Мартовские коты 💙🐈

Lydia – All I See

Мне с тобой-то тебя не хватает... Что же будет, когда ты уйдешь? (с)

Двадцать четвертое декабря. – Что случилось, Кенма? – Куроо перевернул с шорохом страницу книги и вскинул взгляд на парнишку. Кенма слабо дрогнул от голоса Куроо. Он поджал ноги в кресле и, когда понял, что его конкретно палят, отвернул лицо, в надежде не встретиться взглядами. – Ничего такого, – ответил он как можно безразличнее. Завтра рождество. Уже скоро. И, Кенма сам того не ожидая, предвкушал праздник. Стоило ему увидеться с Куроо, как все пришло в относительное спокойствие. Он с довольной внутренней ухмылкой прокручивал сегодняшний день, когда они с Куроо бродили по гипермаркету в поисках елки да гирлянд. Теперь их гостиная светилась причудливыми огоньками красно-синих оттенков. Гирлянда мелькала плавно – лампочки постепенно зажигались, замирали ярко, а потом тухли, оставляя этих двоих на несколько секунд в теплом полумраке. Кенма удивлялся, как Куроо вообще мог что-то читать, глаза ведь сломать можно. Но Кот видел превосходно. Ему хватало настольного светильника рядом с собой, тот стоял на невысоком столике, на котором валялся всякий хлам – наушники, жевательная резинка, ключи, мелочь, какие-то бумажки, телефон. С появлением Куроо съемная квартира снова пришла в движение. Вещи были наполнены жизнью – воспоминаниями. Например, брелок, что висел на ключах Куроо, был в форме совы, черной, с желтыми глазами. Но на самом деле это кот. Безделушку проиграл Акааши, в картах он был не силен. В квартире стало во много раз теплее. Что-то такое эфемерное, необъяснимое. Но Кенме это ощущение нравилось. И да, самое странное это то, что он смог наконец-то выспаться за прошедшие четыре дня. Он приходил домой после факультативов и намертво падал на кровать, погружаясь в спокойный сон. Слова, сказанные Кейджи, обладали несомненной правдой. Возможно, это даже не привычка и уже не привязанность – это то, о чем вроде как пишут в книгах. Кенма выждал, пока Куроо снова сосредоточится на чтении, и продолжил рассматривать его. При ночнике и горящих гирляндах Тетсуро был малиново-охристым, теплым, уютным. Козуме зациклился на опущенных ресницах, а потом скользнул взглядом по губам. Его тут же поразило детское смущение. Кенма вздохнул, отводя украдкой взгляд. – Это все из-за прически? – внезапно задал вопрос Куроо, закрывая книгу и откладывая ее на столик, к прочему хламу. – Не нравится? – Нравится, – без колебаний честно ответил Кенма, – ты… совсем другой, лицо другое, оно открытое. И это вызывает желание, – Кенма осекся. – Желание? – Тетсуро усмехнулся, продолжая косить под дурака. – Эм, желание, ну… наблюдать. – Так вот почему ты последнее время так глазеешь. Кенма замолчал, затем встал скорее с кресла и отошел на смежную кухню, в горле вдруг гадко пересохло. «И о чем я только думаю?» Тетсуро посмотрел на телефон – десятый час. У соседей наверху как всегда мяукал кот. Тетсуро нравились животные, неважно какие, этих милах всегда можно потискать. Будь то змея или декоративный геккон. Малютки бы сидели на пальчиках или занимали руки, и за ними всегда можно было бы наблюдать. А вот Кенма хотел бы себе светящуюся медузу в аквариуме, Куроо это помнил еще с детства. Тот замечательный день. Поездка с родителями на побережье, впервые в их жизни. Они вдвоем увидели море, такое блистающее, бирюзовое, оно сливалось с горизонтом, там-там, вдалеке, а над головой висело не менее яркое белое солнце. Малыш Кенма испуганно заходил в воду, держа мать за ручку. А Куроо от всей души бултыхался в воде, ныряя и выныривая, точно дельфин. Кенма тогда без конца кричал о каких-то прозрачных и беленьких плавающих грибочках. Это были медузы. Он умудрился с собой даже одну забрать, в синеньком ведерке. – Ты помнишь, как мы ловили с тобой медуз? – Медуз? – Кенма стоял в темноте, около кухонных тумб, держа кружку с водой. В арке светились гирлянды, освещая гостиную. – Ты называл их тогда грибами, что за нелепость, – Куроо еле слышно хохотнул. – Угх, я видел медуз впервые, что в голову первое пришло, то и сказал. А вообще, да, помню. – Быть детьми – жить без забот. Ты тогда был чертовски милым. Промочив горло, Козуме решил вернуться в свое облюбованное кресло. Он остановился в нескольких шагах от дивана, на котором сидел Куроо. Он сидел прямо, с ровной спиной, слегка откинувшись на спинку. Его шея казалась сейчас неимоверно