Мартовские коты 💙🐈

Sufjan Stevens – Death With Dignity

Заледенелое озеро напоминало картину мрачного футуриста: темно-синяя гладь была изрезана белыми трещинами, серые пласты льда находили друг на друга. Поверхность застывшей реки местами была припорошена снегом, который постоянно сдувал ветер. Кенма сидел на срубленном пеньке, близ льда, и рассматривал сосредоточенным взглядом природу. Он был погружен в себя. Казалось, в первые минуты глубоких раздумий, его ничто не тревожило, ему совсем не было грустно. И, не смотря на свою тоскливую часть, он, как никто другой, знал, что все это временно. Даже такая безобидная сторона природы в скором времени может обратиться свирепствующим зверем. Почти как человеческие чувства. Снег хрустел и скрежетал, когда Кенма рыл его обувью. Парень изредка следил за Куроо, он фотографировал скалу. Любитель из него был, так сказать, профессиональный. Каждый раз, просматривая его фотографии, Козуме отмечал качество, цвет и какую-то эстетичную часть, однако от искусства он был далек, ровно так же, как и Куроо от робототехники и игр. У матери Тетсуро время летело быстро и приятно. Багаж воспоминаний наполнялся вкусной выпечкой, посиделками допоздна, большим рыжим котом, каминным пламенем и морозным воздухом. Козуме нравилось собирать моменты из прошлого, уже не важно, плохими ли они были или хорошими, плакал ли он от них или же улыбался, словно семилетний мальчишка, уплетающий вишневый пломбир. Воспоминания со временем будут крутиться около Куроо. Каждая третья вещь напоминала непроизвольно Его. Он так въедливо закопался в свои воспоминания, что не заметил, как его за плечо тронул Куроо и позвал домой. – Идем, Кен, надо помочь матери. – А, угу, пойдем, – в некой прострации ответил Кенма, но с пенька не встал. Его ноги будто сковал лед. Он обернулся через плечо, посмотрел на сумку с фотоаппаратом и на Куроо и снова отвернулся к озеру. Тетсуро слегка сконфузился, он присел на корточки около парня и последовал его примеру – глянул на застывшее озеро. Как же он не додумался сфотографировать этот чудесный узор стихии. Лед таял, потом снова замерзал, отчего и образовались такие строгие артхаусные полосы и трещины. – У меня такое странное чувство, Куроо, будто ничего не было в последнее время, – начал Кенма, – и все идет своим чередом. – Ты волнуешься из-за той ночи? Опять? – Не говори это вслух! – выпалил повышенным тоном он. – Ага, все-таки что-то было, а говоришь, что не было… – Куроо успел подловить Козуме. – Было, да… но это нечто такое, м, не могу дать точное определение. – Шалости, Кенма, шалости. Кот улыбался. Иногда улыбка Куроо пугала Кенму, в ней было что-то хитрое, Тетсу будто что-то знал, настолько важное и интересное, что не хотел ни с кем этим делиться. Кенма заметил боковым зрением как к нему придвинулись. Лицо само по себе заалело. Закрутилось волнение. – Будешь так мило краснеть, доведешь меня до греха. – Не глупи, – Козуме тут же отлип от пенька и как Суворов пошагал по снегу наверх. Его шаг ускорился в секунду и вот он уже бежал, пытаясь спрятать дурацкое, на первый взгляд, и совершенно неоправданное смущение. Тетсуро побежал за ним следом, что-то прикрикнул, а когда настиг, то сграбастал паренька и взвалил его себе на плечо. – Пусти меня! Эй! Я не такой легкий, – Кенма крякнул, когда плечо Куроо вонзилось ему под ребра. Он обвис на нем, точно мешок и пристукнул по спине. – Я знаю, это смущает, поэтому мне хочется доставать тебя еще больше, – Тетсуро неустойчиво покачнулся и, под грузом тела Козуме заскользил по снежному склону, и они оба улетели в сугробы с кошачьими зимними визгами. – Ты тяжеленный, угх, не дави так, – Кенма как рыба на суше хлопал губами, отплевываясь от снега, его нехило так присыпало. – Прости-прости~. Поверх него, навалившись, хохотал Куроо, его торчащие из-под шапки волосы лезли в лицо Козуме. Смех был искренний и теплый, клубочки пара врезались в моську Кенмы, и он только сильнее ощущал свое внутреннее волнение от этой близости. Сумка с фотоаппаратом лежала чуть поодаль, но с техникой вряд ли что-то случилось – снег мягкий. От Тетсуро тепло забиралось под темное в клетку пальто Кенмы. Горячее дыхание обожгло шею, когда Куроо потянулся поцеловать соблазнительный открытый от шарфа кусочек кожи. От чмока Козуме встряхнулся, потом охнул и осторожно посмотрел на Тетсу. В башке у Кенмы звенела тарелками обезьяна, кричащая: «Девственник!», и это было, черт подери, такой нелепой правдой. – Не против, если я поцелую тебя? – спросил самоуверенно Куроо, точно зная, что даже если Кенма и откажет, то он сделает по-своему, сделает именно так, как захочет. Козуме робко кивнул, понимая, как же сильно хочет получить от Тетсуро дольку внимания. Что-то тут было не так, ведь в прошлом, мысли о Куроо ограничивались лишь тренировками и школой. Мимолетное дуновение холодного ветра на сухих губах и Кенма принял поцелуй Тетсуро, прикрывая ресницы и ощущая, как снежинки растаяли на его лице, стекая мелкими капельками. Тепленько. Зима.

