Monochromacy

Что она могла сказать ему? Что все на свете исчезает, теряется, ломается, приходит в негодность и рассыпается пылью под пальцами? Что даже самые прекрасные воспоминания однажды поблекнут, становясь лишь смутными отражениями тех сильных чувств, которые убивали и возносили до небес? Что даже фотографии однажды исчезнут с лица земли? Конечно, нет. – Ты не можешь сломать то, что тебе не принадлежит, Нейтан, – наконец ей удалось найти что-то такое, что она в самом деле хотела бы сказать. Не банальные утешения или заверения. А… правду? – Да, сломать руку будет куда проще, но не чье-то к тебе отношение. Я имею в виду, мы же не стеклянные, – и Макс пожала плечами, стараясь выглядеть воодушевляюще. Хоть капельку. – Мы не разобьемся. – Я знал, что ты чокнутая, но с каждым разом ты меня удивляешь все больше и больше, – Прескотт отложил в сторону фотоаппарат, глядя на нее своим обычным странным взглядом, к которому она уже начинала привыкать. – Это плохо? – она покосилась на Нейтана, принявшегося разматывать ее запястья, освобождая из плена. – Нет. Это просто ты. Ну да, очень утешительно. Назвать ее чокнутой и добавить, что это нормально. И кто из них двоих был сумасшедшим? Она-то, по крайней мере, не курила травку и не лихачила на дороге. – Ну… по крайней мере, я постараюсь. Серьезно, – добавила Макс, разминая слегка затекшие пальцы и чувствуя его прикосновение на своем локте. Слишком легко, чтобы показаться хоть каким-то ощутимым, но все равно оно прожигало кожу и кость насквозь. И пробирало до самого сердца. Я правда постараюсь. Не сломаться из-за тебя. Хотя ничего не обещаю.

***

Домой в общежитие она вернулась уже наутро. Еще сонная, замлевшая после странного сна и постоянно зевающая. Хотелось просто остановиться где-нибудь на обочине и заснуть за рулем Уорреновской колымаги. На соседнем сидении лежал ее полароид с уже пустой кассетой, выглядывающий из сумки. И десять снимков, ровной стопкой спрятанные в потайном кармашке. Все десять с ним. Она бы с удовольствием сняла еще больше, но, увы, запасная кассета осталась в другой сумке. Хотя даже этих десяти любому хватило бы, чтобы понять. Макс Колфилд явно запала на Прескотта. – И что делать теперь? – Макс вздохнула, щелкая поворотником, и посмотрела в боковое зеркало: никаких машин на утреннем шоссе. – Есть какие-то идеи? Полароид ей явно не смог бы ответить. А больше никого в машине и не было. Они так и не поговорили ни о чем таком с Нейтаном. Опасная тема отношений так и осталась невысказанной. Макс просто уснула за кружкой чая на кухне, положив голову на руки всего на пару секунд, а проснулась уже в здоровенной кровати, рядом с Прескоттом, вернее, рядом с его спиной. Совершенно молчаливой и неподвижной. Сейчас, когда на нем не было майки и из-под одеяла виднелись его лопатки и сгорбленная спина, Макс смогла разглядеть тот самый рисунок, который уже однажды видела, но не обратила внимания. Это была татуировка кита. Здоровенная цветная рыбина, состоящая из тонких линий, свивающихся и перекрещивающихся, расположилась у него на нижних ребрах. Синий, серый и черный, только три цвета, но они делали татуировку объемной и почти живой. При каждом его вздохе рыбина еле заметно шевелила хвостом, собираясь нырнуть куда-то внутрь, поближе к сердцу. И снова киты. Теперь Макс могла понять его очарованность ими. Кит просто был его духовным животным. Киты были большими и опасными, но все же внушали какое-то необъяснимое благоговение. Восхищение. Как и сам Прескотт: они были больше, чем кто-то мог себе представить. Ей так хотелось дотронуться до татуировки, провести по ней рукой, что Макс поймала себя, когда ее пальцы уже практически коснулись его кожи. Она не могла будить его. И во-первых, и во-вторых, и в-последних, ей было страшно. Страшно неловко. Что она скажет ему? Как посмотрит в его глаза? Остановись, Макс! Остановись прежде, чем ты пожалеешь. И она одернула руку. А затем принялась тихонько собираться.