длинной. Такой красивый затылок он больше ни у кого не видел. Кенма желал прикоснуться к нему, потрогать, сжать пряди в руках. Но боялся. Этот затылок он видел всегда, когда шел позади Куроо, сидел сзади него, или ему удавалось обратить внимание на его открытую шею. Кажется, во рту снова катастрофически начало пересыхать. Козуме нерешительно подошел к дивану, встав за спиной у Куроо. Тот слегка повел головой на звук, но не стал оборачиваться и поднимать головы. – Ты все еще ненавидишь меня за мои мысли? – спросил в тишине Кенма. – Ты стараешься задать умный вопрос… но вопрос все-таки глупый. Козуме перебарывает себя в страхе, выдыхает шумно и притрагивается невесомо к открытому затылку Куроо, отчего тот чуточку вздрагивает, и, создается ощущение, будто он перестает дышать. Кенма молчит, постоянство памяти его четвертует, ведь Куроо тогда говорил все это не со зла. Он всегда предпочитал извиняться взглядами или действиями, а слова считал порой лишними. Кенма словно стоит на тонкой проволоке, он пытается действовать как можно осторожнее. Куроо волнует больше душу Кенмы, чем его чувства, это пришло к изначальной точке наблюдения. Тетсуро по собственному желанию поддается, откидывая немного голову назад, как обычно делает кот, когда видит руку хозяина. Так открыто прикасаться – это расточительство. Кенма чувствует, как у него начинают потеть ладошки. Он волнуется по своей природе, но отступать ему не хочется. Кенма касается пальцами голой шеи, кожа у Куроо теплая, даже горячая. Ведет пальцами выше, туда, где начинается еле заметный ежик из темных волос. Потом еще выше, тут волосы так же выбриты, и они колются под подушечками пальцев. Тетсуро притупленно выдыхает воздух через приоткрытые губы, поворачивает голову на бок, точно в движение руки Кенмы. Мурашки бьют с особой остротой по затылку. Эта дрожь отдается в уши, виски и спускается по шее, заканчиваясь эхом на ключицах. Руки Кенмы прохладные, немного влажные. Осознание чужого волнения вызывает у Куроо тень улыбки на приоткрытых губах. Козуме кусает нервозно губы, сердце его понемногу сокрушается с каждым ударом. Он резко зарывается пальцами в жёсткие пряди состриженных волос, чувствуя запах шампуня и сигарет. Это напоминает момент, когда высокую траву в поле потревожишь взмахом руки, и до тебя донесет ветер запах цветов, полыни и почвы. В такт чужим движениям Куроо наклоняет голову вперед, его затылок снова оголяется и Кенма возбужденно сглатывает. У него все переворачивается внутри, когда он видит, как Куроо подается ему под руку, с какой чистотой он делает это, несмотря на ровное дыхание. Кенма осуществляет свое желание – сжимает пальцами черный волос, ослабляет хватку, потом снова сжимает, ведет ладонью выше, останавливается на макушке и делает волну пальцами, опускаясь к виску. Тетсуро не сдерживает томного выдоха, он запрокидывает голову на спинку дивана, встречаясь с высоким взглядом Кенмы. От мелкого удара током, где-то внутри, Кенма не решается на быстрое движение, он только заторможено затрагивает левой, свободной рукой, скулу Куроо и смотрит, не отрываясь на это лицо, совсем другое, серьезное. Смотрит в глаза, наполненные желанием. Куроо не моргает, не уступает ему. Он будто бы просит поцелуя, прищуривает взгляд и поднимает локоть выше дивана, нащупывая расстегнутую толстовку Кенмы позади себя. Потом он захватывает одежду пальцами, потягивает в просящем жесте. Кенме снова не верится, что это происходит с ним. Для него любые дружеские отношения вызывали затруднения, что же тогда говорить о личных. Их последний поцелуй был в зимних горах. Давно, но не забыто. Кенма сдается, не видя смысла в том, чтобы хоть как-то противостоять своим чувствам. Его приглашают – жестом, он соглашается, честно, прикрывает немного ресницы и склоняется ниже, пока не начинает прикасаться своими губами к губам Куроо. Их поцелуй поначалу легок, точно одуванчик, он длится ровно до тех пор, пока Куроо не начинает проситься языком в рот Кенме. Козуме не смущается, слушается, потому что сам этого хочет, и приоткрывает губы, ощущая, как ладони Куроо хватают за его плечи. Наверняка у Тетсуро кружится голова в таком положении, но он продолжает целовать Кенму, потому что сильно скучал. Так сильно, что ему чудится, будто его голову насаживают на железную пику. Завтра рождество. Уже скоро. Еще совсем чуть-чуть и можно загадать желание. Оно обязательно сбудется.