***

– Ма, мы справимся, ничего не случится с твоими горшками, – шикнул из-за воротника куртки Тетсу, ставя в кузов пикапа коробку с трясущимися глиняными горшочками. – Сладенькая тыковка, ты точно хочешь поехать вместе с Тетсу? – Ая заглянула в кабину пикапа, где сидел Кенма, он клацал по телефону, сосредотачиваясь на загрузке фотографии в инстаграм. Шоё не терпелось скорее увидеть зимний горный городок. – Да, мне будет скучно одному. – Ну, мы бы могли с тобой как-нибудь развлечься. – Мам, мы поехали. Тетсуро с ревностной ноткой в голосе сел в кабину машины и повернул ключ, дергая коробку передач. Старая рухлядь заверещала, а затем чуть ли не взвыла, когда опустилась педаль газа. Пикап тронулся с места, загребая мощными шинами снег. – Ей просто скучно одной, а тебя она считает своим вторым сыном, тебе ли это не знать, – поправив центральное зеркало, Куроо пропустил смешок. – Я ее понимаю. Наши мамы похожи. На ярмарочной площади гудела толпа. Местные жители, в основном старики и дети, топтали снег в ботинках. Пестрой гаммы куртки, пальто, пуховики смешивались с черным цветом в толпе. Кенма зарывался носом в шарф, стоя около Тетсуро. Глиняные горшочки с росписью стояли на холоде в небольшом количестве. За пару часов удалось продать девять штук, совсем мало, но хоть что-то, как думал Куроо. Его мать пристрастилась к гончарному делу еще со времен своей юности, а когда родился сын, с хобби пришлось повременить. Мать-одиночка воспитывала ребенка, переживая порой затяжные неудачи. Но, так или иначе, все это давно в прошлом. Ая любила своего сына. – Если замерз, то можешь сходить в закусочную, – выдохнул пар Куроо, отдавая сдачу старушке за два проданных горшочка. – Немного позже, – Кенма флегматично ответил, клацая замерзшими пальцами по экрану телефона. Его внимание вдруг привлекли твиты Бокуто. Он пролистал ленту, затем просмотрел переписки и почувствовал, как под ложечкой засосало. Бешеный Совень обсуждал его и Куроо, трындя во весь капс о том, что они встречаются. Козуме присел на раскладной стульчик и убрал телефон в карман, поспешно решая надеть перчатки, а то пальцы почти не сгибались. Он посмотрел на ребенка с дедулей, они тащили снасти и сеть, рядом с ними шел большой коричневый пес с вытянутой мордой и обвисшими щеками. Около Куроо, в паре метров, торговала женщина мороженой рыбой. Глянув на торговку, Кенма поежился. Не любил он рыбу, в отличие от Тетсу… И тут на память пришли все вещи, которые он знал о Куроо. Но знал ли точно? Влюбленность Кенмы держалась на расстоянии от объекта. Наблюдение и, одновременно, невнимательность выстроили немного неверный образ Куроо. – Кенма, эй, Кенма! Это ты?! В толпе его позвал голос. Парень сначала поймал взгляд Тетсу, а потом, увидев его гордую усмешку, осунулся, слыша, как в кармане завибрировал телефон. Кенму звал знакомый голос. Очень знакомый. Откуда ни возьмись, из толпы выскочили брат с сестрой – Лев и Алиса. Они были как две капли воды похожи друг на друга – высокие, породистые, светловолосые, с горящими большими изумрудными глазками. Они что-то говорили Кенме, улыбались, но он их не слышал, его начало тошнить от волнения. И потом, когда он услышал ненавистный вопрос: «Вы встречаетесь?», то вовсе сбежал с места. Отдышаться Кенма пытался уже в самом пикапе. Теперь все знали. Снимая перчатки и сгибая нервно пальцы, Козуме бахнулся лбом о руль, от чего машина завизжала посреди брошенной автостоянки. Примерно так же кричало сердце Кенмы. Где-то там, под кожей, в грудине. «Теперь все знают» ***

Wye Oak – Doubt

