Мартовские коты 💙🐈

Owsey – She Passed Away Alone At Sea

Куроо закрепил за собой роль гулящего кота. В голову к Козуме порой закрадывались дурные суждения, ему казалось, что в мыслях Тетсуро не было ни единого глубокого мнения о жизни. Было впечатление, что он плоский, как доска. И в такие моменты, Кенма ненавидел его, но по-своему. Это была не жгучая ненависть, это было досадное бессилие, которое перерастало в гигантскую пропасть между ними. Ведь в тот день, когда он вернулся в старый город, Кенма наконец понял, сколько же ниточек их связывало в детстве. Огромный синий клубок распустился и опутал каждого из них. Не было большего счастья, чем иметь человека, с которым есть возможность в любой момент разделить свои воспоминания. Общие воспоминания. Нити до сих пор переплетались, затягиваясь в узлы. – В новостях сказали о комете, ее можно будет увидеть около десяти вечера, – Куроо рылся деловито в ящиках, в поисках шнура и двух аккумуляторов от фотоаппарата. Его старенький «Canon» уже отживал свой срок, но продолжал служить как преданный друг. – М, круто, – инфантильно ответил Козуме, увлекаясь совсем другим делом. – Я слышу очередное безразличие. Неужели тебе не интересно посмотреть на явление? – Немного занят, – парнишка не бросал попытки одолеть математический анализ, погружаясь в процесс вычислений. Это все равно, что сражаться с боссом в видеоиграх. Он не успокоится, пока не сделает хотя бы пару примеров. – Кометы – это круто. Давай съездим? – Ладно, – ответил быстро Кенма, – но на чем? На мотоцикле холодно. – У Бокуто одолжим машинку, все равно Совень валяется с температурой, – Куроо был недоволен ответом Кенмы, но по привычке не подал виду. – Надо бы навестить его. Кенма завязал хвост на затылке тонкой резинкой и непроизвольно погрыз кончик карандаша, склонившись над тетрадью. Слева, прямо в ухо, влетел голос Куроо, а потом последовал щелчок фотоаппарата. – Кенма, распусти их обратно. Козуме оторвал взгляд от геометрической прогрессии и глянул на парня. Куроо сидел на полу в позе лотоса, а в руках держал фотоаппарат. Его свободная майка-алкоголичка белого цвета сползла с плеч, а браслеты на запястье приглушенно шелестели, когда он что-то переключал на дисплее. Обаятельный. На таком слове остановился Кенма. «Тот, кого нужно фотографировать сейчас – это ты, Тетсуро». Кенма почувствовал, как к его лицу прилила кровь. Он отвернулся, слегка насупив нос. Черт подери, совсем не подходящий момент для волнения. – Кенма, пожалуйста, я так много прошу? – Почему ты фотографируешь меня в самые неподходящие моменты? В памяти всплыла сотня фотографий с инстаграма Куроо, и куча странных комментариев, с пометкой «lol». Нет, он не лидировал в рубрике идиотских фоточек, как раз-таки на первом месте был Лев. О, эти мистические смазанные фигуры и лица, как у Слэндера, почти на каждой второй фотке. Все-таки Куроо умел ловить моменты, с которых не грех было поплакать и посмеяться. – Если правильно настроить баланс белого, то выйдет прекрасный снимок. Я ведь уже говорил. Просто будь естественным. Немного подумав, Кенма все же стащил резинку с волос и робко выдохнул. Его пальцы, держащие карандаш, вдруг начали подрагивать. После их странного разговора и детских писем, он чувствовал себя выбитым из колеи. – Спасибо, – Куроо сказал это так, будто только что шепнул в губы своей любовнице. Чиркая карандашом в тетради, Кенма высчитывал прогрессию, записывая вычисления на другой стороне листка. Цифры закручивались и пропадали. Они были пустыми. Он снова выписывал их, умножал, а они все так же ускользали от него. Какая глупость! Сидеть и вычислять эту ерунду. Полное отсутствие концентрации. По хребту ползли мурашки, а с той стороны, где сидел Куроо, исходило тепло, как от включенного кварца. Возможно это дурацкая фантазия Кенмы, но что-то было не так. Затвор. Щелчок. «Клац», «щёлк», «вжик». Кенма с треском провалил три попытки сосредоточиться. Ему казалось, что через стеклянную линзу, Тетсуро мог заглянуть без застенчивости в его душу, прочесть желания