Откуда... Он не мог видеть. Точно не мог. Или мог? Достаточно секунды, чтобы схватить подушку и влепить негодяю по белобрысой башке, на что он валится с кровати и поднимает руки в защитном жесте, но я даже не собираюсь останавливаться, атакую истово, чтобы потом неповадно было. И когда команда подготовки смело заходит в мои апартаменты, они застают ментора и трибута в белоснежном облаке гусиных перьев из разорванной в хлам подушки. Пит быстро поднимается и делает непринужденный вид, который мне кажется более чем нелепым. Я же бросаю пришедшее в негодность оружие обратно на матрас и с удивлением замечаю, как на лицах капитолийцев застыли печальные гримасы. Они серьезно? Дошло наконец? Цинна входит в комнату с приветливой улыбкой и пальцем указывает на мой халат, который практически съехал с плеча. Поправляю. Краснею. Прячу взгляд. Эффи вбегает следом за стилистом, быстро семеня ножками, что ей не сильно свойственно, ведь выглядит так, будто она торопилась. Хеймитч вваливается последним и, мельком осмотрев райских птичек красоты, сразу подходит ко мне и как-то слишком по-отечески треплет меня по макушке. — У меня к тебе один совет, девочка. Беги, как никогда в своей жизни еще не бегала. Хотя, нет! Еще не сходи с постамента заранее, а то взлетишь на воздух. Годится? — Примитивные у тебя советы. — Зато эффективные. Прощайтесь, нам пора в Штаб. Мисс Тринкет вжимает мое тельце в складки своего чудного сиреневого платья с драпировкой и кокеткой, а меня с ног до головы обдает аромат леденцов, который девушка носит на себе бессменно, в отличии от всего остального. Она чуть отстраняется, расцеловывает меня в щеки и с серьезным видом готовится сказать что-то важное-преважное. — Ты способна сделать невозможное, Китнисс, — Эффи придирчиво осматривает мое лицо. — Тебе даже удалось смыть несмываемое. В своем репертуаре. Она о макияже. Я его вчера не весь смыла и, видимо, сейчас выгляжу просто отвратительно. Точнее, я так выглядела всю ночь, а Пит ничего не сказал. И физиономии у команды подготовки не печальные, а брезгливые. Из-за меня. Будущий труп выглядит негоже. Сказав еще какие-то ничего не значащие наставления, капитолийка уступает место Мелларку, который молча обнимает меня крепкими руками, и я в последний раз утыкаюсь в его шею, ища приют, в который буду возвращаться по памяти. За ночь мы до дыр затерли все дурацкие тактики и стратегии. Мне рассказали, что значит страх жертвы, и как может быть опасен раж преследователей, если строить из себя дичь. Советы лились на мою голову, как из ведра, и сейчас, когда все было обговорено, включая всевозможные способы передачи друг другу информации в эфире — хотелось просто ощутить необходимое тепло каждым нервом. Запомнить это ощущение. Записать на подкорке. Отложить в долгий ящик и запереть на замок. С ним легче. С ним не так темно. Немного погодя, все-таки наши объятия размыкаются, Пит отходит, а я держусь из последних сил, чтобы не дать себе волю вернуть его обратно. — Скоро увидимся... — говорит победитель и удаляется в сопровождении своих наставников, останавливаясь только около стилиста и что-то шепча ему на ухо. Никто не знает, что за Арена будет в этом году, и трибутов туда доставляют отдельно от менторов, которые будут следить за происходящим из Штаба Игр. Насколько мне известно, это место каждый день посещают спонсоры, букмекеры и остальные заинтересованные в обороте денег люди. Организация этого масштабного представления включает в себя не только огромные затраты на постройку площадки для сражения детей. Мероприятия по проведению Игр предусматривают обустройство тренировочного центра, студии для записи эфиров, парад, обеспечение обслуживающего персонала всеми необходимыми средствами, подготовка места, где трибут отдыхает перед началом шоу, и транспортировка каждого из нас, как с расчетом на пропитание, пока мы еще живы, также и с расчетом на доставку тела в герметичном контейнере, который готовят заранее. Где-то