***

Jacob Pavek – Stairs

Все, как и должно было быть. Сочельник. Казалось бы, семейный праздник, но Кенма его давно не встречает в семейном кругу. Сегодня его двадцатое рождество. На днях он покрасил волосы, чтобы цвет стал более насыщенным, как раз попадая в цвет декабря. Декабрь – темно-голубой. Январь – светло-голубой, бледный, а февраль – нежно бирюзовый. Кенме нравилось наделять различными цветами голоса людей, вещи, месяцы, даже дни. В представлении Кенмы Куроо – бледно-сиреневый. Что-то ежевичное, как йогурт, не смотря на его цитрусовые шампуни, которые он менял каждый третий месяц. Кенма шел около Акааши, предоставив место в центре Бокуто. Совень был подвыпившим, как и Куроо. А у Кенмы лишь немного краснели от шампанского щеки. Кейджи, пожалуй, был самым трезвым в их компании. Алкоголь его нисколько не прошибал. Ребята ушли с шумных центральных улиц бродить по дворам и спальным районам. Они находились на возвышенности, и оттуда было прекрасно видно белые снежные горы вдалеке. На горах светились вышки, точно маленькие маячки. Падал мелкий снег. Погода стояла безветренная, относительно теплая для конца декабря. – Я сегодня закрыл последний долг, – похвастался Бокуто, обнимая Акааши. – Не расслабляйся, впереди еще экзамены, – ответил не обнадеживающе Кейджи. – Но ты всегда можешь меня поднатаскать, особенно по химии! – Лучше отдам эту возможность Куроо. – А? А почему мне? – Тетсуро выглянул из-за Бокуто, встречаясь взглядами с Кейджи. – Потому что ты спец в этом предмете, – отмахнулся от пьяного дыхания Кейджи и попытался оттолкнуть энергичного Бокуто. – Да все будет в порядке, сдам я экзамены, – Совень громко ухнул на весь спальный район. Дома, точно игрушечные, притыкались друг к другу, а голые деревья, засыпанные снегом, одиноко стояли вровень у дороги. Ночные фонари провожали парней до самого конца спального района. Обычно, в тупике таких вот районов всегда было что-то интересное. Это могло быть дерево-гигант, заброшенный дом, брошенный старый автомобиль, ненужный никому сад, но в этот раз им попалась маленькая площадка для игры в футбол. Вода в ней еще с осени заледенела. И на месте этой площадки образовался каток.

The Pixies – Where is my mind?

Бокуто, увидев лед, понесся скорее через голые ветки и сугробы, помахивая рукой и зазывая всех остальных. – Определенно дурак, – кивнул Акааши, – осторожней будь, голову не разбей. – Эй, Кенма, ты молчишь всю дорогу, тебе плохо? – Куроо поймал момент, когда отошел Акааши, и заглянул в лицо парню. – Н-нет. Все отлично, даже лучше чем обычно. Я немного растерялся. Тетсуро растянулся в змеиной усмешке, она была взывающая, от нее Кенма как-то подозрительно нахмурился. – Народ, вы же знаете, да? – Куроо ускорил шаг и начал лезть через кусты к остальным. Бокуто разогнался со снега и выбежал на лед, с ветерком прокатываясь через всю площадку. Он поднял руки к небу и радостно закричал. Пар повалил у него изо рта. – Вы встречаетесь с Кенмой! – Да что ж ты так орешь, это все давно знают, – Акааши подхватил затею Котаро, но скользил не так быстро и резво. Следом катнул Куроо, оборачиваясь на пришедшего в замешательство Кенму. Ему казалось, что он и с такого дальнего расстояния видел его залитое краской лицо. – Ты всем разболтал! – крикнул ему Кенма с бережка и, поднабравшись смелости, заскользил по ровному льду, разгребая пористый снег шнурованными ботинками. – Кенма, ты поэтому красишься в голубой цвет? – Заткнись, Бокуто, – Тетсуро догнал Совеня и ухватил того за черный шарф, крутанувшись вокруг него, точно профессиональный ледовый спортсмен. Бокуто от легкого удушья крякнул и поймал ловко друга за шиворот куртки. Они вдвоем, как идиоты, закрутились в каком-то непонятном танце, быстро передвигая ногами и клонясь из стороны в сторону, словно болванчики. Шампанское вертелось пузырьками в голове, проносилось мимолетное чувство, что все вокруг то ли исчезает, то ли рушится. Вдалеке, в центре города, взрывался праздничный салют. Гигантские огненные цветы вспыхивали в небе, вырастали из темноты, увядали и снова появлялись на несколько секунд. Весь мир понемногу отходил на дальний план. С ночной округи послышались взрывы и хлопки. Люди, которые не спали, а их большее число, зажигали петарды и фейерверки, отчего в ушах стоял неимоверный гул. Кенма, точно овощ, катался по льду, иногда терял равновесие и падал, видя заодно, как падали через раз Куроо и Бокуто. И почему им с самого начала нельзя было пойти на настоящий каток, подумалось ему невзначай. – О, моя прекрасная балерина! – горланил Бокуто, – давай сделаем пируэт нашей любви и осветим им весь мир! – Нет, Бокуто, не надо, – подъехавший к нему Акааши, настаивал о ненадобности действия. Но Тетсуро уже было не остановить, он набирал скорость в своих ботинках, запинался и скользил, готовясь вот-вот втрескаться в бро на полном ходу. – Лови меня, лови меня нежно! Любовь моя! – Да, любовь моя! – Любовь моя! Кенма в раскорячку сидел на жопе, наблюдая за дуростью, что происходила в метрах от него. Мимо промчался с ветерком и свистом Куроо, оторвался, как по магии, ото льда и его подхватил Котаро, словно циркач, а потом, счастье их длилось недолго, они оба смачно шарахнулись на лед, с диким лошадиным ржачем, вдобавок утянув за собой Кейджи. Акааши громко выругался, что ему было несвойственно. Это выглядело потраченным. Козуме откинулся на спину и уставился в темное холодное небо, хохоча как сумасшедший. Крыши домов освещали вспышки салюта, взрывы продолжались, а снег пошел гуще. Возможно, в представлении Кенмы сейчас рушился целый мир, вселенная, галактика. Он все лежал и лежал, глотая снежинки и слыша, как Куроо с Бокуто пели песню, а Акааши им старательно подпевал. Это рождество запомнится многими вещами, такие же яркие моменты, как фейерверк на пляже, с которого все началось, как падающая комета на горе, как ночь в доме Куроо, как их вторая встреча. Ну, и еще это рождество запомнится тем, как Куроо слег с гипсом.

