Monochromacy

Секунда вечности, которая растягивается в бесконечную линию и никак не может закончиться. Вот на что это было похоже. Макс казалось, будто ей изо всех сил дали под дых, потому что дыхания не осталось даже внутри легких, все выпил Прескотт, целуя ее так, будто это был его последний шанс. А он был не самым сумасбродным парнем на свете, способным на непонятные поступки, а утопающим, которому срочно понадобилось искусственное дыхание. Но в общем, да, это был самый невероятный поцелуй в ее жизни. Потому что он был вторым, а больше меня никто, кроме Прескотта, не целовал. Его рот сминал нижнюю губу, прикусывая и снова отпуская, принимаясь терзать верхнюю, ему так хотелось зацеловать ее, что дважды их зубы стукнулись друг о дружку, правда, несильно. Но все равно, Макс совсем не знала, что теперь делать. Ответить? Попытаться вырваться? Если бы в голове сейчас было хоть что-то, кроме ошеломленного смятения. Как будто кто-то одним движением смял все мысли в бумажный комок и запустил в полет. Да еще и температура подскочила, соревнуясь в бешенности с пульсом. Его рука прошлась по ее плечу, поднялась выше, и по коже побежали мурашки, потому что это было самое легкое и нежное прикосновение, которое Макс когда-либо чувствовала, запуталась в волосах, взъерошивая их. Ничего общего с тем разом, когда он хотел ее задушить. – Ты отмороженная, или тебе просто не нравится? – внезапно отпустил ее Прескотт, продолжая внимательно вглядываться. – Я… э-э-э… – боже, как глупо она себя теперь почувствовала. Все это время, пока она думала, что ей делать, он наверняка тоже морозился, не чувствуя никакой отдачи. – Прости, – и Макс скривилась, она совсем не это хотела сказать, – просто… я не очень-то умею целоваться, – ну вот, теперь ей стало еще жарче от этого постыдного признания, потому что на самом деле она хотела его поцеловать. – Да уж, это заметно. Никакой практики, – чуть поморщился Нейтан, потому что от гримасничанья его синяк принимался болеть с новой силой. – Ты безнадежна, – кажется, он шутил над ней, хотя тон был совершенно серьезным. Да еще и смотрел с такой жалостью, как будто умение целоваться входило в программу минимальных умений любой девушки 20 лет. Ладно, наверное, входило. Но она не была виновата в том, что до сих пор не научилась этому. – Ну знаешь, вот за это я извиняться не буду, – и Макс попыталась отстраниться, наклоняясь назад, но Прескотт снова поймал ее и потянул к себе. – Тогда мы что-нибудь придумаем, – его лицо снова оказалось в опасной близости от ее, и Макс не могла оторвать взгляда от его влажных зубов, поблескивавших в тусклом свете лампочки. Он был таким лохматым и несчастным со всеми его синяками и порезами, что хотелось его обнять и пожалеть. А она вместо этого пыталась хотя бы отлепить негнущуюся руку от колена и дотронуться до Нейтана. Безуспешно. – Например? – это казалось безумием: они вдвоем, на одной постели, затерявшиеся глубоко под землей, слишком близко. – Например, я снова тебя поцелую, – Нейтан повел плечами. – Когда-нибудь же тебе должно понравиться? Отличный план, Макс. Ты не только растаешь, ты тут сгоришь вместе с кроватью. И ее снова бросило в жар, а затем в холод. Еще немного, и зубы застучат. – А можно я… – она попыталась его отвлечь, потому что подумала, что если не скажет что-нибудь, то обязательно сделает что-то глупое. – Все потом, – Прескотт взялся за ее подбородок, поглаживая губу подушечкой большого пальца. – У тебя будет полно времени высказать свое несогласие, – и снова поцеловал. Ну же, Макс, не будь трусихой, – и она смогла-таки поднять свою трясущуюся руку и дотронуться до него, до мягких растрепанных волос. Да, она точно сгорит тут вместе с кроватью заодно. В этот раз поцелуй был медленным и изучающим, как