Пока ты не закончился

Двое мальчишек сидят у берега речки, вглядываясь в сияющую голубую гладь. Цвета яркими красками ложатся на воспоминания, огнем горят в зелени деревьев и реки, в стертых годами лицах людей. Мальчишки, словно отражение друг друга, смотрят на берег. У одного на коленках альбом с рисунками и карандаш, спрятанный за ухо. У другого огромная лупа, как в старых фильмах о Шерлоке Холмсе. Мальчишки молчат. Тот, что в больших очках, сидящих неправильно на маленьком остром лице, пытается зарисовать закат. Тот, что с торчащими во все стороны волосами, пытается поймать лучики солнца лупой и поджарить муравьев. — Что ты рисуешь? — спрашивает тот, что с лупой. Он смотрит заинтересованно. Другой мальчик смеется, поправляя большие очки с увеличивающими стеклами. — Лабиринт, чтобы мы смогли спрятаться там. — Зачем? — Что зачем? — Зачем прятаться? — не понимает мальчик с лупой. Он оставляет ее, снова берет альбом брата в руки. Там рисунки, они стираются из памяти кляксами. — Пошли, поплаваем? — мальчик поправляет очки, кидая в брата карандаш. — Ты ведь не умеешь. — Зато ты умеешь, Большой Джей, — хмыкает он и встает. — Научи меня. Звучит немного капризно, но большой Джей пожимает плечами и соглашается. Они идут по мягкой земле вниз, к реке, там несколько безликих взрослых. Большой Джей снимает ботинки и встает голыми ногам на песок. Приятно. — Давай оттуда прыгнем? — другой мальчик показывает на небольшой обрыв. Он от силы метр, не страшно. Большой Джей бежит наперегонки с ветром и братом, и выигрывает у обоих. Его брат замирает у самого края. Поправляет очки одной рукой. — Давай, Трусишка-младший, — подначивает Большой Джей и смеется. Его отражение хмурится, откладывает очки, снимает футболку с роботами. Мама заругает, если они снова испачкаются. Большой Джей наблюдает, вглядывается в рябь реки. Ему спокойно и хорошо… — Я не смогу, — голос трещит. Большой Джей смотрит на брата. — Тебе помочь? — его голос сочится превосходством над Трусишкой-Младшим. — Д-да, — соглашается мальчик. Брат кладет ему руку меж лопаток, думая, что именно так он и сам научился плавать. Сорвался и спасся сам. Он сделал это, значит и другой справится. Рывок. Полет. Вскрик. Всплеск. Ярко. Отпечатано. Сине. Больно. Больнобольнобольнобольно… Дядя Зак кричит позади, отшвыривает на землю. Локоть пронзает боль. Мама кричит, зовет брата по имени. Поворачивается к нему и шипит «выродок». Трусишка на руках дяди Зака без сознания. Большому Джею страшно впервые. Это омерзительное страшно, он бежит к брату, но получает от матери пощечину. Слезы проливаются на мягкую землю. Яркую землю. Рябь воды резче, как и первый вдох брата. В трейлере дядя Зак бьет Большого Джея. Кричит, и очередной удар ремнем приходится чуть ниже колен. Его это обжигает, но не так, как взгляд матери. — Как ты мог, Джером? — отчитывает она. — Ты просто… — Мама, — зовет младший, сжавшийся в комок сын. Он снова в больших несуразных очках, смотрит на Джерома и плачет. Слезы катятся по его щекам, а он их размазывает. Глупый. Глупый. Глупый. — Хватит, — просит он. Джером всхлипывает. Закрывает глаза, поднимается на трясущихся ногах. Забивается в угол кровати и плачет сильнее, когда дядя Зак и мать выходят. Тут же распускается запах сигарет. Они не курят при детях, особенно при младшем. — Большой Джей? — младший смотрит из-под очков. — Я не хотел, чтобы ты испугался. Или умер. Тот протягивает ему листок. Кляксы в памяти обретают собственное очертание. Их двое. Как в зеркале. Отражение и отражение. Старший с лупой, младший с карандашом в руках. Джером рисует людей лучше, но кому какое дело, когда он — монстр? — Я знаю, — говорит мальчик и садится рядом. — Очень болит? — Не трогай. Иди, рисуй. Я хочу один побыть. — Но, Джей… — Уходи, Джеремайя, — осекает брат. Ты тоже за меня не заступился. Ты как они. Винишь. Винишь. Винишь. Выродок. Выродок. Выродок. Его глаза смотрят на него сквозь стекла очков, с испугом. Теперь с испугом. Джером повысил голос. Джереми ушел. Большой Джей и Трусишка-Младший. Тогда они были братьями в последний раз.