***

William Fitzsimmons – I Had To Carry Her

После катания и пьяного дурачества Куроо что-то захромал. Тем же вечером они все вчетвером поехали в ближайшую больницу, за рулем был самый трезвый из них – Акааши. В итоге, в отделении приемного покоя ему сделали снимок стопы. Рентгенолог сказал, что у Куроо трещина в лодыжке. А потом ему наложили гипс и отправили домой. Поездка в горы на лыжную базу накрылась медным тазом. – Завтра ссаный новый год, – канючил Куроо, – а я лежу здесь, хотя должен быть там! Нет, я должен поехать с вами! – Да-да, и будешь кататься на своем гипсе, – Кейджи дул арбузный сок, косясь на то, как Кенма рубился в приставку. Утро же только. – В другой раз, бро. Я бы остался с тобой, но у нас забронированы места. Ты же понимаешь? – Котаро с необыкновенно довольным лицом что-то вырисовывал на гипсе Куроо черным маркером. Тот, естественно, ничего не чувствовал. – За тобой есть кому приглядеть. Да, Кенма? – утверждающе сказал Акааши. – Да. Надеюсь, я не забуду его вовремя кормить, – отвечает быстро Кенма, переключая ловко кнопки на джойстике. – Хэй! Я ведь не при смерти, хватит издеваться. – Нечего было прыгать на льду со своей любовью, – Акааши допил сок и сжал в кулаке пачку. – Но было круто, – сорвался на смешок Котаро. – Весело, – подытожил Кенма, и трое друзей резко замолчали, переглянувшись у него за спиной изумленными взглядами. Вообще, в последнее время Кенма был невероятно спокоен и тих. Парень совсем забыл о проблемах, порой, ему мерещилось все в розовом цвете. И такое было во сне, да. А когда он просыпался, то понимал, что надо вставать – идти на кухню, готовить завтрак, обед и ужин. Ну, и помогать Куроо по мелочи. Например… помогать ему залезать в душ, прикрывая глаза от стыда или обматывая его полотенцем, чтобы ничем таким не светил. Кенма был увлечен игрой, но этого хватило ненадолго, все его мысли устремлялись без конца к Тетсуро, и происходило это чисто на автомате, на таком автомате, что он даже перестал себя подлавливать на этом. Выглядел со стороны, наверное, как младшеклассница, которая вьется около объекта воздыхания. – Лады, мы потопали, нам ехать еще, – Бокуто пристукнул по голени Куроо и тот закряхтел, стиснув зубы. – Тч-чш-ш, осторожней, – зыркнул Тетсу на друга, а потом получил поглаживание по голове, точно Совень сейчас трепал псину. Унижен. – Привезите сраные сувениры. И ради всего святого, пользуйтесь презервативами и не пачкайте простыни. – Как смешно, ну, – Кейджи бросил огненный взгляд на возлежащего в подушках Куроо. Остряк какой, вы посмотрите. – Это тебе удачи, наверное, столько планов сорвалось насчет Кенмы. Хо. – Охо… – М, бай-бай, Акааши, – Кенма сделал вид, что не слышал никаких таких шуточек. Он не отрывался от приставки. – Поправляйся, а то без тебя будет скучно в университете. Последнее, что сказал Бокуто, перед тем как покинуть квартиру друга. Когда возня стихла и входная дверь захлопнулась, Куроо тихо взвыл, проклиная свою неудачу на сто рядов. Он устремил вопрошающий взгляд в потолок персикового цвета. Нечестно и несправедливо. Карма наказала его… за что? За ссору с другом? Стоп, друг? Куроо тут же вонзился глазами в голубой затылок Кенмы, который задротил, сидя на полу. Он был заинтересован, поглощен игрой. Такой милаха, как подметил Куроо, начиная немножко волноваться. Теперь они будут вдвоем очень долгое время. Они будут вдвоем сегодня, до самой ночи и… потом, на новый год... Тетсуро помотал головой, стараясь разогнать грязные мысли. Они были настолько грязными, что он почувствовал, как от неконтролируемого потока у него загорелась шея и нос. Он быстро схватил подушку и прикрыл ей свое лицо, сползая в лежачее положение. Все коту под хвост. Такие планы были. Вчетвером поехать в горы, снять домик на неделю, покататься на досках, потусить с местными жителями, Бокуто в снег закопать. Наделать кучу фотоснимков. Подоставать Кенму. Сыграть в карты, обуть Акааши. Да все что угодно, лишь бы не сидеть дома и не прожигать каникулы. «И как мне теперь вести себя с ним?» Тетсуро грустно посмотрел на поврежденную ногу в гипсе, а затем его лицо переполнилось раздражением и досадой. Бокуто на память оставил кучу нарисованных кривых членов на гипсе… – О-о-о-о. «Ну ты и засранец»