будто он хотел насладиться каждой секундой. Макс плавилась под его руками, губами, которые почему-то были везде, или ей так казалось, потому что она горела, чувствуя поцелуи на подбородке, щеках, шее и впадинке под горлом. И совершенно непонятно как она оказалась под ним, распятая на этой кровати, с руками, прижатыми к одеялу, чувствуя, что вот-вот задохнется от переполнявших ее чувств. – Так-то лучше, – хмыкнул Нейтан, размыкая поцелуй. – Намного лучше. Ты еще на этой планете, Колфилд? – и он помахал рукой перед ее лицом. Наверное, со стороны она выглядела ужасно глупо. У нее это вообще начинало получаться. – Я.. ну да, хаха, – Макс попыталась вздохнуть, чувствуя, что голова все еще не перестает кружиться. – Это все так… – и она, не найдя подходящего слова, натянула на голову одеяло, пытаясь притвориться подушкой. Прескотт прыснул со смеха и поднялся на ноги, собираясь куда-то идти. – Нужно что-то из кухни? Воды или стакан виски? – поддразнил он ее, правда, голос стал совсем беззлобным, настроение его явно тянуло на семерку из десяти. – Лучше нож, чтобы прибить тебя, – не выдержала Макс, отвечая шуткой. Кажется, она начинала привыкать к этому полубезумному общению, состоявшему из матов, ругательств, шуток и какой-то аномальной нежности, возникавшей в самые неподходящие моменты. Как минуту тому назад. И она снова покраснела, вспоминая, как ответила на его поцелуй. Макс, ты попала, – она снова зарылась лицом в подушку, радуясь тому, что Прескотт уже ушел и не может ее видеть в такой момент. – Черт подери, и что теперь делать? Увы, но ответ на такой вопрос ей дать никто не мог. Только она сама.

***

Прескотт нашелся в центральной комнате, которая пострадала больше всего. Он разгреб вокруг себя чистое пространство и уселся там, скрестив по-турецки ноги, склеивая порванные фотографии. Большинство их были испорчены так, что даже собранные по кусочкам с помощью скотча, они все равно выглядели частями разрозненной мозаики. Где-то не хватало половины, а где-то маленького уголка, но все равно масштабы истерики были налицо. Теперь они никуда не годились. – Мне очень жаль, – Макс остановилась у дивана, глядя себе под ноги, чтобы не порезаться ненароком, как в прошлый раз. Тот порез зажил, но пятка все равно иногда побаливала, поэтому повторения опыта не хотелось. – Ничего подобного, – Нейтан даже не поднял на нее глаз, повторяя механически действия – сложить на полу картинку, оторвать зубами кусок скотча, приклеить, отложить в стопку уже более-менее заклеенных, сложить на полу картинку… – Ты считаешь это уродливым. Отвратительным. Но я привык, не всем дано увидеть красоту в этом. «Кррак» – и он приклеил полоску на обратную сторону фотографии, соединяя разъединенное, затем пригладил ногтем, чтобы не осталось пузырьков воздуха. Вместо ответа Макс только со вздохом присела рядом и принялась собирать кусочки снимка. Спорить с Прескоттом? Себе дороже. – Да в общем, не проблема, – Нейтан прислонился к спинке дивана, позволяя себе расслабиться и чуть сползти вниз. – Просто сделаю новых. – И часто такое случается? – Макс погладила оборванный уголок фотографии. Ей и правда было жаль. Потому что каждая фотография была для нее куда больше, чем просто удачный кадр. Это была запечатленная вечность. – Что я рву их? Первый раз такое. Сам, блядь, не знаю, что на меня нашло тогда, – он со вздохом потянулся к карману джинсов и выудил оттуда помятую пачку сигарет. – Ты не против? – Неа, – Макс мотнула головой. Сейчас ей было не до сигарет или дыма. Под ее руками лежали в прямом смысле останки Рэйчел. Да, именно Рэйчел, потому что она узнала это перышко, слишком часто видела его на плакатах о пропаже. Он снимал и ее. Конечно, он снимал ее. Она ведь была его девушкой, в этом Макс уже не