***

Джером открыл глаза. Темнота. Она скопилась в углах и под кроватью, укутала его тело и дух. И Джером таял в ней. Умирал где-то между, чтобы потом смеяться ей в лицо. Точнее, в пустоту. Он не чувствовал каких-либо препятствий, чтобы встать, кроме боли в боку. Странно. Он ожидал наручники, он ожидал полицию. А получил ничего. Ноги едва удерживали, парень с трудом двинулся по коридору дальше, держась за стену. Боль впивалась в него с каждым шагом. Боль не уйдет, как и пустота. Словно тень, словно солнце и тьма, попятам следует за Валеской. Джером привык. Но тишина что-то новое. Оглушительное, неправильное и серьезное. Он на первом этаже, солнце било сквозь окна, но он ничего не видел. Только стены, только мебель, нет живого. Горящего, резкого, яркого. Ничего. Запах нагнал его уже по пути на кухню. Джером замер у порога. Тяжело привалился к косяку, сгоняя с себя признаки боли, что колят его раскаленным железом. На кухне его принцесса стояла к нему спиной. Опрометчиво. И глупо. Джером поморщился. Она в чем-то красном, рубашка доходила ей до колен, чуть висела мешком, делая ее слишком домашней. Неправильно. Она пленница, она не дома. Джером замер и по другой причине. Аппетитный запах блинчиков разлился по кухне, как и воспоминания в голове парня. Его мать в красном платье такого же оттенка готовит блины. Джереми сидит за столом, болтает в воздухе ногами. Джером дарит матери ветку сирени. У меня аллергия на сирень, убери. Джереми сирень рисует. Джером моргнул и перед ним снова Джинни. Ее волосы высоко заколоты, открывая шею. Можно вонзить нож и все закончится для них двоих. Джером готов был отказаться от чего-то правильного в своей жизни. Коп в его жизни — правильность. Женщина в его жизни — боль. Джинни что-то напевала, что-то о безумной любви. Слишком нормально и правильно. У Джерома поползли мурашки, ему нужно сесть, иначе он испортил бы свой сюрприз. Но он уже был испорчен. — Долго там стоять собираешься? — Нет, не долго, — честно отозвался Валеска. Тяжело опустился на стул. Бинты давили, рана ныла. Терпимо, привычно. Валеска непроизвольно коснулся шрама у горла, подарок Галавана. Он сам снял швы, оставив едва заметный рубец. Такие же раскиданы по всему телу, при свете взгляд Блейк пробежал по его телу. Он заметил. Усмехнулся. Блинчики пахли восхитительно. Валеска потянул носом воздух, переводя взгляд на своего повара. Она налила чай, медленно, кинула заварку, медленно, села напротив, медленно. Впилась в него взглядом. Джерому нравился ее цвет глаз. Словно выцветшее стекло. — Вкусненько, — оценил он. Восхитительно, — пищит мальчишка внутри него. — Как себя чувствуешь? — Будто пырнули ножом, — он быстро усмехнулся. — Надеюсь, тебе больно. Не представляешь, насколько. — Какая кровожадная принцесса, — его голос резал не хуже ножа. Джинни фыркнула, запихивая в себя блинчик. Сироп был клубничным, Джером любил его. Видимо, Блейк не очень. — Какие у тебя планы? — Джинни снова впилась в него взглядом. Джером поддался вперед. Заглянул в глаза. Там подобное, знакомое, теплое, кислое. Там тоже горели боль и безумие. Осталось только чиркнуть спичками, дрова и бензин уже в комплекте. — Почему я тебе должен доверять? Он ждал ответа на подобие «ты еще мальчишка» или «ты просто глупец». Он знал об этом чувстве. Доверие. Оно ярче, чем сон, что снился ему. — Я не сдала тебя, разве этого не достаточно? Джером запихнул блин в рот. Жевал долго, думал. Прокручивал одну мысль, яркую мысль, что отгонял давно. Он одинок. Ему так хорошо. Ему так комфортно. Ему так не больно. — Возможно, — туманно отозвался он, держа в руках кружку с чаем. Что-то мятное, успокаивающее. — Расскажи мне. Не приказ, просьба. Джером знал, чувствовал. Он встал, боль судорогой прошлась по телу, возвращая все мысли лавиной. — Я хочу убить мэра Галавана, — голос сорвался на шепот. Джинни нахмурилась. Усмехнулась, ее глаза стали темнее. Такой взгляд нравился Джерому. Потому он сделал шаг в ее сторону и нагнулся к ней. У нее хрупкие плечи, напряженные, ведь его руки легли на эти самые плечи. Он почувствовал аромат шампуня на волосах, затем ее собственный, тот, что Джером ощущал с первого дня их знакомства. Дурманящее безумие. Ни с чем не спутаешь запах той самой реки. — Банальная месть? — тихо спросила Джинни. Все еще боялась. Замерла, когда Валеска зарылся носом в ее волосы. Долго так он стоять не мог, боль звала, потому парень выпрямился и обошел ее. — Галаван тот человек, что выпустил нас из Аркхэма и пытался убить меня в больнице. У нее на лице шок. Джером наслаждался этим. Улыбался ей. Впитывал неверие, а затем понимание. — Банальная месть? — теперь этот вопрос адресовался Джинни. Джером развернулся. Боль снова зазвенела в голове. Вместе с кое-чем другим. Голоса его матери и отца. Голоса его дяди и директора Бронкса, голоса учителя Петитэ и фокусника Марко, голоса Лили и миссис Эвелин, голос его брата. Валеска усмехнулся. Тишина смешивалась с мыслями, мазала по ушам. Джерому нравилось. — Я тебе помогу, — чужой голос, не из головы. Но он в ней будет. Когда-нибудь. Потому что… — О, принцесса, ты еще не такое увидишь, готовься.