уже стоит такой деревянный ящик с моим именем, вбитым в штрих-код. И эта мысль холодит мои невыспавшиеся мозги. Птички колдуют надо мной практически до обеда, а потом, наскоро бросив мне пару ласковых слов, каждый из участников преображения чмокает меня в щеку, еле сдерживаясь, чтобы не облить тут все обеззараживателем, и они убегают, шурша атласными одеяниями. Безмозглые. Безобидные. Цинна передает мне брюки, балахон и пару ботинок, которые я послушно на себя напяливаю. И в полной боевой готовности мы выходим из номера, направляясь к лестнице, ведущей на крышу. Оттуда нас забирает планолет, и я с удивлением рассматриваю устройство железной махины, парящей в воздухе. Огромные винтовые лопасти крутятся в круглых выемках по обе стороны от корпуса, а миротворцы, стоящие на выдвижном плацу, даже не боятся упасть, подходя к самому краю, будто приросли к поверхности. Когда меня затаскивают в планолет, я понимаю, почему никто не переживает о падении. Ноги и правда будто магнитом тянет, хотя поднимать ты их можешь совершенно спокойно. Полет продолжается несколько часов. За это время женщина в медицинском халате протирает мне руку спиртом и вживляет под кожу датчик слежения, игнорируя мой испуганный вскрик, когда чип прорезает мягкие ткани и причиняет сильную боль. Она смотрит за состоянием моего здоровья, взвешивает меня, и я с удивлением обнаруживаю, что практически дошла до той массы до которой хотел меня нашпиговать Пит Мелларк. Во мне целых шестьдесят кило мяса. Да я лакомый кусочек. Цинна крутит на руке кожаный жгут и напряженно всматривается в небольшое затемненное окно, сквозь которое видны очертания пушистого леса и бескрайних полей. — Расскажи мне про себя, — просит стилист, а я удивляюсь такой непосредственной просьбе. — Я даже не знаю... — У тебя есть мечта? Возможно, он просто пытается заполнить неловкое молчание, а возможно хочет знать мою последнюю волю, и если я попрошу что-то вполне реальное, то он сможет ее исполнить. Возможно. — Я хочу, чтобы моя сестра Прим закончила медицинскую академию. У него есть связи. Получить разрешение на такой пустяк для капитолийца практически ничего не стоит. Хотя бы так... Цинна улыбается краешками губ. — Обещаю. — Спасибо. И мы снова молчим. Он все еще наблюдает за полетом, а я наконец хоть немного расслабляюсь представляя себе сестренку в амфитеатре аудитории, сидящей с прямой, как ствол осины, спиной и слушающей какого-нибудь седовласого дядечку, вещающего с кафедры основы анатомии. Если и есть шанс, что я вернусь, то я с удовольствием потрачу его на счастье своих близких. Нет, мне не осточертел белый свет. Я хочу жить. Мне тоже есть ради чего существовать на этой земле, но сейчас, сидя в планолете, практически в полном одиночестве, я начинаю осознавать, что в таком состоянии мне придется бороться за существование еще очень долго. Я уверенна, что Пит сделает все возможное, но он будет так далеко... Главное не отпускать его далеко в мыслях, тогда я справлюсь. Водоворот зубодробительных переживаний начинает затягивать меня все глубже на дно. Я думаю о смертях ни в чем неповинных детей, которых мне придется убивать рано или поздно. Думаю о том, что всех моих знаний может оказаться недостаточно для новых шутих распорядителей, ведь локации всегда разные. Это может быть пустыня, или море, или, к примеру, катакомбы разрушенного города. Однажды участников игр выбросили в подземелье, но если меня упрячут поглубже, то я точно загнусь быстрее всех. Я и нескольких минут в шахте не могу выдержать, а тут даже представить страшно, сколько времени придется провести без солнечного света и воздуха. Природные катаклизмы: пожары, цунами, землетрясения. Все это Капитолий умеет создавать искусственно, но самое страшное они творят с фауной. Переродки — всегда кот в мешке. За свои шестнадцать лет я видела на играх и человекоподобных мутантов, и летучих скорпионов, и даже монстров, названия которым до сих пор никто не