сомневалась. Где-то здесь в куче других обрывков была она, но Прескотт порвал даже эту фотографию. И ему будет жаль. Даже не думая, что делает, Макс быстро собрала уже сложенные кусочки, пряча их в карман, пока Нейтан искал посреди кавардака зажигалку. Наконец зажигалка нашлась, под перевернутой миской для чипсов, и Прескотт снова повернулся к ней, затягиваясь и с наслаждением выдыхая дым. Хорошо, что чипсов в ней не оказалось, тут и без того хватает мусора, – и Макс покосилась на липкую лужицу от пива рядом с ее ногой. Теперь миссия по спасению фотографий была полностью возложена на нее, ведь он не мог курить и работать одновременно. Работать у Прескотта вообще получалось не очень, так что теперь он просто молча пододвигал ей разноцветные кусочки – в основном черно-белые, только кое-где мелькали яркие пятнышки красок – и указывал их место. – И как это вообще происходит? – набралась она смелости, протягивая ему склеенную блондинку, запутавшуюся в шнурах, однако почему-то не очень расстроенную происходящим. – Ну, я не похищаю их и не шантажирую, если ты об этом, – Прескотт, даже не глядя на фотографию, спрятал ее в стопку. – Мы просто развлекаемся, – и он наклонился в сторону, подхватывая вырванный с корнем шнур от софт-бокса, повертел в руках, делая петлю, а затем схватил Макс за руку. – Вот так, – и он затянул узел на ее запястье, плотно, но так, чтобы не передавить. – Что ты… – Макс попыталась отдернуть руку, но он не позволил ей, удерживая в своих ладонях. – Мне нужна вторая, – попросил Нейтан, и Макс, поколебавшись, протянула свою вторую и пока еще свободную руку. Ненадолго. Он не казался странным или чокнутым сейчас, поэтому она и согласилась. Стоило признать, Прескотт умел вязать узлы. Он заплетал какой-то непонятный узор, постоянно обматывая шнур вокруг ее запястий, пока все ее руки до локтей не оказались прижатыми одна к другой. Чувствовать себя обездвиженной и не в состоянии сделать что-то, разве что помахать ему пальцами было странно. Не плохо, просто странно. – Как-то так, – он оценивающе взглянул на свою работу, поправил плетение и кинул ей, поднимаясь с колен: – Не двигайся. А сам принялся копаться в завалинах разбитого и поломанного возле фона. Наконец выудил камеру, пощелкал, убеждаясь, что она все еще работает. – А вот теперь замри и не дыши. – Ты не можешь так просто взять и заснять… – попыталась возразить Макс, но дергаться или вставать не решилась, глядя, как он щелкает, делая одну фотографию за другой. Но снимал он только ее руки, ни разу – лицо. – Только что сделал, – и Прескотт уселся рядом с ней, закуривая новую сигарету. – Не так уж и страшно, да? Ну, она и не думала, что это может быть страшно. Неловко и странно – да. Страшно? Нет. – А у меня появилась еще одна идея, – и он бросил свою камеру на диван и затушил сигарету о деревянную поверхность перевернутого вверх тормашками столика. – И мне она нравится даже больше. Иди сюда, – Нейтан поднял ее на ноги, даже не спрашивая. Ему это удалось совсем легко, потому что со связанными руками Макс не могла сопротивляться, более того, она и не стала бы. Почему-то когда он дотрагивался до нее, случайно или намеренно, она впадала в какой-то ступор. Нейтан довел ее до фона, пинком расшвыривая развернутые софтбоксы и убирая штативы. Жестом приказал не двигаться, а затем вихрем метнулся на кухню, перешагивая через горы мусора, как будто у него на груди не было трех свежих ран и боли он не чувствовал. Наверное, он и не чувствовал ее, будучи в запале. Из кухни он притащил табурет, тот самый, на котором позировал сам в прошлый раз, усадил на него Макс, помогая, потому что она все еще не могла толком ничего сделать, а затем опустился, оказываясь с нею на уровне глаз. Он был так близко, что, чуть наклонившись