***

Кенме ужасно лень было что-либо готовить, поэтому, он на свое усмотрение заказал пиццу, и не одну, не две, а сразу четыре, но маленькие. Конечно, он помнил, какую пиццу любил Куроо, одна была с мясом и ананасами, а вторая классическая. Вот это действительно праздник, когда есть что пожевать вкусненького. А все сервированные столы за детство успели осточертеть. Простая показуха, выпендреж, лишь бы угодить гостям. Кенме это не нравилось. Он наливал колу в огромный высокий стакан, рядом с ним, на полу, лежал аппетитный кусочек пиццы с ветчиной и грибами, на зелененьком блюдце. Этот набор отдала им мать Тетсуро, когда они гостили у нее пару месяцев назад. Кенме понравились маленькие кофейные чашечки. У них ручка была удобная, и брать легко, поэтому теперь он пил чай или горячий шоколад исключительно из них. Куроо зависал на своей кровати, опираясь на подоконник прикроватного окна. На белом подоконнике стояли комнатные цветы. Агава и маленький адиантум в красном горшочке, совсем недавно подаренный Акааши на рождество. У Кенмы в комнате стоял аихризон домашний, зеленая лапочка с круглыми листочками. Куроо подарил. Он его купил до того момента, пока не повредил ногу. Тетсуро смотрел в окно, на падающий снег под светом фонарей. Скоро полночь. Бокуто и Акааши наверняка уже веселятся на полную катушку. И, пока он ловил угрызение обиды, Кенма доедал второй кусок пиццы, запивая все колой. Как же он обожал это лакомое сочетание сладкой ядреной колы и соленой сырной пиццы. Ел бы каждый день. – Будешь ворон считать, и я съем твои кусочки, Куроо, – пробормотал вкусно Кенма, оттягивая от себя пиццу и завороженно глядя на тонкую ниточку из сыра, которая растянулась точно висячий мост от его губ до руки. – Сейчас я съем, – отстраненно пробубнил он, – а может, кино какое-нибудь посмотрим? Кенма облизал кончик пальца и обернулся на Куроо, состроив кислую мину. – Это самый отстойный новый год, ты знаешь? – Нет. Он не отстойный. Ведь ты сейчас со мной. Козуме осунулся и облизал соленые губы, ловя на себе открытый взгляд Тетсу. Матерью мог поклясться, что он смотрит ему в затылок. – Хо, неужели я тебя смутил? – спрашивает Куроо как можно наигранней. – Все равно отстойный праздник. Скука. – Лучше иди сюда, – Куроо нахально усмехается. – Развеем твою скуку. Козуме опять смотрит на него, замечает усмешку, но не встает с пола. – Ты сыграешь со мной, да? – задает невинно вопрос Кенма, хотя внутри у него словно тигр когти точит. Это неправильно, думать о чем-то непристойном, да еще в такой момент. Куроо молча кивает. Теперь он не может спрятать свой взгляд за челкой, Кенма верно подметил – он чересчур открыт с новой стрижкой. – Посиди со мной рядом.