и мысли. Руки начали потеть, а губы резко пересохли. Неловкий момент настал слишком быстро, ведь раньше, Кенма даже не обращал внимания на то, как утонченно Куроо держал фотоаппарат и как предельно четко настраивал объектив, чтобы в итоге щелкнуть затвором и сделать снимок. Выдох, тихий, как дыхание спящего ребенка в колыбели. Козуме от стыда полыхнул, опустил медовые глаза, пряча в них все самое сокровенное. В голову полезли отрывки пьяной ночи. Тяжелое тело, эти самые руки с браслетами, иступленный шепот, возбуждение. «Плохо». Затвор. Щелчок. Тетсуро молчал, повторяя одно и то же действие. Фотоаппарат жужжал, глазок сужался и расширялся, а затвор ходил туда-сюда. Куроо будто бы пожирал Кенму, забирая кусочек за кусочком с помощью черного фотоаппарата. – П-пожалуйста, хватит, Куроо, – голос Кенмы неуверенный, ломанный. Он был готов хоть сейчас ехать к Бокуто, лишь бы прекратилось это мучение. – Посмотри на меня. Снова эта томная интонация прозвучала как издевка. – Кенма, посмотри на меня. И он повиновался, повернув голову. Прядь пепельно-голубых волос закрыла пол-лица. Кенма приоткрыл губы, потому что дышать через нос было невмоготу. Он несмело посмотрел на Куроо, который на секунду замер с фотоаппаратом в руках. Затвор. Щелчок. Куроо прикрыл один глаз, прицелился и склонил немного голову: – Давай встречаться? Затвор. Щелчок.

***

Дверной замок щелкнул и на пороге показался неважно выглядевший Бокуто. Смятые волосы торчали во все стороны, красные щеки пылали от температуры, глаза нездорово блестели. Совень стоял на полусогнутых, закутанный в клетчатый плед. Но даже в таком состоянии он улыбался. – Чувак, выглядишь как собачье дерьмо, – Куроо тут же протянул пакет с фруктами. – Здравствуй, Бокуто, – Кенма повторил жест Куроо, всовывая болеющему банку с малиной и банку с черникой. Совень любил черничное варенье. Акааши по секрету сказал. – Дураки что ли? Заразитесь ведь. Сраный грипп, не хватало в больницу слечь. Котаро на самом деле был рад видеть их. Речь у него была счастливой, пусть и с хрипом, да и Козуме заметил, как его густые брови несколько раз дернулись вверх – хороший признак у Совени. От умиления, Кенма спрятался в шарф. – Можешь оставить машину у себя, потом пригонишь, вот, держи ключи. – Да без проблем, как скажешь. – А может, с нами? – Козуме встревожено посмотрел в пустой темный коридор, который зиял дырой за спиной Котаро. – Да не парьтесь вы так, Акааши скоро придет, его медицинские навыки затмят всех фельдшеров больниц нашего города, – покашляв, Бокуто запахнулся пледом. – Оденем тебя потеплее, закутаем, и отвезем с Кейджи, – Куроо послал Кенме странный взгляд, но подхватил его предложение. – Это ваш вечер, котаны, – по выражению лица Бокуто можно было сказать, что он уже все знает. Знает, что между ними было и что сейчас происходит. Если только ему Куроо не рассказал. Кенма опустил глаза. Парень не любил создавать проблем, но даже будучи студентом, не ощущал себя на свой возраст. Ребенок, застрявший в том белом доме, посреди ржаного поля. Вот кем он себя считал. – Окей, надеюсь, Акааши проведет свою «особую» терапию и ты быстро поправишься, – бессовестно мурлыкнув, Куроо соскочил с крыльца частного дома. – А-а, отвяжись, Тетсуро, - Бокуто заметно сконфузился. – Выздоравливай. Кенма помахал рукой другу и сел в машину, следом за Куроо. Старенькая иномарка серенького цвета выехала из спального района и свернула на проезжую главную часть. В девятом часу трасса дышала свободно. Обычно поток машин приходился на промежуток от шести до восьми вечера. В груди Кенмы вспыхнул маленький фитилек, который вскоре превратится в полыхающее пламя. В машине пахло сигаретами. Кенма не смотрел в сторону Куроо, ощущая на себе то и дело ускользающие взгляды серо-синих глаз. Иномарка двигалась по трассе плавно, Куроо набирал скорость, когда впереди вовсе пропадали машины, он давил на газ в течение тридцати секунд – от этого стрелка спидометра тряслась у отметки во все 140. Козуме влюблялся. Влюблялся так же быстро, как машина