Мартовские коты 💙🐈

Наступил долгожданный июль – месяц, когда можно было точно расслабиться и забыть дорогу в университет, а еще закрыть глаза на подработку. Куроо, точно облезлый кот после драки с псом, пришел домой и упал замертво на кровать. Сессия закрыта. Практика сдана. Теперь можно отдыхать, сколько душа пожелает. И, конечно, отдыхать вместе с Кенмой. Оставить этого задрота дома, на квартире, и не отпускать к своей мамке. В планах была поездка и не в горы или лес, а на море. Куроо все еще помнит восторженный взгляд Кенмы на пляже, когда они запускали фейерверки. Куроо вообще много чего помнит, но еле сдерживает себя, чтобы не смутить Козуме, тот ведь ведро на голову ему наденет и треснет ниже пояса. – Кен, мы так не уедем еще часа два, – фырчит Куроо, выглядывая из-за темных линз солнцезащитных очков. А Кенма как ни в чем не бывало бродит около цветочной клумбы Макдональдса и пытается словить новенького покемона. Яркая блямба выкрашенных волос привлекает внимание прохожих. Кенма не торопится. Ей богу, дай Куроо волю – он бы расхерачил его телефон и связал бы Кенме руки. Новая страсть Козуме – приложение, которое сумело завоевать сердца миллионов геймеров и простых людей. – Я почти, сейчас-сейчас, – с невероятно довольным лицом отвечает Кенма и с восторгом сжимает в ручках телефон. Покемон пойман. Он бежит к машине и запрыгивает на переднее сидение, захлопывая за собой дверь. Цветной ранец летит на заднее кресло, Кенма раскрывает шуршащий пакет с не таким уж и вредным завтраком. Сочная лепешка с беконом и курицей, сырный соус, немного картошки, и кола в банке. Кенма – обычный парень, для него счастьем был чизбургер, а экстазом – двойной чизбургер, что уж говорить о каких-то других вещах. Он ныряет в этот пакет почти с головой, доставая оттуда дольки фри. Картошка весело летит прямиком в рот. – Только пообещай мне, что на море ты будешь купаться, а не сидеть с телефоном в руках, – Куроо тихо ворчит, поправляя очки и сдавая назад. Он, наверное, матери своей ноги расцелует за то, что помогла выкупить машинку. Простенький «Шевроле» цвета маренго приглянулся Куроо в считанные минуты. Теперь Кенма регулярно закатывает глаза, когда Тетсуро называет машину «пантеркой». У него невообразимый словарный запас, с ехидством заметил Кенма, услышав такую нелепую кличку. Какой смысл обзывать груду железа на колесах, когда у нее уже есть марка и паспорт. Даже Бокуто не занимается такой ерундой. А может дело в самом Куроо? У него возникает таким образом приятная привязанность, когда он раздает всем клички… – Я буду ловить покемонов, – с таким же блеском в глазах говорит Кенма, откусывая смачный кусок лепешки с беконом. Чесночный соус течет по пальцам, и он их ловко облизывает. Куроо весь морщится и хмурится не от того, как пахнет из пакета Кенмы, а от дурацкого ответа. – Уткнешься в телефон и я, богом клянусь, сграбастаю тебя и вместе с чертовой балалайкой брошу в воду, – Куроо затевает словесную перепалку, зная заранее, что останется победителем. – Купишь новый, мне как раз нужна хорошая платформа под игры и приложения, – не скромничает Кенма. – В пору оставить свой «Нокиа» и побыть в приятной компании. – Идиотов, – давит улыбку парнишка, заедая ее лепешкой. Он любя шутит. – Говнюк мелкий.

Duke Dumont – Ocean Drive Andrew Belle – Pieces

Куроо не скрывает легкой улыбки. До сих пор не может отследить тот момент, когда их отношения стали вот такими. Непринужденными, доверительными, но прочными. Ведь если вспомнить Козуме в старшей школе, то любая осечка грозила тотальным игнорированием, а сам Кенма закрывался от всех, точно улитка в своей раковине, еще долго не показывая свои чувствительные рожки. Но уже тогда Куроо мог беспрепятственно сделать шаг вперед и протянуть руку, на что ему всегда отвечали, и пусть боязно, но Козуме старался. «Шевроле» покинула шумные улицы города, свернув на открытое широкое шоссе. Будничный день – машин на трассе не так много, Куроо не боится прибавить скорости, открыть полностью окна и сделать громче музыку на радиоприемнике. Именно такие моменты он любил всем сердцем. Кенма не помнит, когда он перестал бояться Куроо, его мыслей и слов. Просто однажды проснулся и понял – это его человек. Что-то внутри подсказывало ему, порой шептало, и Кенма вслушивался, пробовал, обжигался, начинал сначала. Ему было спокойно рядом с Куроо, тепло, а иногда и жарко. Очень жарко. Но дело даже не в сексе, пусть Кенма и пробовал пару раз, после того, как Тетсу сняли гипс. Обычно все рассуждения заканчивались нервно потеющим выражением лица и мокрыми ладошками и тем, что он готов хоть часами молчать, но просто сидеть рядом, наслаждаясь присутствием Куроо. Машина едет на юг, в сторону моря. Куроо уже устал от города, устал от каменных коробок, светофоров, от машин и толпищ людей. Интересно вот что: море около города имело другую энергетику, поэтому лучше отправляться на дикий пляж, туда, где никого нет, где растут гиганты-деревья и трещат цикады. Солнце играется с дорожными знаками, поблескивает на асфальте и на чужих машинах. Яркое небо, похожее на рваную вату с громадными пористыми облаками нависает над горами. Те уже давно зазеленели, еще когда пришел май. На юге стоит плотная дымка с синеватым оттенком, там небо бледное, туманное, точно с земли кто-то раскуривает невероятных размеров табачную трубку. Справа