Sigur Ros – Svefn-G-Englar

Кенма пристально смотрит, выжидая эту игру взглядов. На стене, около кровати Тетсуро мелькают гирлянды. Два маленьких ночника стоят друг под другом на книжных полках, а за окном виднеется темно-сиреневое зимнее снежное небо. У соседей слышатся радостные выкрики, поздравления по телефону. Во дворе лает чья-то собака, а шпана взрывает петарды. Но все это отходит на дальний план, когда Кенма убирает телефон в сторону и поднимается с пола. Куроо продолжает смотреть, неотрывно и внимательно. Он поедает его глазами, сантиметр за сантиметром. Кенма подходит, расслаблено опускается на кровать и придвигается к Тетсу, опираясь лопатками о стену. Куроо не шевелится поначалу. Его взгляд устремлен куда-то в дальнюю часть комнаты. Кенма в свою очередь молчит, обнимает руками колени и начинает заметно нервничать. От Кенмы пахнет пиццей, Куроо замечает это сразу. Он улыбается, довольно и даже как-то безмятежно. Парень сидит совсем рядом, но их плечи не соприкасаются друг с другом. Куроо тоже не обращает внимания на посторонний шум, сосредотачиваясь на присутствии Кенмы. Чтобы не сидеть в неловкой ситуации, Кенма вздыхает, специально громко, а потом тянется к руке Куроо, на которой болтается цветная фенечка. Он достал ее в тот осенний вечер, из коробочки. Кенма цепляет ее пальцами, прокручивая вокруг запястья, делая при этом заинтересованный вид, но на самом деле это не так. Ему хочется другого. Куроо наблюдает за пальцами Кенмы и приваливается к плечу, склоняясь к его лицу как можно ближе. Из-за пепельно-голубых растрепанных густых волос лица не видно, поэтому Тетсуро не медлит в действиях, ведь упускать такой момент грех. Куроо убирает волосы за ухо, снова натыкаясь на кроху-сережку, она поблескивает от мигания красно-синих гирлянд на стене. Кенма не может поднять взгляд и продолжает теребить фенечку на левой руке Куроо. Тетсуро целует его в щеку, почти не касаясь, с особой теплотой, словно говорит таким жестом: «доверяй мне». Ресницы Кенмы опущены, он задерживает дыхание на секунды и только потом, когда Куроо его снова целует – выдыхает. В груди начинает сильнее стучать сердце, оно заходится ритмом от нечаянных поцелуев и прикосновений Куроо. Тетсуро придвигается еще на сантиметр, точно на сантиметр, не больше и не меньше – целует губы Кенмы, испытывая на себе его неуверенную дрожь, будто трогает струны арфы. Они не так много целовались, но этих попыток хватило сполна, чтобы потом вспоминать и немного вспыхивать, как подгоревший оладушек. – Куроо… – шепчет Кенма в поцелуй, принимая в свою ладонь чужие пальцы. Он прерывает поверхностные поцелуи и требовательно толкается языком в рот, выгибая слегка шею. Ладони как всегда сырые. По спине проплывает холодок от возбуждения. Поцелуй солено-сладкий, вкуса колы и пиццы. Куроо это забавляет. Они целуются протяжно и осторожно, как будто пытаются познать все прелести поцелуя. Как будто изучают друг друга. Кенма останавливается, когда Тетсуро кусает его нижнюю губу и посасывает ее. Губы колко пощипывает, рот наполняется вязкой слюной. Жарко. Козуме настраивается на нужную ему волну, запихивает куда подальше дурное смущение. Он выпускает пальцы Куроо из своих и скользит ладонью по оголенной руке вверх, до плеча, забирается под рукав черной футболки, сжимает. Руки у Куроо крепкие, сильные. Они нужны сейчас Кенме. Нет, Он нужен. Куроо. Тетсуро разгоняется, наращивая темп поцелуя и заставляя Кенму поспеть за ним. Снова кусаясь и стукаясь зубами, они тихо фырчат и посмеиваются. А когда Куроо понимает, что его выдержка закругляется, то опрокидывает Кенму на спину, вдоль стенки, не сильно так наваливаясь. Кенма жмурится, перед глазами сверкают гирлянды, а позади Куроо исходит нежно-оранжевый свет от ночников. Теперь он видит лицо Куроо, и его застает шторм эмоций. Кенма задыхается от стеснения, ведь теперь и у Куроо есть шанс его рассмотреть. – Ты дрожишь, – говорит шепотом Куроо. – А у тебя стоит, – первое, что выпаливает Кенма, закрывая лицо рукой. Пахнет немного табаком и шампунем. – Еще бы. Эй… не прячься от меня. Тетсуро убирает от лица руку, смотрит еще недолго и целует в лоб, вжимаясь в него бедрами. Куроо делает поступательные движения, потираясь о Кенму и чувствуя ответное сильное возбуждение. С гипсом на ноге чертовски неудобно, место ушиба начинает неприятно ныть. Ногу даже сводит. Так дело не пойдет. – Куроо, у тебя… мнх, нога болит, не надо, – пропуская выдохи, Кенма весь дрожит. Ему становится жарко. Это приговор. – Тогда, сделаем это руками? – признается Тетсуро. Боль только отвлекает. Было видно невооружённым глазом – Куроо невмоготу. – Позволь мне… – Кенма упирается руками в широкие плечи, заставляя Куроо перекатиться и лечь на спину. – Я все сделаю, тебе лучше не напрягаться. Кенма поверить не мог в свои слова. Откуда вдруг столько смелости и решимости в его голосе. Но с ладошек так и лилась холодная вода. Тетсуро никогда не брезговал подобным, его нисколько не напрягали ледяные и мокрые руки друга детства. Хотя, теперь его другом язык не поворачивается назвать. Тетсуро вопросительно смотрит в янтарные глаза – сейчас они темные от перевозбуждения. Но он соглашается, исполняя столь милую, как ему кажется, просьбу. Осторожно, без напряжения, Куроо отпускает Кенму и перекатывается через него, опускаясь свободно на мягкую кровать. Почему-то началось тонкое головокружение, наверное, от духоты в комнате. Или оттого, что сейчас произойдет. Выгнать