Кенма валялся на полу в своем привычном состоянии – меланхолия смешивалась с синей тоской и с неопределёнными чувствами, которые бестолково долбили его изнутри. Он был рассержен? Нет, не то слово. Он был в обиде на Куроо. На телефонном календаре мигала среда. Кенма ненавидел среду, как и понедельник. В среду всегда случалось что-то нехорошее, что-то, что портило настроение. Сегодня, в среду, Кенма узнал от Акааши, что Куроо уезжает на практику, чертову практику, и та будет длиться еще дольше, чем кажется. Будь на то воля Кенмы, он бы остался у матери Тетсу на целый ноябрь. Там слишком тихо и пустынно. Никакой суматохи, экзаменов, проблем. Толстый рыжий Горшочек, запах мокрых кистей, высушенных венков, краски и глины… И черные спутанные волосы, которые всегда напоминают о том, что Тетсуро сын своей матери. Разговор с Акааши был не менее глупым. Парень сперва поторопился сказать, а потом, поняв, что Козуме не в курсе, прикусил себе язык. Кенма и не подумал даже обижаться, но он не мог себе представить, что неведение его так заденет. Он себе столько всего напридумывал, столько наплел, как герой из девичьего романа, и в итоге забыл о настоящем. Порой наивность и глупость пересиливали его крепкий и здравый разум. Кенма привстал с махрового коврика, сел прямо и скрестил ноги. В руке он крутил ту самую монетку из коробочки. Ее прикосновения безвозвратно относили Кенму к летней речке и к маленькому шустрому забияке-Куроо. Первая мысль, которая пришла после тёплой ностальгии это потеря. Потеря любых воспоминаний и связи. Если Тетсуро решит остаться в другом городе, то, что тогда? – Кенма! Помоги мне порезать салат, – с кухни послышался голос Куроо. Он сегодня готовил что-то новенькое, кажется, мясное. У Кенмы не было аппетита. Паренек вышел на желтую кухню. Бывшие владельцы этой квартиры, по его мнению, слишком перестарались с ремонтом. Все сделано с сугубой дотошностью, пусть и подручными дешевыми средствами, но уют просто ломился с полки горой. Все было хорошо, после уикенда, после мимолетных «шалостей», как говорил Куроо, а потом Кенма начал скучать, где-то в начале ноября. Особенно, когда выпало еще больше снега. Козуме уставился на спину Тетсу в красной футболке. – Когда бы ты сказал мне? – задал вопрос Кенма чуть ли не шепотом. Куроо на секунду замер, а после оглянулся через плечо. – Сегодня хотел, – признался с опаской во взгляде Куроо. – Почти перед самым отъездом. А почему? – Я не мог набраться храбрости, – из-за плеча мелькнула усмешка, а голос Тетсуро зазвучал наиграно, словно у дурака. У Кенмы в мозгу щелкнули выключателем. Он поджал губы и выждал, когда Куроо повернется к нему лицом. Но он все так же простодушно улыбался, точно пытался скрыть себя за этим выставленным напоказ идиотским выражением. – Снова шутишь? Тебе так смешно? – Кенма помрачнел. – Почему я узнаю самым последним о твоей поездке? Нет, о том, что тебя там ждет. И как давно тебе сказали? Куроо чуть выгнул бровь, понимая, что отшутиться у него не вышло. – А, ты, наверное, занервничал, подумал, что и на этот раз за тобой увяжется глупый мальчишка, да, Куроо? Так ведь уже было, после школы, пару лет назад, – Козуме стиснул зубы, ощущая, как ладошки покрываются холодным потом, точно на них растирали холодную соль мертвецы. Он смотрел на Куроо с какой-то жалостью и досадой. Кенму кутало отвращение к самому себе. Он думал о том, что его стыдились. Какой же он мерзкий. – Кенма, что ты несешь? – дернулся вдруг Тетсуро, слушая возмущающий его бред. Он отставил нож и доску, вытирая руки вафельным полотенцем. – Почему мне рассказывают Бокуто и Акааши, да еще так, будто ведают тайну… тайну целого столетия! Неприятно, что я хожу за тобой, как хвост? Так сказал бы сразу. – Послушай, я сам не уверен в этой поездке и в том, что будет после практики. Я не хотел грузить тебя ра… – Это твой выбор. Твоя жизнь. Просто, я думал, раз мы… – Кенма запнулся на слове, дурацком слове из одиннадцати букв, и ухватился рукой за спинку стула, словно