на полях стоят гигантские ветряки с вращающимися лопастями. Кенма откидывается в кресле, снимает летние кеды и забрасывает ноги на серую нагревшуюся панель «Шевроле». Он погружается с каждым километром в свой особенный транс. Горячий, терпкий ветер залетает в салон машины, он треплет лазурные волосы Кенмы, пряди покалывают щеки и лоб, точно постреливают мелкими пульками снаружи. В ноздри набивается запах дороги, бензина и травы с обочины. Во рту растекается солено-сладкий привкус после газировки и чесночной лепешки с беконом. Ветер гудит, вибрирует своей мощью, забирается под легкую одежду, щекочет и буквально обволакивает. Солнце то и дело выглядывает из-за облаков и так часто, что если долго смотреть на него, то наверняка можно поймать легкое головокружение и путаницу в голове. Трасса шумит и в буквальном смысле слова живет, днем и ночью. Высокие спящие фонари строятся по всей длине шоссе, как ратники. Вывески и щиты с рекламой пестрят дизайном, цветными буквами, картинками. И все это проносится в секунды. А в глаза бьет июльская насыщенная зелень. Кенма чувствует, как к нему под кожу вливается излюбленная музыка Куроо, знакомая песня. Из динамиков летит живой мотив, и Кенма прикрывает веки. Музыка заставляет раскачивать головой в приятном ритме. Ноги на панели пригревает лучами дневного солнца. Свободная хлопковая белая футболка с кислотным рисунком без конца трепыхается от сильного ветра. Куроо разгоняется до ста десяти километров, но на хорошей машине и гладкой трассе этого почти не чувствуется; машина точно парит. Через открытые окна проносится эхо моторов соседних машин, которые обгоняет Тетсуро. Он любитель высокой скорости и мастер лавирования, особенно на своем мотоцикле. Сильный ветер тормошит его вновь отросшие волосы, одежду и браслеты на руках. Через минуты припева Куроо начинает подпевать слегка хрипящему голосу вокалиста, постукивая руками по жесткому широкому рулю. По очкам стреляют блики стекол машин и ограждений. Горы вдалеке кажутся дремлющими гигантами, и, стоит их проехать, как за ними покажется море, то место, где в детстве они бегали по пляжу. Как сейчас Куроо помнит того маленького, до ужаса стеснительного и испуганного Кенму с синим ведерком в руках. Он даже боялся зайти в воду, пока его не взяла на руки мать. «Ты помнишь, как мы ловили медуз?» Дорога протягивается длиннющей змеей, разметочная полоска забавно бежит рядом, она будет всегда сопровождать машину, пока та не остановится, точно невидимый бегун. Кажется, что музыка проглатывает обоих целиком. Кенма не открывает глаза, подставляется под лучи солнца со своей правой стороны, качает головой. С закрытыми глазами он видит пляшущие цветные круги. Кожу немного пощипывает от горячести и колющих прядей. Он не чувствует губ – они пересохли. Потом выпускает руку в окно, начиная играться с потоками хлесткого воздуха своими пальцами. Ладонь делает дельфина. Дельфин плывет, виляя хвостом, а потом выпрыгивает из воды, и ему под брюшком щекочет ветер. Кенме на секунду думается, что он не здесь. А еще кажется, что этим ощущениям нет конца, почти так же, как и поцелуям с Куроо, если они увлекаются. На колючих шипах цветут цветы. Море показывается через несколько часов. Оно огромное, разливанное. В шторм и бурю несет погибель, а когда оно спокойное, то безвозмездно дарит космическое умиротворение и радость, отчего аж в сердце щемит. У Кенмы сердце щемит, когда он обнимает Куроо, представляя, что однажды не увидится с ним больше никогда. Если бы не тот вечер на горе и не та ночь с фейерверками… У Куроо звонит сотовый. Он отвечает Бокуто, говорит, что почти приехал, а потом убирает телефон обратно в карман. По голосу Бокуто можно было сказать, что он уже заждался. Кенма, завороженный зрелищем, не слышит лишних звуков, только ветер трубит в ушах. Машина спускается с пологой возвышенности, вниз, к берегу. Мимо проскакивают редкие машины, и Козуме так надеется, что на пляже не будет толпы. – Тигренок, – зовет Куроо. Но с первого раза не получается. – Тигренок. – А? Бокуто звонил? – Ему невтерпеж, – смеется кротко Куроо. – Как я мог забыть такое место? – сам себе удивляется Кенма и выпрямляет спину, глядя в сторону моря. – Хоть убей, но я не помню. – Всегда можно запомнить что-то новое, – в голосе Тетсуро слышится хитрая лукавость. На морском горизонте стоит тихая гладь. Небо сливается с морем, там, где край света – доплывешь и провалишься в никуда, и плевать, что земля круглая. Кенма вдыхает на скорости морской воздух, дышится как-то совсем иначе, точно в легкие запускают что-то свежее, отчего учащается пульс, и волосы на руках приподнимаются. – Я забыл сказать, что не умею ставить палатку, – как бы невзначай напоминает Кенма, а потом немного смущается, ведь спать они будут не всем скопом. – Это не проблема, – говорит Куроо, сворачивая с шоссе налево и уходя на покатый спуск. Машину накрывает холодная тень деревьев, а через несколько минут она выезжает на гальку, и камешки сразу скрипят под черными горячими шинами. Пляж пустует, в метрах десяти от спуска стоят еще три машины, а в другой стороне Куроо видит подержанную иномарку Совени и оранжевую, с глупой нарисованной пальмой, палатку. Бокуто стоит в тени раскидистого кипариса, машет рукой, и Куроо кажется, что он видит его по-настоящему детскую улыбку с такого дальнего расстояния.