***

И снова занятия, которые решили обойтись без Прескотта. Или Прескотт, которому было на все наплевать. Макс сидела на своем любимом месте, стараясь не выглядеть совсем уже странной, потому что стоило ей бросить взгляд на полароид, устроившийся на столе рядышком, как сердце начинало сбиваться, пропускать удары. И хоть новая заправленная кассета была пуста и нетронута, в мыслях она возвращалась обратно. Кровать, в которую он принес ее, потому что сама она заснула совсем не там, а после ничего не помнила. Теплое одеяло и его спина. И спокойное размеренное дыхание. – Макс? Снова спишь наяву? Это был голос мистера Джефферсона, и Макс встрепенулась, дергаясь излишне шумно, так, что каждому стало бы понятно, что она где-то совсем не здесь. – Простите, мистер Джефферсон. Этого больше не повторится, – виновато пропела она, еле удерживаясь от того, чтобы не закрыть лицо руками и застонать. Это закончится плохо. Она не могла не думать о нем. Она просто не могла остановиться. Все остальное разом стало каким-то блеклым и совершенно неинтересным. Проекты? Экзамен? Все, о чем она могла сейчас думать – это что подумает Нейтан, проснувшись и не увидев ее в кровати. Что она струсила? Сбежала? Это было правдой, Макс попросту удрала оттуда, чувствуя, что задохнётся, если еще хоть секунду пробудет рядом с ним. Не оставив ни записки. Ни вообще ничего. Ну я и дура, – она дотронулась до экрана, и тот засветился ровным мягким светом. Ни одного пропущенного звонка, ни одного сообщения. Как будто Прескотту было совершенно все равно, куда она пропала. Может, так все и было. Макс украдкой посмотрела на Викторию. По непроницаемому лицу той вообще нельзя было ничего понять. Доложили ли ей ее зомби-слуги, что Макс отчаянно рвалась с ней поговорить? В курсе ли она, что Макс отправилась вместо нее в бункер и там зашивала раны Прескотта? Но Виктория смотрела только на Джефферсона, отвлекаясь разве что на заметки в блокноте, касающиеся темы занятия. Как будто всему миру было наплевать, что вчера произошло. – Отлично, из заданий остается ваша подготовка к последней сдаче проектов. Не забудьте, что времени остается все меньше и меньше. И если я не увижу готовые проекты в назначенный срок, то дальше вы будете разговаривать не со мной, а с ректором. По поводу отчисления, – голос Джефферсона Макс могла бы услышать даже, если закрыла бы уши ладонями. Наверное, он еще и смотрел на нее в этот момент, но она вовремя опустила глаза, не желая встречаться взглядом. Ее проект? Ее проект, как и ее мысли был в состоянии полнейшего хаоса. Прозвенел звонок, и все встрепенулись, начиная переговариваться, скрипеть отодвигаемыми стульями, и Макс, все еще уставившись на свой дневник, лежащий на столе, потянулась за сумкой. – Нам нужно поговорить, – над нею нависла тень и послышался знакомый голос. Это была Виктория, сложившая руки на груди и уставившаяся на нее так, будто желала ей провалиться под землю прямо тут же вместе со стулом, на котором Макс сидела. Тяжелый взгляд не предвещал ничего хорошего. Что ж, видимо, о событиях предыдущей ночи ее уже уведомили. Макс обреченно закрыла глаза.