набирала и сбавляла скорость. Ладони покалывало от переизбытка волнения. От Тетсуро исходили волны уверенности, он это ясно чувствовал, и то, что произошло дома, не было случайностью. По бокам темноту усеивали фонари и огни домов. Дорожные щиты с подсветкой пестрили рекламами, всюду висели указательные знаки, а электрические гигантские столбы растягивались до самого моря. Сейчас они направлялись на гору. То место, которое знали лишь самые находчивые люди города. – Если я был похож на идиота, то тебе лучше сразу сказать мне. Козуме аж дернулся в кресле. – Что? Нет, это не так. Я бы хотел быть таким же смелым, как и ты. На самом деле, я просто тебе завидую. Тетсуро подавился смешком, оставляя тему в покое. В конце концов, они едут, чтобы увидеть комету. Иссиня-черный лес окружал гористую местность со всех сторон. Холодная крепкая земля, усыпанная камнями, хрустела под подошвами теплых ботинок. Зима в этот раз что-то опаздывала. Промозгло. Кенма надевает тонкие перчатки и затягивает сильнее шарф. На голову надевает вязаную шапку и смотрит в горящее звездами небо. Невероятно, когда космос открыт и спускается мороз, то на темном атласе можно увидеть тысячи светящихся огоньков. Кто-то писал в книгах, что все звезды, которые есть на небе – это души умерших. Умрешь – и твоя душа вспыхнет там, наверху. До боли романтично, как показалось Кенме. Куроо забрался на остывающий капот иномарки, свесив с нее ноги. По его мнению, их дружба заходит в тупик. Нелепые несуразицы о порче, о неуверенности, о зависти… Хах, он бы хотел сейчас поговорить с Кенмой, но сомневался в точном своем желании. Скорее всего, он думал о поцелуе с ним. Когда вырастаешь из детства, то все вокруг кажется сложным. Подобно мудреным логарифмам, блин. Вот почему эта тушка сейчас ходила по насыпи камней и делала вид, будто не с ним? – Кенма, не свались, – сквозь зубы прорычал Куроо. Хотя, по большей части вина ложилась именно на него. Нехрен было таскать к себе кого ни попадя.

Owsey – Sarah's Summer Wasteland

– Все в порядке, если умру, то буду рад. – Что за хрень ты несешь? – Слышал, что души умерших – это звезды на небе? Здорово, – он прыгнул с камня на камень, но удержал равновесие. Тетсуро сполз с капота, насторожено следя за движениями паренька. – Проходили на философии нечто подобное. – А, значит и нам предстоит. Я ведь на курс младше. Мерзкое чувство нагло опустилось на плечи Куроо. Он помнил эти неприятные для Кенмы темы. – Философия занятный предмет. Тебе понравится. – Знаешь, я всегда пытался угнаться за тобой, – выстояв пару минут на камне, Козуме шагнул на другой валун и уставился на Куроо. – Ты всегда был впереди меня. Я пытался догнать тебя, удержать. Но это было невозможным, ведь время – штука ужасная. В нашем мире оно всего лишь плоский круг на листе бумаги. Я снова и снова буду проживать момент погони за тобой. Буду видеть твою спину перед глазами. Буду тянуться, а не ухвачу, – парень перевел дыхание, слова давались через «не могу». Куроо весь напрягся, высунув руки из карманов куртки. Он не смел перебивать Кенму. – Но, ты не догадаешься, нет, даже ни разу не представишь себе… Я всегда относился к жизни, как к колесу с белкой. Тебя бросают в него, и ты крутишься. Кажется, что все повторяется, и ничего страшного нет, но неизведанное будущее пугает. Так зачем утруждать себя и бегать по нему? – Кенма… – Единственная причина, по которой я кручусь в колесе – это ты. Боже, ты постоянно появляешься в самые неподходящие моменты. И я так думал, что когда решу уйти, ты появишься из ниоткуда и остановишь меня. Ты помешаешь. И все испортишь! Ты всегда все портишь! От тебя сплошные проблемы. Куроо стоял, как громом пораженный, и даже не моргал. На него словно все звезды упали, вот разом. – Это все, что я хотел сказать тебе. На одном из валунов Козуме пошатнулся и осел без сил на корточки. У него началась гипервентиляция легких. Сделав несколько выдохов, с особой дрожью в руках, Кенма выудил из кармашка ингалятор. Дозатор зашипел в предгорной тиши. Позади него горел