Bastille – Glory Coasts – Oceans

Через некоторое время, когда вещи разобраны, а палатка с горем пополам поставлена (с такой же нарисованной идиотской пальмой), Кенма идет к воде. На ветру море покачивается, волны бьются о берег, разбиваясь вдребезги, и их тонкие брызги долетают до ног. Парень снимает кеды и футболку, оставаясь в шортах, под ступнями беззвучно шуршит галька, она обжигает. Кенма смотрит на поток пены, брызг, и вдыхает осязаемый шум. Рядом с ним проносятся Куроо и Бокуто, они точно одуревшие дети плюхаются в воду, выкрикивая нечленораздельные звуки. Похоже, ребята и вправду на седьмом небе от счастья. К Кенме подходит Акааши, он скромно улыбается, глядя на двух идиотов, ведь невозможно сдержаться, наблюдая за тем, как Бокуто еле корячится, залезая на прозрачный пляжный матрас, а с его задницы сползают мокрые шорты. Волны ему не позволяют, треплют, сбивают, кувыркают. Вода точно не для сов, думает про себя Акааши с каким-то ребяческим сарказмом, а потом, нашептав что-то Кенме на ушко, выигрывает момент его смятения и толкает в воду. Козуме весь дыбится, словно кот, брошенный в ледяную воду, кричит что-то. Тело его нагрелось за время поездки, поэтому море кажется ему холодными до гусиной кожи. Он еще немного пыжится, раздувает ноздри, а потом, не удерживая равновесие на более крупных камнях в воде, с треском падает прямо на подкатившую к нему волну. Следом в воду залетает Кейджи, и его накрывает с головой брызгами новых волн. Море точно играет с ними, подначивает и раззадоривает, отчего потом начинают болеть мышцы, а по телу разливается приятная и липкая, как нуга, усталость. – Так, соли мне! – выкрикнул Бокуто, повертев вареной кукурузой перед носом Акааши, у того в руках была крохотная солонка. – Не тыкай мне этим в лицо, Бокуто, – Кейджи пальцами убирал от своего рта кукурузу. – Эй! Не балуйтесь едой, меня это бесит, – возмущается Куроо, точно вожак стаи. Кенма тихонько в теньке, облокотившись на спину Куроо, вгрызался зубами в кукурузу. Вкусно. Так вот чего ему не хватало – ностальгии. Зернышки скрипели на зубах, а губы немножко щипало от соли. – Хэй-хэй-хэй, еще только день, а вы уже голубите, – подхихикнул Совень. – Сейчас початок тебе прилетит. Пацан просто устал, да? – подпихнув слабо Кенму, сказал Куроо. Козуме еще больше привалился к загорелой спине Тетсу, поедая в легком молчании кукурузку. Его уже не задевали так сильно подколы Бокуто, что с дурака взять. – Кстати, а как на счет того, чтобы спрыгнуть с того утеса? – предложил незамедлительную идею Акааши, смазывая кукурузу карамелью. Да, Кейджи любил сладкую кукурузу и обожал такой же сладкий попкорн. На извращенную страсть Акааши Бокуто частенько косился с позеленевшим лицом. – Как ты можешь есть ЭТО? – Обычно. Ты же ешь бекон с шоколадом. – Но это совсем другое! Куроо обернулся через плечо, пырясь в макушку Кенмы. Вот же задохлик. – Кенма любит яблоки с солью, ничего, не умер, – ответил Тетсу. – А-а-а-а, дикие. Ну, а что насчет тебя? – кивнул Бокуто, ерзая на постеленном покрывале своей задницей. – Шоколадное мороженое, белый хрустящий багет и ветчина, – простецки пожал плечами Куроо, и, походу, Бокуто этот ответ вполне удовлетворил. – Может, это и вкусно, но звучит жутко. – Бокуто, если ты лупишь бекон с конфетами, то это не значит, что другие не могут. Они вернулись к теме утеса. Совень как всегда следовал своему энтузиазму, он схомячил кукурузу буквально за пару минут и уже тянулся ко второму початку. Через гам трех голосов прорезался еще один – бубнил Кенма, да еще с таким пофигизмом, что у Куроо эта вальяжность вызвала плутовскую ухмылку. – Да что там прыгать-то, невысоко совсем. Подросток сможет. – Хо? – Охо? – Охо-хо. Лучше бы Кенма этого не говорил. На утесе сквозил ветрище. Нет, он сдувал. Кенма отплевывался от волос, лезущих в рот, и чувствовал спиной, как три улыбки, одна из которых совсем гаденькая, родная, впивались ему вслед. Куроо злорадствовал, как детсадовский сопляк. Он стоял позади Кенмы и подбивал: – Ну, давай, прыгай, храбрец, – приговаривал Тетсу и подталкивал Кенму в худые лопатки. – Да не пихайся! – Если что, я включил видеозапись, – возгласил Бокуто, держа сотовый телефон в руках. – Ютуб тебя ждет. – А-а-а, хватит! Козуме начинал нервно потеть, кусая губы. Внутри, в животе, задержался какой-то неприятный холодок. Под утесом буянили волны, пена закручивалась, рябь вибрировала. Шум стоял чуть ли не зловещий, и яркое светящее солнце и синее небо над головой как-то не спасали Кенму летней атмосферой. Ему лететь метров пять, не меньше с такой высоты. Пацан обернулся, цепляясь за последнюю надежду – Акааши. Только он мог как-то заступиться и не сдать его курам на смех. Кенма всхлипнул