***

Она только успела схватить свою сумку и полароид, как сильной хваткой Чейз потащила ее на глазах у всех изумленных одногруппников куда подальше в коридор, а оттуда в женский туалет. Виктория закрыла за собой дверь, прошлась вдоль кабинок, проверяя, чтобы там никого не было, и только затем повернулась к ней: – Что черт подери вообще случилось? – на ее лице была написана тревога, и голос звучал таким обеспокоенным, что Макс даже отшатнулась. Она была готова ко взбучке, отнюдь не к такому. Встревоженная Виктория? С ее обычно такого невозмутимого лица сползала непроницаемая маска, оставляя только одну панику. – Как ты вообще узнала обо всем? Зачем поехала? Ты вообще тронулась мозгами, да? – вопросы сыпались градом, не давая Макс вставить хоть слово. – Господи, черт подери, – Виктория прижала ладони к вискам, стараясь успокоиться. – Я даже не могла подумать, что так все выйдет. Слышишь меня, Колфилд, посмотри на меня, – и она схватила ее за плечи, нещадно тряся, – смотри, ты ни за что и никогда не должна вообще кому-то об этом говорить. НИКОГДА! – Я не стану! – Макс терпеть не могла, когда до нее дотрагивались. И уж тем более трясли как деревце, – хватит. Я сделала это не для тебя, а для него, так что просто перестань, – ей все же удалось вывернуться из цепкой хватки, и Макс сделала шаг назад, чтобы восстановить равновесие. – Блядь! – Виктория ругнулась, точь-в-точь как обычно делал Прескотт. – Если что-то случится с ним, если кто-то узнает, его снова запрут в психушку. – Что? – Макс даже опешила. Так слухи о психушке были правдой? – В прошлый раз он попал туда из-за Рэйчел. Просидел не больше недели, отец достал его оттуда как ни в чем не бывало, с его-то деньгами и связями. Но если он заметит, что Нейтан ходит весь в порезах, как ты думаешь, что будет дальше? – Они посчитают его суицидником, – прошептала Макс. Вот поэтому он и держался на таком расстоянии ото всех. Поэтому никогда не играл в рэгби, и никто ни разу не видел его на занятиях физкультуры. – Никогда и ни за что. Ты понимаешь меня, Колфилд? – Да. Да, я понимаю, – пальцы Макс неосознанно сжали ремень сумки покрепче. Как будто это было единственное, за что можно она могла ухватиться сейчас. – Виктория? – она не знала, можно ли звать ее Вики, как обычно звал Нейтан, наверное, Чейз разозлится. – Что тебе нужно от меня, Макс? – она впервые назвала ее по имени. – А? – Виктория, наверное, даже не заметила этого, принимаясь снова растирать виски, как будто ее мучила сильная головная боль. – Почему ты ничего не сделала? Почему не отговорила? Ты просто продолжала смотреть и не сделала ничего? – Знаешь что, иди ты нахуй, Колфилд. На все четыре селфи, – лицо Виктории изменилось. Теперь это снова была та самая надменная и суровая Чейз, одним своим взглядом способная загнать в могилу. – Попробуй остановить его в следующий раз, если уже взялась опекать его. Вот тогда и посмотрим. – Так вот почему ты меня терпишь. Что ж, это было вполне очевидно. Такие, как Виктория, никогда не смогли бы сосуществовать с такими, как Макс. Разве что ради выгоды. – Я стану терпеть тебя или кого угодно, даже эту бестолковую Марш, если это сделает его более счастливым, – вот теперь Виктория не лгала и ее затравленный взгляд подтверждал это. – Но это… это не делает его счастливым. Ты замалчиваешь проблемы. Он делает то же самое. Вы просто продолжаете оставаться… – у Макс не было подходящих слов. И правда, какими? Беспомощными? Нет, Виктория и Нейтан одинаково легко могли загрызть любого осмелившегося подойти к ним не с той стороны. Безынициативными? Покорными? – Да до тебя не доходит, а, Колфилд? Мы просто продолжаем держаться. Изо всех сил. Не переоценивай свои силы. Только сделаешь хуже, – Виктория скривилась. – Себе. – Я знаю, – наверное, она приняла это уже давным-давно, а теперь просто подтвердила. Так они и стояли, уставившись друг на друга, пока дверь не хлопнула, впуская в туалет какую-то незнакомую девушку. – Черт, – ругнулась Виктория, очнувшись. – Никогда и никому, – бросила она напоследок, выходя.

