Не детские сказки

      В стороне от троп людских, от столицы (ну не псих?) жил на свете холостой мужик с синей бородой. В лесу землю закупил, крепкий дом себе срубил, там спокойно разместился и от людства отдалился. Что он в денежках купался — в том никто не сомневался. Не сорил-то золотыми, но и не трясся над ними. Шла молва о нём плохая, дескать, бабы пропадают. Только к Синьке подселится, расцветет, заколосится, месяц-два и, хлоп, пропала. Мужик буркнет: «Умотала», — коль кто спросит невзначай. Правда ль, нет — никто не знай. Не пускает Борода к себе в гости. Вот беда!             На десятой на девице собрался совет в столице. Думу думскую гадают, как прознать про всё, решают. Чёт не то с синебородым, да идти не зная броду, вроде, стрёмно. Как узнать, куда баб он мог девать?       Балаганили бы долго, только не было бы толку, если б не седой, горбатый жид Абрам пришел в палату. На него все посмотрели и затихли, присмирели. Хоть и страшным был еврей, но ведь не найти мудрей. Мысли дельные толкал, на путь чётко направлял. — Разгалделись вы, однако! Как сказал святой Иаков… — Ты, Абрам, давай по делу. Мы и так тут на пределе. Пожевал губами пейсы, заиграли в глазах бесы: — Шпика надобно послать. Чтобы красота и стать. Чтоб Бороду сразила страсть и в наш капкан он смог попасть. — Девку где возьмём такую, разбитную и лихую, чтоб не сгинула в лесах и открыла нам глаза? — Девку? Хм… Есть на примете. Но не девка. Парень это. — Парень? Ты ль в своём уме? Как подсунем Бороде? — Он за девку враз сойдёт. Ряженым к нему пойдёт. Федьку живо пригласите. Оглядите. Зацените.       Прибыл Федька на коне, разгляделися оне — кость тонка, весь белолицый, как у девки-то ресницы, жопка ладная — орех, так и просится на грех, кровь играет на щеках, кольца светят на перстах, в карман за словом не йдёт, плату стребовал вперёд. Федька, сука, так пригож, ввёл бояр в лихую дрожь. Головами покрутили, в добрый путь благословили.       Нарядившися девицей, сдёрнул Федька из столицы, поскакал в глухи леса, где жил Синя Борода. В терем смело постучался, не представившись, сказался заблудившейся, голодной да продрогшей, в путь не годной. Борода и на порог не дал сунуть даже ног: — Слышь, уябуй ты отсель, пока нос не щемит дверь! — Я? Уябуй? Ну дела! Чё грызёшь так удила? — Тока баб мне не хватало. Одному тут места мало. — К нему гостья на порог, лесом шла не чуяв ног. — На коне ж ты прискакала. — Ну и что! Как конь устала. Отворяй скорее хату. Я ж за то тебе дам плату. Хошь — деньгами, хошь — натурой. — Ох, послал же бог мне дуру! — Да пусти ты, не бранись, потрепаемся за жизнь, перекусим что бог дал, лезть не буду, раз устал. Спать стели мне где угодно, будь хоть чутку благородным. Матюкнулся он под нос: — Уд* тебя ко мне принёс! А пристала, что репей, не отцепишь, хоть убей, — кашлянул себе в кулак. — Заходи, коль вышло так.       Огляделся Федька-плут — в доме чистенько, уют. Печь в красивых изразцах да пейзажи на стенах, стол и мебель вся из дуба, на скамье соболья шуба, скатерть шитая парчой, с кухни запах чумовой. На хозяина воззрился, облизнулся, умилился — ладный, крепкий и могучий, не сыскать кого покруче. Не мужик, а дар небес, вызывает интерес.       Синька стол меж тем накрыл, Федьку знаком пригласил. Тот присел, перекрестился и на ужин навалился. Там и стерлядь, и соленья, и пирог прям объеденье. Съел всего, но по чуть-чуть, ночью глаз ведь не сомкнуть. В голове созрел уж план, тут иль пан, иль нос в капкан. — Благодарствую, хозяин, мне б помыться, вся воняю. — Ну, коль день в седле скакать, будешь весь конём вонять. С полудня топилась банька, ты иди в неё заглянь-ка.       Федька быстренько собрался, там до скрипа накупался и вернулся к Бороде. — А постелишь ты мне где? — В крайней горенке кровать, будешь там сегодня спать.       Тихо в тереме, ни звука, нет ни шороха, ни стука. Спит хозяин крепким сном, дремлет чаща за окном. Только Федька наш не спит, на часы он всё глядит. А лишь полночь настаёт, плут из горенки идёт прям к хозяину в кровать (не забыв рубаху снять). В полумраке лунной ночи Борода тут как подскочит: — Что такое?! Твою ж мать!.. Так заикой можно стать. Ну, бесстыжая девица, оголилась, как блудница… Что я вижу?! Яйца! Два! Аж кружится голова. А елдак, так просто чудо! Как богам молиться буду! Тут он руку протянул, Федьку задом повернул. Фёдор рад-то был безмерно, а всё ж вымолвил манерно: — Но-но-но! Прошу не мацать! Я не девка, чтоб отдаться. — Не вопрос. Отдамся я, полежу уж за себя.       С этим Синька отвалил, лёг в постель и глаз закрыл. — Станешь так лежать в гробу. Шевелись, я помогу. Поддержу, направлю стержень. Будь же ты помене сдержан! — прильнул Федор к Бороде, гладить стал того везде. Взвился Борода, нет мочи, очень пежиться** уж хочет: — Хватит языком болтать. Сколько ждать? Твою же мать!..        За окном рассвет дрожит, в тереме никто не спит. Обсудили положенье дважды сбросив напряженье (семя по мозгам коль бьёт, туда умна мысль не йдёт). Выслушав все обвиненья, молвил Борода в смятеньи: — Обвиняешь мя? Потешно. Замуж выдал баб успешно и отправил за моря, ведь трепались почём зря. Расчерепят свой роток, не накинешь им платок. Всякий вмиг тогда прознает — я мужей предпочитаю. Любше сисек, мягких бёдер мне елда, мой милый Фёдор. Как девиц топтать, не знаю. Да ты понял, полагаю. Потянулся тот, что кот: — Как же мне с тобой везёт. Коль не против, коль я нужен, то останусь. Буду мужем. — Будь, — был короток ответ. — Одному не мил весь свет.

***

      На четвертый день в столицу Федька еле отпросился. Обещался к ночи быть, дела сделать и свалить. Там бояре поджидали и к отчёту призывали: — Новости привёз из чащи? Что по поводу пропавших? — В загранице девки наши, с радости поют и пляшут.  Ни одну не смордовал. Борода — асексуал! — Это что за хворь такая? Не заразна ль? — Не. Едва ли. — Так скажи, мил человек, баб молоденьких вовек нам в лес боле не пущать, иль не будут пропадать? — Лично пригляжу за этим, чтоб он ни одну не встретил.        Федька на коня вскочил, Абрам стремя прихватил, хитро щурясь вопрошал: — Что ж, Федюня, кайф поймал? — Ой, поймал, Абрам. Три ночи! Спать хочу, аж нету мочи. Буду пред тобой в долгу. Прижмёт, свистни, помогу.             И помчался к свому Синьке, только пыль курилась дымкой.