носом и скорчил моську, как ДиКаприо, не получивший «Оскар» на вручении. – Прости, Кенма, но я хочу это видеть. – Предатель. И вы тоже предатели. Все вы. – Меньше выделываться будешь, хе-хе, – Бокуто повертел телефоном, запись отсчитывала секунды. – А давайте «камень-ножницы»? – Да шевелись уже! – Куроо не вытерпел первым и пихнул Козуме к краю, отчего тот с диким визгом полетел вниз, как боеголовка с военного истребителя. Кенма ощутил бешеные мурашки от пяток до макушки. Чувство свободного полета захлестнуло его целиком, и он от недоумения раскрыл рот, как можно больше набирая в легкие воздуха. Крепко зажмурился и вытянулся стрункой, бултыхнувшись в воду. Наверху остался ржач гиен. Кенму с головой окотила морская вода, она заглушила собой все, тело содрогнулось от давления, пошли пузырьки. Он открыл глаза в воде – лучи прорезали водную гладь через разводы пены. Зеленовато-синее море колыхалось, бурлило. И только когда кислород закончился, он всплыл на поверхность, качаясь на волнах. – Охо-хо! He is alive! – выкрикнул подорвано Бокуто, когда лазурная макушка выплыла из воды. – Умрите, – разразился проклятиями Кенма, но его никто не услышал. Накатила волна, он чуть захлебнулся и забулькал, начиная грести к берегу. Но ему понравился выброс адреналина. Послышался еще один смачный бултых – это сорвался с утеса Куроо. Следом прыгнул Акааши, и его свободные плавательные шорты в гавайскую расцветку соскользнули, всплывая на поверхность рядом с ним. Парня окатило смущение, но Акааши попытался не колебаться. Он быстренько сжал в руке шорты. Куроо в паре метрах чуть ли не тонул от смеха, а Бокуто наверху ухал и голосил, увеличивая изображение, руки его тряслись от истерики. Кенма дулся на Акааши, а тот всячески пытался заговорить с ним, и только когда Бокуто вдруг начал снимать свои плавки на суше… они скороспешно и мирно ринулись отговаривать его от этой идиотской затеи. На другом конце дикого пляжа, там, где остановились три машины, бродили голые люди. Чертовы нудисты, ну никак они не могут оставаться на специально отведенном им пляже. Бокуто стаскивал с себя трусы, попутно выкрикивая в небо, что он один из них и что хочет потусить. – Вот так бы давно! – горланил Совень, размахивая над головой плавками. От внезапного срама Кенма закрыл глаза и как можно скорее отвернулся, не в силах больше убеждать лучшего друга Куроо. Нет, на это нельзя было смотреть. На ягодицы Бокуто. Ему хватало голожопого Куроо на квартире. Переполох закончился достаточно быстро, нужно было всего лишь поманить Совеня фруктовым льдом и швепсом. День пролетел как шестьдесят минут. Быстро. Солнце клонилось к западу. Небо окрасилось в закатные тона, и морская гладь непременно повторила цвет, отражая в себе пастельные оттенки. А еще, из-за своей азартности и невнимательности, Кенма потопил свой любимый телефон. Он так увлекся ловлей водного покемона, что даже не заметил, как вошел по колено в воду, а через пару секунд его сбило с ног волной и «Нокиа» пошел ко дну вместе со своим хозяином. Даже тогда Тетсу наслаждался своей выдуманной победой, обнимая одной рукой за шею Кенму, прижимая его понурую голову к себе и утешая тихим: «Купим новый». Так Кенма еще никогда не расстраивался. Все сохраненные картинки с тамблера, все переписки, вся музыка, все сообщения с Куроо! Все утонуло в море. Телефон безвозвратно умер. Тогда же Бокуто шутливо выразил соболезнования, мол, «Нокия» в лучшем мире. – Бокуто, у тебя зефир горит, – спокойно заметил Акааши. – О…Эу, фуф, передержал, – убрав тростинку с насаженными зефирками от язычков пламени костра, Котаро нахмурился и задул огонек. Его отросшие мелированные волосы лезли на глаза, и вообще, они с Куроо были сейчас слишком похожи. Тот, такой же заросший, с черными, как сажа, патлами покачивал головой в ритм музыке, летящей из открытой двери «Шевроле». Бокуто гордился новыми водонепроницаемыми часами, которые подарил ему Акааши, якобы премировал за успешную сдачу осточертевших экзаменов в университете. Почему-то еще тогда Кенма поймал себя на мысли, что, оказывается, очень сильно хочет что-нибудь купить и подарить Тетсу… Десерт на огне – лучшее, что пробовал за последнее время Кенма. Плюшки-зефирки таяли на языке, а в нос залетал парящий дым от сигарет, что курил Куроо. Они передавали по кругу бутылку с виски и колой, пожалуй, это единственное спиртное, которое не вызывало ужасного опьянения, тошноты и головной боли. Кенма смело глотал из горлышка приятную на вкус смесь. Спирт немножечко щипал в горле, вниз опускалась толика тепла, а сладкая кока вертелась на кончике языка. Кенма сделал еще один глоток. Расслабился. По рукам и ногам тут же врассыпную побежали тянущие волны из мурашек.

