Monster and Sugar

Кухню заполняла целая какофония звуков. На заставленной плите дымилась кастрюля с вздымающейся из-за кипящей воды крышкой; рядом, на сковороде яростно шипело и прыгало, брызжа маслом, жарящееся мясо; по разделочной доске громко стучал нож. — Мин, чтоб тебя, Юнги! — сквозь зубы рычал Намджун, скалясь и в который раз одернул руку, чтобы не вогнать лезвие в деревянную поверхность доски. Глаза Джуна метали молнии, а сердце предательски сжималось и замирало от волнения. Негодование и злость колючей лавой растекались по венам. За несколько дней, он привык к тому, что Юнги был на редкость безалаберным. — Но не настолько же! — овощи с доски резким движением падают в кипящую воду. Намджун тяжело вздыхает, сутуля плечи и роняя голову, хватает подозрительного вида морковь и вращает ее в руках, не особо представляя, как ее вообще нужно готовить. Сталкиваться с ней ему приходилось в уже готовом виде или сырой на полке в магазине, а в остальном, как-то не довелось. Звонить Чонгуку по этому щепетильному вопросу, Намджун и сам понимал, что верх кретинизма. Готовить он не умел, но в закромах чужой кухни он отыскал чудесную макулатуру, которая любезно предоставила ему информацию о приготовлении пищи. Не то чтобы понятно, но ничего более подходящего все равно не было. А вся эта вакханалия, потому что этот мелкий недоумок, который по какой-то неведомой шутке природы был старше, даже не задумывался и весьма благополучно забыл о такой великолепной вещи, как еда, которую было бы очень мудро время от времени засовывать в свое нутро, чтобы, к примеру, не сдохнуть. — Как минимум не упасть в голодный обморок! — нож с грохотом отшвырнут в сторону. Намджуна никто не слышит, и тот бесится в свое удовольствие от бессилия, понимая, что все равно ничего сделать уже нельзя, кроме как накормить этого горе-художника, который не может позаботиться даже о такой мелочи и будет сидеть рисовать до тех пор, пока не грохнется со стула без чувств. Спустя двадцать минут лютого вангования, Намджун услышал, как из соседней комнаты донеслось приближающееся шарканье. Вскоре в проеме кухни показалась светло-розовая разлохмаченная голова, а за ней и остальная совокупность ее организма, из желудка которого по всему помещению разносилось утробное урчание. Щеки Юнги мгновенно покраснели, но старший постарался придать своему лицу невозмутимость, и, вздернув нос, стал принюхиваться к содержимому кастрюль, недоверчиво поджимая губы. Намджун, не сдержавшись, прыснул, кидая на него нечитаемый взгляд через плечо, пока Юнги, сонно потирая глаза, плюхнулся на кухонный стул, внутренне сжимаясь, понимая, что без нотаций и нравоучений не обойдется. И это еще, скорее всего, Джун пока не звонил Чонгуку, истерика которого сравнится, разве что, с Армагеддоном. Одно только предчувствие заставляет скривиться. — Ну что, выспался? — Намджун ухмыльнулся, чувствуя, как злость и раздражение медленно, но верно спадают на «нет», видя, как лицо старшего обезображено чувством вины, которую он тщетно пытался скрыть, после чего с гордым видом поставил перед чужой недовольной физиономией дымящуюся плошку с бульоном. — Ты, наверное, будешь удивлен, но это, — Джун многозначительно посмотрел на тарелку, — еда. И, да… — младший выждал паузу. — Ее можно есть. Для этого умные люди даже придумали специальное приспособление. Познакомься, это ложка, — Намджун нисколько не церемонясь, ехидничал во все лицо, с извращенным удовольствием наблюдая, как Юнги презрительно фырчит, напоминая заспанную лису. — Это еще вопрос, можно это есть или нет, — пробурчал старший, подцепляя своими тонкими пальцами ложку со стола, задетый ядовитым сарказмом младшего. Намджун на мгновение даже опешил, не ожидая от Юнги подобных выпадов в ответ, но то, как тот при этом пыхтел и прятал глаза, выглядело слишком мило, что неосознанно вызывало улыбку на губах младшего, который через секунду, уже не сдерживаясь, рассмеялся.

