Культ перерождений

"Будет лучше если ты переродишься, Бишамонтен!" - это смысл заложенный в слова Кугахи. Он говорил, яростно жестикулируя руками. Его глаза, матовые темно-синие, выражали все чувства, что бушевали внутри. Неужели богиня войны так сильно ошиблась? - Кугаха, раз ты так говоришь, значит это верно, - тело сгорало в скверне, сжимая бешено колотящиеся сердце, - но простить тебя за смерть стольких моих шинки, я не могу... Слезы тонким ручейком стекали из фиалковых глаз, отчего кожа вокруг них еще нестерпимее зудела. Через боль богиня, сложив два пальцы вместе, вскинула пылающую чернотой ладонь перед собой: - Роки! - имя шинки-лекаря высветилось над ним, - ты имел форму весов. Прости, что не пользовалась тобой столько, сколько должна. Я освобождаю тебя! Иероглифы треснули, падая вниз и растворяясь. Кугаха - больше нет такого имя и шинки тоже нет. Словно маленькая игла, потеря еще одного орудия пронзила сердце Бишамон. "Все, что делает Бог - это правильно!" Правильно? Раз так, то и это деяние не будет неверным. Пять Двадцать Сорок восемь ...имен уже нет.... Каждый шаг босыми ногами по холодному мрамору отдавалось огнем внутри. Тело разрывалось на куски. Еще немного, еще чуть-чуть и кровь Бога прольется... Бишамон сделает то, на что способна лишь одна она. - Прости, Руки, - девушка, разрезав воздух несколько раз, вытаскивает из ножен-трости одноручный клинок. "Их уже не спасти" Широко распахнутыми глазами, Виина глядит на ад, творящийся в их доме. На душе горестно и больно. Богине остается только гадать, сколько горя из-за нее пришлось вытерпеть ее шинки. Шизуха... Такуха... Наоха... Харуха... Умиха... Она пронзает ржавым мечом каждого, оскверненного и поглощенного маской-аякаши. "Простите меня, родные мои, дорогие!" Бишамонтен слышит их рыдания и мольбы, спеша спасти их, освободить, уничтожив. Все горе, что таится в сердцах божественных орудий эхом отдается в груди Бога. - Еще раз прости, Руки, что тебе придется выполнить грязную работу, - девушка оглядывается вокруг - святилище пропитанно запахом крови и скверны. Ее собственное тело сгорает, открывая уродливый вид на внутренности. "Все, что делает Бог - правильно!" - звонко отдаются в оттекшим от нескончаемого потока боли мозгу слова врага и одновременно спасителя. Бишамон прикасается к своей черной шее острым клинком старой трости. Холод приятно остужает пылающую кожу. Девушка нервно выдыхает, внимательно выслушивая все крики шинки остановиться, не отвечая, одним движением обезглавливая себя. Этот шаг был необходим. Больше ошибок ей совершать нельзя. * Казума просыпается удивительно поздно, когда солнце в Тамагахаре уже вовсю светило и жарило, а в комнате царил успокаивающий запах лекарств. Тишина приятно убаюкивала, но сердце в страхе сжалось, вспоминая события минувшей ночи, во время которой его Богиня вновь была осквернена, a он вновь лишился многих братьев и сестер. Ведущий шинки предпринял попытку подняться, но туловище скрутило. Взгляд изумрудных глаз прошелся по перебинтованному туловищу, на котором покоилась маленькая бледная ладошка. Под боком лежала девочка лет семи от роду. У нее были светлые длинные вьющиеся волосы и до посмертного стука сердца, хоть это невозможно, знакомые черты лица. Малышка неловко потянулась, широко зевая, придерживая длинные фиалковые под цвет глаз одеяния. Чоуки готов был провалиться на месте, лишь бы Это не было правдой. - Казума! - девочка счастливо улыбается, обнимая шинки, - ты очнулся! - ее голос мягкий и по детскому звонкий, - я так ждала тебя! - она утыкается своим маленьким лобиком о его, прикрывая яркие очи, - прошу, стань вновь светом, что поведет меня, Казума... - Конечно, молодая госпожа! - шинки ласково берет ее маленькие ладошки в свои руки, заглядывая в притягательные красивые глаза. Мы допустили с тобой столько ошибок, Казума. Давай же и исправим их вместе!