Wolf Tide – Spoke the Words

Море затихло к вечеру, почти успокоилось. Теперь до деревьев еле-еле долетал звук волн. Наверное, сам Посейдон готовился ко сну. Красная здоровая клякса на небе – солнце, шипело, погружаясь за морской горизонт. На небе и воде, появились ярко-розовые всполохи. Воздух, камни, вода – все окрасилось в алый цвет. С востока, по небу плыла мать-ночь, укрывая побережье темнотой. «Кичкичикичикичи…» – разносился стрекот цикад по побережью. Ребята шутили, болтали о том, о сем, не замечая времени. Костер разгорался, светил ярче. Крошки-искры взлетали в небо, и их подхватывали порывы ночного ветра. Они были точно красно-оранжевые светлячки. Куда-то улетали, тухли, снова загорались. Кенма чувствовал, как терпко пахнут соленой водой волосы Куроо, чувствовал, как остро бил в легкие табачный дым и как крутил голову виски. А еще он не обратил внимания, когда они разошлись по палаткам, оставляя дежурный огонь, на всякий случай, мало ли, вдруг койоты забредут. Козуме лежал в палатке на непривычно мягком и большом надувном матрасе. Слышал стрекот ночных цикад. Где-то раздался тихий крик чаек. Ему казалось, что морской бриз его поглотил с головой, всего пропитал насквозь. Он прижался к спине Куроо, широкой и горячей. Тетсу лежал в обыкновенных тряпичных шортах, из его уха торчал наушник, он, кажется, еще не спал, потому что ощутимо вздрогнул, когда к нему прикоснулся со спины Кенма. Козуме принюхался – пахло солью и остывшим солнцем. Он даже лизнул лопатку, отчего Куроо сквозь зубы выдавил смешок. Вдох, выдох. Тихо. Кенма провел ладонью по разгоряченной спине, от шеи до низа поясницы, остановился, будто сравнивал температуру. Потом ткнулся лбом чуть выше лопаток, без конца вдыхая запах спутанных черных волос. Его нисколько не смущало то, что они не дома. Хотелось не спать, нет. Хотелось другого. Виски в своей резкой и грубой манере вскружил голову, и хоть Кенма понимал это, но все равно не собирался отступать. Куроо покрылся мурашками почти незаметно для рук Кенмы. Выдохнул, прослушивая куплет песни, а затем, вытащив наушники, повернулся к Козуме лицом. Его почти не видно, однако, Куроо точно догадывался, какое сейчас у него выражение глаз. Желанное. Поцелуй соленый, влажный, шумный, точно морская волна. Куроо целует Кенму в своей мягкой манере – нарастающе. Причмокивает. Они не торопятся, трогают друг друга, обнимают, прижимаются, не давая отстраниться. Куроо просится языком сразу – Кенма отвечает, пытается перехватить инициативу. Тетсуро не позволяет, гонится в тысячный раз, сбивает темп, запуская ладони за кромку свободных коротеньких шорт Кенмы и сжимая собственнически за ягодицы. Кенма не отрывается от пьянящих губ, кусается, толкается языком, проглатывает вязкую слюну. Ему становится жарко, майка на тонких лямках липнет к спине, а там, где дотрагивается пальцами Куроо – обжигает раскалённым железом. Козуме не задумывается о своем поведении, о развязности. Отчасти его смущают действия Куроо, ведь он гладит там, где уже жмет – ниже, в паху. Проходит зубами по шее, влепляя непрошеные синие метки. Сначала наваливается от тихого шепота Кенмы: «Еще». Трется, как всегда, словно кот ластится. Козуме выгибается, чувствует ответное возбуждение. Ему нравятся руки Куроо в шелестящих браслетах, цветные камешки на них, ниточки. Они напоминают застывшую радугу или салют. – Давай сделаем это, – шепчет сквозь придыхание Куроо. – В соседней палатке Акааши и Бокуто… – мнется Кенма, подстегнутый желанием и нелепым стеснением. Куроо не медлит. – Тогда, сдвинь бедра. Скорее. В тишине раздается стон, Кенма поворачивается на бок, когда его просит Куроо. Послушно сдвигает бедра и слышит, как Тетсуро расправляется с тугими пуговицами на его шортах. Он их стягивает вместе с бельем почти до колен, оглаживает так по-хозяйски бедро и прижимается, настолько сильно и плотно, что Кенму всего прошибает электрическим разрядом. Тетсуро знает – Кенма возбуждается до полусмерти от межбедерного секса. Неторопливо и протяжно Куроо потирается головкой члена о ложбинку между ягодиц, кожа на них холодная, от этого бегут толпища колючих мурашек. Куроо толкается ниже, целует в висок стонущего себе во вспотевшие ладони Кенму, задевает яички и проталкивается до конца, сжимая свободной ладонью оба члена. Куроо размазывает смазку пальцами, толкается взад-вперед, то покусывает, то целует шею Кенмы, а он только тихо постанывает и вздыхает, втягивая непроизвольно живот и содрогаясь от приятных ощущений снизу. Кенма мокрый, твердый и горячий, это нравится Куроо, и он ускоряет ритм и трение, чувствуя, как еще немного и слетит с катушек. Они тяжело дышат, дрожат, не так сильно, как после полноценного секса. Щеки Кенмы горят от взыгравшего в крови алкоголя, руки Куроо липкие и мокрые от спермы. Они лежат так недолго, ровно до тех пор, пока не восстанавливается дыхание, а потом, Куроо подрывается, утаскивая за собой Кенму в нокауте. Упустить шанс искупаться в ночном море – значит прожить жизнь зря. – Ох, не беги так, – срывается на хриплый голос Кенма, попутно стягивая с себя болтающиеся шорты и мокрую алкоголичку. Тело точно кисель. – Ноги дрожат, да? – в голосе Куроо слышится улыбка. Парень скидывает с себя остатки белья, несясь на подогнутых от быстрой разрядки ногах через весь пляж. – Конечно, дрожат! Галька до сих пор остывает. Кенма это чувствует под своими влажными от волнения ступнями. Он бежит вслед за Куроо, отбрасывая тень невообразимо отчаянного стеснения. Мысли уходят к черту, ему даже думать не хочется о том, насколько хрупок данный момент. Ночной бриз щекочет голое тело, Кенма залетает в темную воду аспидного цвета. Море никогда не спит, оно клокочет время от времени, холодит, но сейчас