из головы все мысли плохо получается у Кенмы. Он стремится быть естественным в своих намерениях, ведь столько манги и сайтов прочитано. Садится около Куроо, будто ждущий кот, оглядывает его всего с ног до головы, а затем забирается сверху, усаживаясь тому на бедра и тут же вздрагивая от плотно упирающегося стояка. – Кенма? Ты, что собрался делать? – Помолчи. Думаешь, здесь только ты хочешь этого? – сбито отвечает Кенма, склонясь вперед и увлекая недоумевающего Куроо в поцелуй. Козуме просовывает язык сразу, кусается, ощущая у себя в волосах пальцы Тетсуро. Он неровно дышит, обнимает за шею и ни секунды не уступает поцелую. Поцелуй живой, страстный, дразнящий все внутри. Внизу живота саднит, Тетсуро нетерпеливо расстегивает пуговицы рубашки на груди Кенмы, распахивает ее, желанно трогая кожу, запуская ладони от лопаток до самой поясницы – Кенма прогибается от ласки. Пахнет яблочным мылом или гелем, газировкой. Яблоко сливается с запахом русалочьих волос. Козуме тянет футболку Куроо, просит в немом тоне помочь снять ее – Куроо слушается, привстает вслед за ним и снимает с себя вещь, откидывая ее в сторону. Они снова прижимаются друг к другу, уже сидя ровно. Кенма потирается сверху, хватается за голую спину Куроо, и выгибает шею, пока он зацеловывает и дико кусает на ней кожу. Стон, тихий, как падающий снег. Кенме тяжело от волнения. Ладони стали горячие, но по-прежнему мокрые. Не прекращая целоваться, Куроо прилагает немного усилий, чтобы облокотиться спиной о стенку позади себя. Укусы становятся крепкими, долгими. Кенма чувствует такие же раскаленные руки Куроо у себя на теле. Ему кажется, что он сейчас закончит без особых усилий. Козуме нервными и размашистыми движениями стаскивает спортивки Куроо вместе с бельем ниже, чем положено. В ладонь тут же упирается горячий и хороший такой стояк, от этого тепла, у Кенмы щекочет где-то в тазовых костях. Внизу живота сводит судорогой. Хочется, черт, как же хочется. Тетсуро весь выгибается навстречу, толкается в ладонь, пока Кенма возится со своими шортами. Кусает собственные губы от переизбытка возбуждения и боится, что сорвется. Напрасно. Куроо застается врасплох. Он не помнит, когда последний раз так удивлялся. – Ты что? Ты заранее планировал и решил подгот… Кенма закрывает ладонью ему рот, не позволяя дальше сказать ни единого слова. А у самого горит лицо, мурашки выворачивают чуть ли не на изнанку, сердце стучит как паровоз на рельсах. Это ведь так смущает! – Пожалуйста, Куроо… ничего больше не спрашивай, иначе я точно умру на месте, – голос Козуме сейчас беззащитный, с толикой испуга. Парень еле-еле выдавливает из себя смелость глянуть в глаза напротив. Все происходит быстро и стремительно. Шорох, стон, судорога. Немое молчание. Кенма захлебывается воздухом, когда бешено хватается за Куроо руками. Его сразу же кусают за плечо, Тетсуро толкается вовнутрь, чувствуя, как его скручивает жар. Плохо. Кенма стонет в потолок и запрокидывает голову назад, переводя руки на напряженные плечи Куроо. Там, внизу, все горит, щиплет, жжется. Больно. Снова очередные шипы, раздирают, вонзаются глубоко вовнутрь, прорастают по венам под кожей. Вот-вот и придет тепло. Тетсуро, насколько ему позволяла его выдержка, двигался не так быстро, он обнимал крепко Кенму, заставлял его прижаться как можно сильнее. Ему думалось, что он его целиком раздавит своей грудной клеткой, сожрет, проглотит, стоит только широко рот раскрыть. Ощущения напомнили тот вечер с кометой, долгие поцелуи под открытым звездным небом. Раскаленная нить проходила через грудь обоих, через сердца. Кенма не отпускал Куроо. Куроо не отпускал Кенму. Они вдыхали одновременно, глотали стоны друг друга, впитывали шепот и шорохи. За окном раздались выстрелы и свист. Полночь. Фейерверки гремели и бабахали, заглушая сердцебиение двоих. Кенма, наконец, смог поверить, что не спит, не читает книгу, не пребывает во сне. Он срывался на влажный шепот, целуя снова и снова припухшие губы Куроо. Тетсуро содрогался, когда его по-особому сжимал Кенма внутри. Дышать становилось все тяжелее. В ушах стоял гул новогодних фейерверков. Салют освещал комнату, на секунды она становилась яркой, Куроо успевал в точности до мельчайших деталей рассмотреть лицо Кенмы. Возбужденный, красный и мокрый, он дрожал, как трепещущий лист на ветру. Поднимался-опускался на бедрах и двигался, подстраиваясь под общий плавный темп. Впервые Тетсуро видел его таким – безупречно искренним, пылким и порывистым. Кенма был чувственным. Его горячие, как раскаленное серебро, ладони прикасались к телу, ласково трогали, порой впивались коротенькими ногтями, щипали. Губы, влажные и опухшие, нежно и с неудержимым желанием принимали поцелуи и расцеловывали лицо. Зубы, слегка острые, кусали шею, оставляя собственнические метки, ведь теперь – все можно. Все по-честному. Шипы и тепло. А их взгляды порой цеплялись друг за друга, и Кенма смотрел с густой страстью в глаза напротив. Тогда Куроо все понимал, понимал, насколько Кенма был с ним откровенен. Это происходило не раз и не два за мгновение. Пока гремели фейерверки – как символ вспыхивающих эмоций, они перенесли все старое, в совершенно новое время. Каждую частичку друг друга. Когда шипы растаяли, то их обоих окутало мирнейшее неомраченное тепло, настолько густое, что им казалось, будто бы они провалились в текучую карамель. Но нет. Их обуял всего лишь сон. Ровный и глубокий. До нового утра в новом году.