ночной город. Он находился в яме, с северной части его оцепляли горы, а с юга к нему прилегало море. Гул машин и городской возни сейчас вовсе пропал. Тетсуро зачарованно глядел на Кенму, прислушиваясь к завихрениям внутри себя. Что-то приятно-сладкое поднималось со дна и выливалось через край. И сколько бы он не пробовал выдавить из себя хоть слово – ничего не получалось. Отдышавшись, Кенма выпрямился и застыл на долю мгновения. Он медленно обернулся, когда Тетсу в молчаливом жесте указал пальцем в небо. По небосводу плыла комета, ее длинный хвост переливался от пурпурного к голубому и искрился. Такая редкая красота заставила Кенму приподняться на носочки и расставить в стороны руки, словно он пытался поймать заблудившуюся в ночи небесную странницу. В его глазах тонули и растворялись миллиарды светил. Он чувствовал своим сердцем, что готов. Готов сделать все что угодно, не поддерживая себя никакими принципами или убеждениями. «Кометы – это круто» «Это знак» Куроо никогда не забудет этот момент. Не забудет силуэт Кенмы на фоне бескрайнего сапфирового неба с миллионом звезд, и вспыхнувшей, так внезапно, кометой. Этот причудливый треплющийся от порыва ветра шарф, и помпон на кончике шапки. Впервые за такое долгое время Куроо услышал бесконечный поток боли с его уст, и даже сам не мог представить, как же сильно и проникновенно понимал его, с каким же великим чувством желания он хотел помочь ему. – Я буду, – отмерев и соскочив с камня, Кенма с прямой спиной подошел к Куроо. Он был ниже его на полголовы, поэтому теперь не приходилось потягиваться. – Будешь? – Давай встречаться, раз ты не можешь ничего сказать мне, – беззлобно пробормотал Кенма, снял шапку, и почти невесомо поцеловал холодные губы Тетсу. Ему совершенно не верилось в то, что это делал он сам. Пропустив через себя разряд тока от прикосновения губ Кенмы, Куроо весь поежился. И только потом, завидев, как он смущается, обнял его до невозможности крепко. Господи, какие же у него были худые плечи. Почему он раньше этого не замечал? Комета все летела и летела, ее самая яркая часть стремилась к морю, и, наверняка, она упадет в него, разобьется вдребезги и потухнет, опускаясь на самое дно воды. Но даже с глубины она сможет увидеть свой дом – то место, откуда прилетела. Кенма ловит на себе горячие ладони Куроо. Так странно – губы его холодные, а руки жгутся. Они немного огрубели от руля мотоцикла, но их внимательность чрезвычайна. Кенма весь заходится пестрящим счастьем, невыносимым облегчением. Он выдыхает в губы Куроо пар, когда тот целует его, уже совсем серьезно и по-взрослому. Куроо прижимает к себе Кенму, и руки у него дрожат, то ли от холода, то ли от осознания реальности. Это те самые губы, которые он так долго искал, тратя свое время на ненужных ему людей. Тратя это долбанное, отмеренное Смертью, время. Каким же законченным идиотом надо быть, чтобы не видеть очевидных вещей. В куртке становится жарко, спрятанный шарф на шее начинает сдавливать кадык, и Кенма тоже чувствует, как ему тяжело в замотанных вещах. Пепельно-голубые волосы лезут в рот, Куроо их нервно убирает, заправляет за ухо, чувствуя пальцами спрятанную маленькую сережку в мочке. Они целуются с разгоном и ненасытностью, будто нагоняют все прожитые года. Кенма тихо стонет в поцелуй, его колени подгибаются, и Тетсу в ответ его лишь крепче сжимает, оступаясь чуть в сторону. Убедившись, что Кенма вновь стоит на ногах, он кладет ладони ему на плечи, целует в щеку, затем обнимает ладонями лицо и еще раз целует опухшие губы. По спине течет, Куроо жарко и липко, но расстегиваться нельзя – заболеет, как Бокуто. Козуме еле дышит, все это ему кажется каким-то книжным рассказом, сном, фантастикой, черт возьми. Он ослабляет шарф, оттягивает его, и шею тут же обдает леденящим холодом. Губы Куроо касаются в последний раз подбородка, и он отступает, переводя шумно дыхание. Они еще смотрят друг на друга, растерянными, с толикой извинения, взглядами. – Поехали домой? – шепот Куроо утонул в сбитом дыхании Кенмы. – Поехали…