такое теплое, что кажется, будто они плавают в парном молоке. Тетсуро ныряет сразу – остужает голову. Нагое тело кутает плотность теплой воды. Козуме чуть-чуть страшно, самую малость, но он окунается с головой и буквально сразу выныривает. Под головой на иссиня-черном небе мерцают звезды: синие, голубые, красные, желтые... Но они не такие холодные, какими запомнились Кенме на горе. Сегодня они теплые, яркие, блистающие. Большая медведица неизменно сияет в Северном полушарии. Преодолевая морскую невесомость, Кенма ложится на поверхность воды, раскидывая руки и погружая затылок. Рядом с ним так же ложится Куроо. И, черт, как же это странно. Вот так бездумно лежать, смотреть в бесконечную даль, которая находится в неизмеримых миллионах километров. Будто эта чернота засасывает и погружает в себя, она не отпускает, но позволяет быть с тем, кто тебе дорог. Куроо случайно касается пальцев Кенмы под водой. Он мало говорит, потому что не находит слов. Где-то вверху, на трассе, горят фонари, они уходят далеко-далеко к горам. А на диком пляже темно – хоть глаз выколи. Только их костер горит, освещая края палаток. И, если на мгновение затаить дыхание, то можно услышать, как в груди сердце бросается в пляс. У Тетсуро оно бьется быстро, как никогда. Не удерживая себя никакими силками, он переворачивается и встает на морское дно, просящим жестом призывает Кенму к себе. – Я никогда не купался в ночном море, – говорит тихо Козуме, вставая на ноги. С головы течет вода. – Будет что вспомнить, – отвечает Куроо, – ты ведь будешь вспоминать? – Когда будет очень одиноко. – Давай еще чаще. – И ты не будешь против? – Нет. Ни разу. – Хорошо. Шепот двоих перемешивается с шуршанием пены у берега. Тетсуро снова целует Кенму, но уже иначе, и этот поцелуй собирает в себе нечто, что походит на подарок для памяти. Ладони прикасаются к горящим щекам и шее, губы цепляются за такие же губы, теплые и опухшие. Кенма вновь возбуждается, закидывает руки, скрещивая их за спиной Тетсу, и просится чуточку выше. Куроо его подхватывает под ягодицы, заставляя обхватить ногами собственную талию. Соленый и морской поцелуй перерастает в упоение, отчего Куроо заводится как по щелчку. Мокрые волосы Кенмы лезут в рот, Куроо их собирает у него на затылке, слегка стягивая. В воде Кенма совсем легкий, точно мыльный пузырек, так забавно. Прохладные от воды и горячие от бурлящей крови тела соприкасаются друг с другом, у Кенмы в голове вертятся звезды, те, что на небе, а Куроо видит с закрытыми глазами мелькающие ночные пейзажи на скорости. Сердце рвется по кусочкам, а поцелуи становятся слишком долгими. Spoke the words And our love is more than just passion Holding on at once Spoke the words And our lives need more than control Falling down Take the action And I’ll take it for us both

***

Последние дни лета. Кенма не переставал задаваться вопросом: «А сколько?». Сколько они будут вместе, сколько еще им осталось поцелуев, ведь лимит где-то однозначно есть. Кенма постоянно возвращался в тот роковой день в университете. Он покрасил волосы в четверг, а в пятницу вокруг него уже носились Яку, Ноя и Лев, неподдельно восхищаясь цветом. В тот же день Куроо настоял на его участии в маленькой пьянке-встрече. Не будь тогда рядом Куроо, кто бы смог его уговорить? Чертово влияние Тетсуро, словно животный магнетизм, которому невозможно противостоять. Если бы не Куроо… если бы не его слова, то, смог бы в дальнейшем Кенма так легко общаться с ним, зная, насколько сложны были его чувства? Сколько еще им осталось вот так просто коротать дни и ни о чем не думать? Сколько еще им осталось времени протирать штаны? Они ведь как подростки на первой в своей жизни алкогольной вечеринке, со всеми прелестями, от первого секса до ужратости в хламину. Еще Кенма думал о своей хваленой, по каким-то выдуманным признакам, храбрости. Смог бы он открыться Куроо зимой или весной, или летом, или осенью?.. Как далеко он смог бы зайти, осознавая последствия. Но, если бы сам Тетсуро подал хотя бы какой-нибудь знак, то все оказалось бы куда проще. Вот, если бы они так же поехали на поиски коробочки, и Козуме бы прочел его письмо… А теперь он отсчитывал невидимые цифры на круге времени, дни на календаре, беспокоясь о никчемном будущем, которое все никак не наступит, но и не исчезнет из поля зрения. Единственный выход – не думать, бросить пустую затею гадать и ловить момент, как ему советовал Куроо, когда он открылся ему и поделился негативными смертельными мыслями. А стыдно не было. Уже нет. Его поняли и приняли. Однако Кенма все еще не мог принять своего влечения, говорить себе «я – гей» ему совсем не хотелось, потому что это не так. Ему нужны были не какие-то парни, не знакомые по перепискам и не люди «в теме», а только Куроо. И Кенма думал, что Куроо мыслит в том же направлении. Бисексуальность, обнадеживал себя Кенма, когда стоял перед зеркалом с пучком красных веревок в руке.

The Neighbourhood – A Little Death