***

Утро началось с убийственных сюрпризов. Кенма кое-как продрал глаза, всматриваясь расфокусированным взглядом в очень знакомое лицо на соседней подушке. Куроо не спал. Ну… еще бы. Так жутко и стыдно Кенме еще не было. Он старался сосредоточиться, хотел ощутить свое тело и взять его под контроль. Кенма решил привстать с кровати, чтобы быстренько убежать к себе в комнату. Но не сейчас. Его в секунду сокрушила рубящая боль в пояснице. Кенма еле слышно пискнул и закусил губу, падая обратно в подушки. Тетсуро со взглядом влюбленного идиота палил картину. Дневной свет хлестал в окно. Первый день нового времени, да? Он смотрел на Кенму, тот натягивал одеяло по плечи, краснел, как наливное яблоко и упрямо молчал. Теперь Куроо прекрасно видел тело – оно принадлежало ему. Темные багряные метки красиво легли на шее и ключицах, так классно, думает он, глядя на них. Нынешний Кенма не такой костлявый, каким был в школе. Куроо помнил, как он стеснялся своего хилого тела, и старался избегать душа после тренировок со своей командой. Но это все мелочи прошлого. У Кенмы, оказывается, львиное сердце. – Утра, Тигренок, – начал первым Куроо, чтобы Кенма смог почувствовать почву под ногами. Козуме молчал. Долго молчал, комкая меж пальцев одеяло. Вот так и кушай пиццу, а потом седлай своих друзей детства. «Куроо ведь был совсем не против, так?» – Доброе… утро. – Сильно болит? – Не спрашивай ничего, – Козуме готов был сейчас визжать как поезд на всей скорости. Лицо вспыхнуло как по расписанию, он выдохнул, пропуская через себя моменты недавней ночи. – Вот если бы я был сверху, то все было бы в порядке, – бесстыдно мурлыкнул Тетсуро, придвигаясь к парнишке. – У тебя в голове опилки, – не зная куда деваться, Кенма защищался одеялом. – И что ты вообще говоришь?! Я тут, значит, попытался… а ты! – Вот когда снимут гипс, я до тебя доберусь, – Куроо, словно огромный кот навалился на Кенму, сгребая его в объятья. – Через тридцать семь дней. – Перестань. Перестань говорить все эти вещи. – Эй… с новым годом, Кенма, – немного помолчав, сказал Тетсуро и прикоснулся губами к темной макушке, тихо вдохнув приятный, такой родной запах. Козуме только сейчас прочувствовал этот эфемерный аромат ели, хлопушек и мандаринов. И вправду… сегодня первое января.