***

Steven Sharp Nelson – Moonlight

Через распахнутые настежь окна врывался ветер, принося с собой запах приближающейся грозы, играясь с полупрозрачной тканью занавески. Небо было затянуто тучами, и свет солнца почти не проникал сквозь густые наполненные влагой облака, грозившиеся в любую секунду обрушить на город целый поток воды. Тонкие ветки деревьев дрожали под напором, периодически цепляясь за окно, ласково протягивая свои руки к художнику, рвано выводящему линии на белоснежном холсте серо-синими красками. По помещению разносилась классическая музыка. Фортепьяно, сливаясь с аккордами электронной виолончели, вытекали в немного тревожную, но проникновенную мелодию, словно отражение взгляда молодого человека, рисующего с тяжелым придыханием. Бессознательно, не отдавая себе отчета, просто выражая эмоции, что не дают выхода другим способом. Потому то, на самом деле, страшно. Это глупая привычка, изо всех сил стараться не подпускать к себе никого слишком близко, потому что в итоге будет слишком больно. Не выказывать настоящих эмоций, прикрываясь нелепой улыбкой. Проживать свою жизнь у себя в голове, находя из нее выход, только когда в руках кисть и краски. Чувства – это слишком тяжело; это слишком много для человека, который не умеет с ними справляться. Линии получаются прерывистыми, незаконченными. Пальцы, перемотанные пластырями, короткими ноготками цепляются за шершавую поверхность. Все внутренности кипят от напряжения. Штрих, взмах, штрих, линия, линия, линия… Юнги прекрасно видел, как непросто Намджуну находится рядом с ним. Как его холодность царапает душу Джуна, прямо как сейчас его собственные руки холст. Младший проявляет максимум внимания, не замечая, как на самом деле тяготит это Юнги. И тот сам понятия не имеет, почему все именно так. Каждое прикосновение Намджуна отдается в теле старшего мурашками и покалываниями в месте контакта с чужим теплом. В голове, не замолкая ни на секунду, какая-то часть Юнги скандирует, что «это неправильно». Теплый взгляд заставляет скручиваться все внутри, провоцируя вырываться и бежать. Бежать как можно дальше, чтобы больше не видеть этого, не чувствовать, потому что слишком много, и Юнги не знает как с этим справляться. А младший не понимает, злится и продолжает идти вперед и тянуть руки, не замечая, как они соприкасаются с чужой душой, прошивая ее словно током. По инерции окунув кисть в стакан, Юнги замер. Глаза тщетно пытались зацепиться за картину перед глазами, но мысли утащившие его далеко за пределы этого пространства и времени, не давали взгляду сконцентрироваться. Хаотичный беспорядок на полотне отдаленно напоминал знакомые черты, что если и угадывались, то с большим трудом. Мазки выражали собой беспокойство и стресс, что глядя на холст чувствовалось, как тревога поселяется в сердце, словно стрелы, вонзаясь в плоть. Руки дернулись, хватая кружку на столике, но за мгновение до того, как ее край коснулся губ, чья-то рука беспардонно выхватила посудину из чужих лап. — Боже… — Намджун стоял совсем рядом, отчего у Юнги перехватило дыхание, и держал в руках стакан с мутной водой из-под акварели. — Ты когда-нибудь меня с ума сведешь. Юнги непонимающе смотрел на содержимое стакана, недоуменно приподнимая брови. — А где мой чай? — Юнги выглядел как ребенок, которому обещали сюрприз, но в итоге жестоко обломали. — Твой чай героически пал в борьбе с твоей же неуклюжестью, и сейчас в нем покоится твоя кисть, — губы Джуна дрогнули в ухмылке, а взгляд многозначительно скользнул в сторону стола. Проследив за его взглядом, Юнги обреченно вздохнул. — Пойдем на кухню, чайник только что вскипел. Сквозь тонкое прозрачное стекло можно было видеть, как распускаются чайные листочки, словно бутоны цветов на солнце. Юнги завороженно наблюдал за процессом, на грани того, чтобы прильнуть к чайнику носом, пока Намджун следил за ним краем глаза, словно за маленьким ребенком, готовым в любую секунду что-нибудь натворить. — Я выгляжу настолько безнадежным? — голос Юнги был немного надломленным. На дне глаз снова поселилась необъяснимая Джуну грусть. — К чему ты спрашиваешь? — вопросом на вопрос ответил младший, удивлено вскидывая брови. Юнги продолжал задумчиво смотреть на чайник, рисуя в воздухе пальчиком траекторию полета чаинок, мило склонив голову набок. Он молчал, игнорируя вопрос младшего, будто бы и ответа на свой собственный вопрос не ждал. Очередная фраза, брошенная в пустоту, заставляющая в который раз сердце Джуна сделать кульбит. — Тебя что-то тревожит? — Намджун сел напротив Юнги, всматриваясь в чужие глаза. — С чего ты решил? — лица Юнги снова коснулась эта притворная улыбка, которую он надевает всякий раз, когда дело касается его мыслей или переживаний. Это заставляло Намджуна беспокоиться еще сильнее. Наблюдая за старшим, Джун прекрасно видел его притворство; его скованность и отрешенность. Поведение Юнги заставляло младшего все чаще ловить себя на том, что он украдкой подсматривает за ним; ловит каждое его движение, взгляд, вздох. И даже сегодня, он не смог пройти мимо, и незаметно проскользнул в комнату к старшему, очарованный незнакомой мелодией, заставая того в процессе рисования. Он не мог оторвать глаз от резких движений кисти, наблюдая за тем, как рождается картина. В такие моменты, Намджун мог видеть настоящего Юнги, а не бледную почти не имеющую эмоций копию. Он теперь прекрасно понимал Чонгука, который половину своего свободного времени проводил с братом, страшась отпустить его руку. Раньше Намджун не мог этого понять, решая про себя, что это все из-за родителей, которые слишком рано покинули своих детей. Но теперь он и сам чувствовал эту острую необходимость в Юнги. Или правильнее сказать, необходимость Юнги в Намджуне. И пускай он всякий раз противится и сторонится, но младший видел, что тому не хватает тепла. А может, он просто пытался себя оправдать. Джун аккуратно прикоснулся к ладони, покоившейся на столешнице, проводя кончиками пальцев по прохладной коже. Непривычно нежной и мягкой, неосознанно вызывающей трепет. — Просто расскажи мне, я смогу тебя выслушать, — Намджун, наконец, смог перехватить чужой взгляд. — Все не так просто, — на него смотрели глаза, в которых не сыщешь дна. Вот так вот пропадешь, и не вынырнешь. Рука выскользнула из-под чужих пальцев, оставляя легкий холодок на коже. Прошла неделя. Намджун скорбно усмехнулся: невозможно влюбиться за семь дней. Любви вообще не существует, разве нет?