Связывание. Вот что было первым в списке «да-займи-себя-уже-чем-нибудь-иначе-мысли-тебя-убьют». Кенма хотел, чтобы его сейчас кто-нибудь увидел. Он хотел сейчас кого-нибудь шокировать. Тетсуро. Я способен на что угодно, думал Кенма, затягивая на своей шее широкий узелок алой, как артериальная кровь, веревки. Да я могу без всякого разрешения ворваться в комнату Тетсуро, броситься на его мягкий матрас и развести в руках связку веревок, хохоча от одного лишь его удивленного выражения лица. Как-то безумно, сказал сам себе Кенма. Кожу у него на шее покалывало от стяжки узла, а глаза сверкали. Так необъяснимо. Если Куроо окажется у его двери в данную секунду, то он распахнет ее и без малейших раздумий вцепится в его губы поцелуем, а потом утащит в постель с самым беспардонным распутством, которое только у него накопилось за все то время, что он читал мангу. У Кенмы вдруг начала гореть кожа. Щеки зарозовели, на кончиках пальцев выступила влага. Ведь Куроо даже не догадывается, что он сейчас стоит перед зеркалом почти обнаженный, с перевязанной грудью из красных веревок и с узлом на шее, точно висельник. Однажды, Козуме в их разговоре вскользь упомянул БДСМ практику, а потом не на шутку вспыхнул от смущения и быстро перевел тему. Ну и какая должна была быть реакция Тетсуро? Неисповедимая страсть Кенмы только проклевывалась, готовясь показаться во всей своей красе. Ему нравилось, когда Куроо собственнически сжимал у него на бледной шее свои мозолистые от руля мотоцикла руки, ему нравилось, когда он тягал его за волосы в порыве ласк, ему нравилось, когда он кусал его за бедра и живот. От вспышек, внезапных как молния, у Кенмы в костях что-то шевелилось, а по телу поднимался столп гусиной кожи. Было больно и приятно одновременно. Он пытался как-то дать определения возникшим чувствам, дать объяснение этой тяге подчиняться, ощущать себя тем, над кем вершится любовное насилие. Именно сочетание этих двух слов, и никак иначе. Кенма смотрел на свое отражение: искреннего цвета веревки разрезали его грудь на полосы, точно по коже ударила огромная лапа монстра, оставив пять глубоких отметин своими острыми, как лезвия, когтями. Кенма кусал губы. Так продолжаться больше не может, упрекнул он себя и завел руки за спину, чувствуя невидимую воображаемую хватку Куроо на своих запястьях. Грубо. Насильно. Возбуждающе. Еще. Он его свяжет, крепко свяжет, а потом будет мучить и томить. Еще. Он сделает это. Еще. Он ему вставит. Кенма задохнулся от мельтешащих фантазий в своей голове. Было решено – он вышел из комнаты и пошел по коридору, стены которого заливал слабый дневной свет из кухни. Дверь в конце коридора стала вполне себе ощутимым препятствием. Кенма остановился в шаге от ручки, сердце его в груди запрыгало быстрее. Снова нахваленная храбрость поджала хвост и убежала. Он почувствовал себя совсем нелепым ребенком, которому вдруг захотелось по-взрослому развлечься. В голове вдруг всплыли сто летней давности подколы Куроо о садо-мазо наклонностях людей. Тетсуро не мог же высмеивать это? Не мог же?.. Он не поймет, да?.. Дверная ручка щелкнула, выбеленная дверь приоткрылась, и по ту сторону показался Куроо с пустой бутылкой лимонада. Вид у него был не менее удивленным, все так, как себе и вообразил Кенма пару минут назад. – Ты чего тут?.. – в немом изумлении спросил Тетсуро, так и замирая в дверном проеме. Глаза его опустились на веревки на теле Кенмы. Кенма стоял как вкопанный, смотрел на Куроо, точно осел посреди поля на стог сена. Лицо его вдруг загорелось. Хрен с веревками на теле! Он – голый, черт подери! Явился – не запылился в одних трусах на порог к человеку, в которого влюблен. Похабщина. – Я… эм, я… я запутался, ты не мог бы помочь мне развязать узел? – что в голову пришло первым, то Кенма с запинкой быстро и пробормотал. Куроо хватило лишь несколько взглядов и жестов, чтобы уловить всю суть приглашения Кенмы. Через какие-то минуты Тетсуро не мог поверить в то, что делает. Нет, не так он себе представлял БДСМ практику, но от вида Козуме у него знакомо закручивалось тепло внизу живота. Они зашторили окно, чтобы яркий солнечный свет не бил по глазам и не смущал. Кенма не мог успокоиться, казалось, что это соглашение его вот-вот и уничтожит. Желание Куроо его растопчет. – Сильнее затяни… еще туже, – на выдохе простонал Кенма, ощущая как веревки, точно ядовитый плющ, вонзаются ему в запястья за спиной. Лопатки сводит от растяжения, он втягивает живот и ведет ключицами – выпирают ребра. Он снова выдыхает, тяжело, шумно. От этого у Куроо понемногу сбивается пульс. Тетсуро затягивает узлы на руках Кенмы, переворачивает того на бок и наматывает новое кольцо на подрагивающем животе. Живот Кенмы впалый, совсем без рельефа, можно сказать, будто девичий. И за такие мысли Тетсуро мысленно дает себе подзатыльник. Низко думать о чем-то другом, когда под ним лежит ТАКОЙ Кенма. Куроо сглатывает накопившуюся горячую слюну, руки сами по себе вяжут, двигаются, касаются, прихватывают. – Так сойдет? – Нет, еще туже, пожалуйста, – просит чуть не плача Кенма, а сам задыхается от возбуждения. По шее течет мелкими капельками пот. Тетсуро резко шаркнул веревками, и в комнате раздался тихий стон. Он поймал себя на бессовестной мысли – ему нравится это. Нравится, как вскрикивает Кенма, когда ему делаешь и больно и приятно. Ему доставляет удовольствие видеть реакцию и малейшее движение, малейший оттенок решимости в медовых глазах. Куроо приподнимается с пола и присаживается около Кенмы – на кровать. Козуме весь дрожит, зажмуривает глаза, он будто ожидает прикосновения к своему телу. Губы так и шевелятся в беззвучной просьбе: «коснись меня», «потрогай меня». В комнате пахнет яблочным шампунем и ненавязчивым мужским одеколоном, выстиранным бельем и лимонадом. В комнате почти что тишина. Нервные вздохи, шуршание веревок о простыни и редкие, ранимые, но сладкие стоны. Кенма хватает губами воздух, когда Куроо сжимает в руке русалочьего цвета волосы и тянет на себя, заставляя встать на четвереньки. Ему самому становится жарковато в растянутой футболке и в спортивках. Второй рукой Куроо тянет за «ошейник» из веревок рубинового цвета на шее. Кенма кашляет от давления на кадык и запястья. Больно. Куроо отпускает натяжение, целует за ухом, там, где переливается от глухого света сережка, прикусывает совсем мягко мочку уха и спускает руку к плоской, изрешечённой веревками, груди. Приятно до судорог в паху. Потянув руку ниже, Куроо касается его между ног. У Кенмы