пытался удержать равновесие. – Хорошо, это все неважно. Твоя мать была бы не против. Все верно. Мне не стоило так реагировать. – Может, ты дашь мне уже сказать?! – Куроо прикрикнул. Впервые за долгое время он повысил голос в простом разговоре. – Не делай из меня виноватого. Я хотел сегодня поговорить с тобой. А Бокуто узнал по случайности, потому что мы вместе вытаскивали почту. Козуме проглотил порцию воздуха, чувствуя спазм в груди, ему вот-вот понадобится ингалятор. – Тогда я виноват в том, что испытываю к тебе привязанность? – Что? Нет. Это не то, Кенма, не надо. – Если хочешь поговорить, то давай. Виноват здесь только ты. Зная о моих чувствах, ты все равно таскал в квартиру кого попало, шатался, с кем хотел, делал, что хотел. И тебе было весело, особенно весело, когда ты был пьяным, – в груди у Кенмы ломило от коликов. – А еще, видимо, было весело предлагать встречаться и, в итоге, уехать, не сказав мне ничего. – Эй! Мы ведь договорились не вспоминать об этом. Ты принял мои извинения, тогда зачем снова начинаешь? – Потому что накипело. – Накипело? Так вот оно что, – Тетсуро слегка дрогнул от укола бешенства, которое понемногу подкатывало к горлу, как подземный родник. – Ты думаешь, мне так легко? Так просто угадывать, что у тебя на уме? Ты видел свое лицо? Безразличие. Когда в последний раз ты мне что-то рассказывал? Козуме переменился в лице, внутри у него заскреблись беспокойство и испуг. Он не хотел слышать то, что могло его задеть. – Хотел поговорить? Отлично! – Куроо. – Твое безразличное выражение лица меня иногда бесит настолько, что хочется тебя встряхнуть, как следует, – Тетсуро пристукнул кулаком по ящику столешницы позади себя. – Как можно было знать о твоих чувствах, когда ты не мог даже улыбнуться мне? – Не говори так, Куроо. – В последнее время, черт, я не знаю, что происходит. Ты всегда так миленько любезничаешь с Креветкой? А мне вот приходится гадать, о чем же ты думаешь, помимо своей смерти, конечно же. Вот о ней мы и говорим. Куроо казалось, что он не может остановиться. Он сейчас скажет много плохих вещей, настолько ужасных, что потом не в силах будет подойти к другу детства. Это приравнивалось к предательству. – Зачем ты говоришь такое... – Не знаю. Все. Давай не будем ругаться. Мне еще дерьмо разгребать в универе. Кенма проглотил шипы, которые застряли у него в горле. Он отпустил спинку стула, отходя в тень арки, а после ушел к себе в комнату. Выждав несколько минут, Тетсуро еще раз шабаркнул кулаком по столешнице. В темпе схватил куртку, надел зимние ботинки и вылетел за порог квартиры. Голову следовало бы остудить. С губ срывались вместе с горячим паром невидимые слова прощения. Но было уже поздно. Что-то внутри хрустнуло как тонкий лед при заморозках. Может, это сердце? ***

Clem Leek – You're So Very Far Away

Ссора душила Кенму точно крепкая петля висельника. Он загрузился словами Куроо по самую завязку, стал чаще смотреть на себя в зеркало, на столь безразличное лицо, и от этого его накрывало еще сильнее. Теперь он понимал многие вещи. Ноги сами не шли на вокзал. Кенма не проводил Куроо. Куроо не написал Кенме. Все как в шаблонном до слез кино, которое записано на кассету, а та запечатана в рваную потертую коробку. И это кино крутится на старом видеомагнитофоне уже двадцать дней. Погода не радовала. Конец ноября выдался особенно морозным. В квартире было пусто и гадко с тех пор, как Куроо уехал. Стоило пару раз ощутить чужое тепло в постели, и Козуме уже не знал, куда себя деть. Привыкание – отвратительная вещь, особенно, если это привыкание к человеку. Складывалось впечатление о зависимости. Одиночество у Кенмы было на первом месте, а общению он говорил «в другой раз». Одиночество его побуждало к самокопанию, ему необходимо было разобраться