придумал. Кровожадные, всегда опасные и появляющиеся практически ниоткуда. Встретиться с ними — значит нажить себе крупные неприятности. В Наутилусе были волки со стальными клыками, ледяные дервиши и, насколько я помню, некая субстанция, походящая на торфяное болото, которое вело себя прямо как зыбучий песок. Наступишь туда и больше не выберешься. Истлеешь и превратишься в золу на глазах у многомиллионной аудитории. Пока я мучилась предположениями и терзалась догадками, планолет совершил плавную посадку, а Цинна провел меня на выход. Металлический люк открылся, и мы оказались в подземных тоннелях Стартового комплекса, который в народе называют Скотобазой. Сюда сгоняют людей на убой. Где-то в соседних отсеках, скорее всего, Порция уже готовит Брайана к тому, чтобы его новенькая одежда окрасилась моей кровью. Комната, для последних часов моей безопасности, совсем свежая. Мы с Цинной в ней первые и последние посетители, ну, кроме, конечно же, солдат в белых мундирах, смотрящих за тем, чтобы я не запаниковала вдруг слишком усердно и не решила сбежать. Их у меня целых двое по обе стороны от входа. С автоматами наперевес и глухими шлемами, в стеклах которых отражается мое перепуганное лицо. Цинна передает мне вещи, которые я должна надеть. Коричневые плотные брюки, черная майка и ветровка с множеством карманов, в которых пока что пусто. Стилист говорит, что это особая ткань, отражающая тепло тела, поэтому ночи могут быть холодными. Но я-то знаю, что, скорее всего, не критично, ведь Пит встречал свои игры в пуховике и шапке. Значит, средняя полоса. Хоть бы лес. Господи, хоть бы что-то похожее на пролесок. Деревья помогут мне продержаться, ведь я могу на них практически жить, безвылазно. — И еще одна маленькая деталь, — Цинна прикалывает к лямке моей майки брошку с сойкой. — Про шрам на бедре Питу рассказал я. Мужчина отходит от меня и улыбается, видя на моем лице неподдельное удивление. А за спиной уже начинает что-то происходить. Я оборачиваюсь. Диск, на который мне надлежит встать, крутится по часовой стрелке, будто врастая спиралью в пол, а потом приятный женский голос оповещает нас о том, что пора подниматься на Арену. На ватных ногах я все же дохожу до круглой площадки и встаю на нее. Все. Это точка. Я в ловушке. — Выше голову, Китнисс, — говорит стилист. — Огонь всегда с тобой, он здесь, — мужчина указывает ладонью на центр груди. Сверху опускается прозрачный цилиндр, разделяя мою жизнь на до и после. Я касаюсь ладошкой поверхности перед собой, а Цинна в этот момент, как-то странно посмотрев в мои глаза, подходит к миротворцу стоящему по правую сторону от входа и что-то ему говорит, но я не слышу. Мое внимание привлекает отблеск света на обмундировании другого солдата. Стекло на его шлеме становится светлее, позволяя увидеть лицо юноши, и мое сердце начинает пропускать удар за ударом. Эван Шепард, Тринадцатый дистрикт. Парень улыбается и подмигивает мне в тот момент, когда платформа начинает свое движение вверх. Я теряюсь. Приседаю, чтобы еще раз взглянуть на Эвана и убедиться, что я не спятила, но диск поднимается все выше, и уже через секунду я погружаюсь в темноту. Тишина, как в вакууме. Не видно ни зги. Липкий страх проходит волной от шеи до копчика, когда первый луч солнца режет по глазам, заставляя зажмуриться и прикрыть лицо руками. Свежий ветерок. Шелест деревьев. Запах душистых трав. Шум. Какой-то шум. Голоса... Я убираю ладони и смотрю перед собой на электронное трехмерное табло, на которым ярко-оранжевыми цифрами светится отсчет секунд до удара гонга. Семнадцать, шестнадцать, пятнадцать, четырнадцать, тринадцать... Голограмма рябит. Изображение замирает на тринадцати.

13

Ровным кольцом, по утоптанной площадке вокруг металлической конструкции Рога Изобилия расположены двадцать четыре постамента, на которых стоят трибуты семьдесят четвертых Голодных игр. И среди них нет ни одного из одиннадцати младших. Их места занимают победители прошлых игр.