плывут перед глазами цветные овалы. Еще и еще. Больше. Сквозь какое-то помутнение Кенма начинает слышать звонок. Такой знакомый и ясный. Не телефонный, нет. Звонили в дверь их квартиры. Стучали. И стук был почти заговорщицкий. – Проклятие, кого там шакал принес, – выругался Куроо. – Н-не обращай внимания, – заикаясь от накатывающего возмущения, прошептал Кенма. Куроо потянул за веревку. Звонок повторился. И потом задилинькал новый телефон Кенмы у того в комнате. Тут-то Козуме как громом поразило. Вот же попал. Как он мог перепутать дни, просто невозможно! В голове пронеслись последние сообщения от матери, где говорилось, что она приедет в следующую субботу. Это было неделю назад. Значит… – Это… это моя мать, Куроо. – Чего? – Моя мама! Я перепутал дни! – как ошпаренный, Кенма подлетает с кровати и несется к двери. – Она должна была приехать сегодня. – Стой! Твои веревки, – Куроо по-детски краснеет, понимая, что же сейчас начнется. Кенма вспоминает об узлах на ходу. Бежит обратно к Куроо. – Черт! Развязывай руки, скорее, – трясясь от холодного пота и «крутячки» в животе, тараторит Кенма. Им конец. Вот сейчас, здесь. Не раньше, не позже. Все происходит за секунды. Руки наполняются покалыванием, запястья свободны. Куроо развязывает узел на шее, а дальше тормозит – веревки на груди не поддаются. – Ты как их вообще завязывал?! – сгоряча Тетсу тянет вязку. Кенма всхлипывает, когда ему защемляет сосок, а потом истерически посмеивается. – Больно-больно! Перестань! – А-а, блять, Кенма, – у Куроо в ушах уже звенит от телефона и свиристели в прихожей, – надевай, – он схватывает попавшуюся под руку толстовку, кидает на Кенму и бежит вон из комнаты. Тетсуро не успевает даже в зеркало глянуть. Миллиард мыслей проносится в его голове. Как я выгляжу? Я похож на того, кто собирался трахнуться сейчас? Нет ли у меня огромного стояка в штанах? Горит лицо ли? Горит. Черт. Он что-то бормочет себе под нос, точно спасительное заклинание, натягивает улыбочку и открывает входную дверь, снимая замок. На пороге стоит ошарашенная Козуме-старшая. В руках у нее торт, обвязанный красивой лентой. – Добрый день… хо. Куроо дурно мотает головой, он не может нормально смотреть на бантики и завязочки этого дурацкого оформления. Одно из ТАКИХ оформлений в завязочках ходит где-то в его комнате.

***

Все трое сидят за столом на кухне. Часы с оранжевым толстым котом тикают непомерно громко. Кенма не знает, куда воткнуть глаза – поэтому просто прожигает насквозь кусочек тортика в тарелке под своим носом. Тело чешется. Узлы и полосы веревки впиваются в кожу. Так быстро у него еще никогда не опускался. Козуме-старшая ничего не может понять. Она улыбается, пьет чай и смотрит то на Куроо, который как-то подозрительно держит чашку, то на своего сына, который не менее подозрительно одет… – Ну, как вы тут поживаете, мальчики? Вы так долго не открывали мне дверь, я подумала, что никого нет дома, вот и решила позвонить Кенме на телефон. «Гениально. Почему нельзя было просто проигнорировать ее звонки, а, Кенма?» – Прости, я забыл, что ты придешь и… мы немного увлеклись игрой в приставку, – стоически не подавая никакого вида, начинает говорить Кенма и неловко берет чашку в руки. Ладони трясутся, как у алкоголика-шизофреника-больного. Толстовка Куроо невероятно большая. Пацан в ней просто тонет. И, конечно, он понимает, что такой непорядок замечает мать. Козуме-старшая продолжает внимательно рассматривать сидящую перед собой молодежь. Красный Куроо, попивает чай, держа чашку так, как никогда бы раньше не держал. Красный, как мак, Кенма, на котором надета мешком толстовка Тетсуро, не отрываясь, смотрит на кусок торта, будто на его шоколадной поверхности проецируется голограмма только что пришедшей матери. На шее сына вереница алых полос, а на выглядывающих из рукавов толстовки запястьях красные отметины. Глаза сами по себе оценивают вид обоих. Шея Тетсуро так же разукрашена засосами. Куроо, не выдерживая больше чужого взгляда на себе, наконец, разрывает невыносимую тишину своим голосом. – Моя мама собиралась тоже навестить нас, совпадение, ха-ха! А вы ее опередили. Вот так сюрприз. Мать Кенмы молчит, все еще сканируя взглядом парней. И до нее только сейчас начинает понемногу доходить, в чем все-таки дело. Так почем рубль? – Сюрприз, – повторяет эхом Козуме-старшая. – Я, наверное, очень сильно помешала вашей игре в приставку, мальчики. Все, вот он, Армагеддон. Кенма хоть сейчас готов был соскочить со стула, задрать толстовку Куроо и помахать бесстыдством перед матерью, а потом убежать, закрыться в комнате и больше ей ничего не объяснять. Нельзя! Не так! Мать Кенмы смогла глянуть в глаза своему сыну. Пацан расхрабрился и посмотрел в ответ. Ей не показалось, нет, Кенма был в толстовке Куроо. Что еще могут делать два парня одни дома? Так еще запыхавшиеся, покрасневшие, потрепанные. Точно не пресс качать, да? Наличие признаков девушек здесь явно отсутствовало, никакой чужой обуви на каблуках, никакого постороннего парфюма. Гора немытой посуды в раковине, в холодильнике скудный запас еды, разбросанные вещи тут и там, духота. Всегда можно что-то подозревать, строить догадки, как-то оправдать себя. Куроо то, Куроо это, мы с Куроо, а вот Куроо и Бокуто с Акааши... И тут... Сюрприз. Торт и чай больше не лезли в горло. Женщина молча встала со стула, поджав губы в тонкую линию. Она взяла летний кардиган со спинки стула и пошла в прихожую. Куроо и Кенма не двигались с места. Никто ничего не говорил, от слова совсем. Надев каблучки, Козуме-старшая шагнула за порог и хлопнула громко дверью. От этого хлопка покачнулись вешалки на крючках. С плеч Кенмы свалилась целая гора. Он так и обмяк на стуле, не в состоянии произнести и слова.