в себе и в своем прошлом. А затем, можно было и проанализировать. Но не теперь. Дурачество в детстве и сейчас – разные вещи. Знал бы он, что все так получится – ни за что не поехал бы с бывшей командой на пляж. Кенма скучал по морю. Снег осточертел. Руки стали чаще мерзнуть. Спать выдавалось по пять часов, потому что он не мог нормально уснуть. Ему надоело просыпаться по утрам. Сегодня десятые числа декабря. Кенма лежал на теплом полу, закрываясь стыдливо руками от нависшего взгляда Акааши. Кенма не вытерпел. Избежать разговора о Куроо не удалось, пьяный язык сам развязался. – Ты весь красный, тебе не плохо? – А ты, Акааши, кажется, совсем не пьянеешь, – забухтел Кенма. – Не пьянею. На полу неудобно спать, позволь я помогу тебе, – Кейджи прихватил за чужую руку, кожа у Кенмы была горяченная. – Расскажи мне, хотя бы немного… Кейджи выдержал нужную паузу, как в спектакле. – Про Куроо? Козуме закивал, выглянув из-за покрасневшей ладони. От алкоголя становилось тяжелее, ему стоило не пить. В сети не было ни его фотографий, ни постов в 140 твиттерских знаков. Не одной смски. И главное – руки Кенмы не тянулись к мобильнику, чтобы написать пару строк и спросить «как дела?». – Он зол на меня. До сих пор. – Чепуха. Он не может так долго злиться, – Акааши отпустил руку, прислоняясь спиной к обивке дивана. – Он вообще на такое не способен, если это касается близких ему людей. – Ты не видел его и не слышал. Я такой ужасный, Акааши? – трусливо спросил Козуме и выдохнул. – Ты немного пьяный, Кенма. Этот разговор ни к чему не приведет. – Бокуто что-нибудь говорил? – Не так подробно. У Куроо все хорошо, но заданий чересчур много. Я думаю, это объясняет его отсутствие в сети. Напишешь ему? – Нет, не могу. – Тогда, давай я это сделаю? – Кейджи кивнул в сторону мобильника на столе. – Не вздумай даже! – А вдруг он думает так же как и ты? Не допускал такого? Сейчас он уже спит, наверняка, а все это время он решался написать тебе, однако, что-то ему мешало, – проговорил рассуждающим тоном Акааши. Его щеки слегка покраснели от пары банок пива. За окном, в ночи, танцевала вьюга, усыпляя город. На часах двенадцать, а идти домой у Кенмы не было сил. Кейджи все понимал. С Бокуто было не менее проблематично. Он запустил пятерню в собственные короткие волосы, снова склонился над Кенмой и приобнял его, дабы поднять от пола и уложить хотя бы на диван. – Хочешь воспользоваться моментом, пока я пьян и без сил? – бессовестно и бесчувственно сказал Кенма. – Это банально. Я пользуюсь моментом уложить тебя спать, – в голосе Кейджи сквозит сарказмом, но колоссальным спокойствием. Он был своего рода глубиной океана, обладал каким-то летаргическим умиротворением. Эта черта нравилась Кенме. – Акааши, – Кенма позволил себя приподнять, перед глазами у него уже все расплывалось, – ты любишь Бокуто? Что это за чувство? Руки Кейджи были осторожными, двигались без лишних движений. Он улыбался, так же аккуратно, как и прикасался, точно волна, крадущаяся по берегу. – Люблю ли? Хм… Это что-то теплое, но острое. Оно колется, время от времени, ранит. А потом согревает. Тебе приятно быть с этим человеком… Чего-то не хватает, когда его нет рядом. Все не то, все не так. А еще, тебе всегда хочется обнять его, и так сильно, что, кажется, ты его вот-вот сдавишь до смерти. Кейджи помог улечься другу на небольшой диванчик и прикрыл его пледом. Кенма заслушался. Он смотрел куда-то мимо Акааши, но к каждой фразе приравнивал свои воспоминания. Хотелось увидеть Куроо. Зарыться в его свободную куртку, стиснуть так, чтобы он засмеялся, потому что боится щекотки. Принюхаться и почувствовать запах грейпфрута. Была потребность снова уколоться и пораниться. Разодрать руки об острые шипы терновника. Но потом, в конце концов, согреться.