вперед, она могла бы поцеловать его. Естественно, она бы этого никогда не сделала. Ни за что. – Проси, что хочешь. Все, – Нейтан смотрел на нее с таким жаром, что это ее даже немного пугало. – За одну фотографию. Макс знала это чувство, когда руки сами тянутся к фотоаппарату, чтобы запечатлеть то, что так хочется оставить с собой навсегда. В конце концов, она пришла сюда сама. Никто не заставлял ее. – Око за око, – у Макс внезапно зачесалось плечо, но она не могла бы дотянуться до него, даже если очень захотела. Руки же связаны. – Я сделаю такое фото, какое захочу. И ты не сможешь мне помешать. – Например? – кажется, Прескотт даже не понял всей глубины ее угрозы, потому что он не выглядел впечатлённым. – Да что угодно. Если я скажу тебе улыбаться, ты улыбнешься. Потому что я знаю, что ты не любишь улыбаться. Это будет мое фото, и поэтому я сделаю его таким, каким захочу. Даже смешно, но она, связанная, усаженная на табурет так, что сама бы ни в жизнь оттуда не сползла самостоятельно, почему-то чувствовала себя контролирующей всю ситуацию. Ей даже самой было смешно. И эта внезапно появившаяся наглость пьянила. – Договорились. А раз руки у тебя заняты, закрепим сделку по-другому, – Нейтан поцеловал ее в краешек рта, а затем в другой. Только потом впиваясь в губы так крепко, что на мгновение у Макс даже закружилась голова. Отличный способ скреплять сделки, ничего не скажешь. – Кое-что тебе не понадобится, – он опустился на колени перед ней, принимаясь расшнуровывать кеды, которые она не рискнула снять даже в постели, а вот теперь осталась босой, чувствуя, как его пальцы щекочут, легонько проходясь по ступне вверх к лодыжке. Это была такая невинная ласка, мимолетная и аккуратная, и все же пару ударов сердце пропустило, захлебываясь. Он так и оставил ее сидеть на табурете, со связанными руками, поднятыми перед собой так, чтобы они наполовину закрывали ее лицо, оставляя видными только глаза. Босую и связанную, растрепанную и немного раскрасневшуюся после поцелуя. – Знаешь, а ведь в тебе есть что-то, – его взгляд, спрятанный за объективом, словно скользил по ней, незримо дотрагиваясь до плеч, рук, плотного шнура, змеей обвивавшегося вокруг запястий, ногам, и Макс хотелось закрыть глаза. Вцепиться покрепче в свой табурет, пока она не свалилась оттуда. – Что-то, до чего нельзя дотронуться, что нельзя ощутить, – слова Нейтана убаюкивали ее своей размеренностью, плавностью, – я не мог распознать это с первого взгляда, потому что я, мать его, гребаный мудак, который только и умеет, что причинять боль. И теперь, – размеренные щелк-щелк звучали в унисон сердцу. – Мне кажется, что если я прикоснусь, все сломается. Ты сломаешься.

***

Кажется, он только что признался ей в любви. Макс задержала дыхание, боясь шелохнуться, потому что ее сердце билось слишком громко, и он мог это услышать. И все равно это казалось чем-то совершенно ненастоящим. Такого не могло случиться с Макс Колфилд. С обычной гиковской задроткой, которая и рядом не стояла с Рэйчел, сияющей прекрасной Эмбер, похожей на ангела. Я не сломаюсь, – но слова замерли у нее в горле. Прескотт опустил камеру и смотрел прямо на нее. Никаких масок, притворства и лжи. Яркий свет галогеновых ламп сверху обрушивался на него, превращая в угрюмого демона, растерзанного и потрепанного, со здоровенным фиолетово-красным ушибом на всю щеку, но когда он поднял голову, все изменилось. Он был обычным человеком. Таким же, хрупким и слабым, как и она. Черный и белый цвета поглощали его, делая блеклым и еще более безжизненным, хотя даже это не смогло стереть новое выражение его лица, которого Макс до этого ни разу не видела – надежду. Но если Макс знала, что не сломается, теперь уже нет, то разве она могла сказать то же самое про него?