***

Итак, что теперь? Макс откинулась на стуле, еще раз оглядывая лежащие перед ней фотографии. Два десятка фотографий, блестящих глянцевых квадратиков, окрашенных в серые тона. И везде на них Прескотт. Нейтан. Его звали Нейтан, и она не собиралась отказывать себе в праве называть его по имени. Хотя бы потому, что так не делал почти никто. Наверное, любой из снимков подошел бы для проекта. Макс еще раз пробежалась по ним самыми кончиками пальцев. Но ведь дело было не в фотографиях. Теперь нет. Фотографии были всего лишь запечатленными моментами в прошлом, прекрасными и незабываемыми: берег океана, киты, спящий Прескотт с удивительно спокойным лицом, почти даже счастливым. Но ей были нужны не воспоминания. Она хотела куда больше.

***

До маяка она добралась в рекордное для себя время. Как будто ее что-то гнало. Ноги сами несли вперед, перешагивая через поваленные деревья. И только оказавшись на самом краю обрыва Макс смогла вздохнуть в первый раз. Она вспотела и устала, ноющие ноги так и просили упасть прямо тут, не доходя до скамейки, но Макс все же дотащилась до нее, хлопаясь на сидение с обессиленным стоном. И снова перед нею был океан. Так высоко, как будто она была птицей, способной летать. Он простирался до самого горизонта, неподвижной зеркальной гладью, слепящей глаза. Заходящее солнце делало воду оранжевой, теплой и живой. Что ж, возможно она и находилась в состоянии полной жопы, но сейчас это было, в общем-то, не так и важно. По крайней мере, не тогда, когда сверху на нее обрушивался водопад солнечного света, раскрашивая мир яркими красками, наполняя легкие прохладным воздухом, насыщенным запахом соли. Океан. Теперь она поняла, почему Прескотта так тянуло туда. Океан был бесконечным. Тихим и спокойным. Он заполнял все пространство с его разломами и острыми зубцами подводных скал, сглаживая и выравнивая. А еще он был пристанищем для громадных рыбин, которые и не были рыбинами на самом деле. Здоровенные и неповоротливые, там они были свободны. Как и Прескотт. Макс забралась с ногами на скамейку и вытащила телефон из кармана куртки. Тишина в эфире. Что ж, может именно ей и следовало ее нарушить? М: Ты где? Ответ пришел практически сразу, как будто его ждали. Очень ждали. П: Убираю. Никогда не думал, что этот гребаный бункер такой большой. Макс засмеялась. О да, наверняка он никогда не марал свои руки уборкой, заставляя кого угодно делать это вместо него. П: А ты? Такие осторожные слова. Как будто они оба делали вид, что вчера не произошло ничего из ряда вон выходящего. Просто то, что должно было случиться. М: Я на маяке. – напечатала она. – И тут так клево. Что ж, она тоже балансировала на тонкой нитке над пропастью. Особенно после утреннего побега, когда не смогла посмотреть ему в глаза. П: Ясно. И он отключился, выйдя из сети. Черт бы тебя побрал, Нейтан, – ей даже захотелось обидеться. Как будто ему было все равно. Хотя в случае с Прескоттом все свои предположения можно было собрать вместе и выбросить на дно океана: он поступал так, как хотел. Ну, зато у нее была ее старая верная камера и целая кассета нетронутых снимков. И офигенный закат, который ни за что не хотелось упустить.

***

Она как раз пыталась подняться из положения ничком, когда услышала позади себя шаги. Макс отлипла от песка, чувствуя, как камни впиваются в колени, и принялась подниматься, правда не очень грациозно, ведь в руках был полароид, который она не могла отпустить. – Каждый раз, когда я думаю, что ты не можешь отколоть что-то еще более странное, вот оно, – Прескотт иронично изогнул бровь, глядя на ее выпяченный зад и покрасневшее от смущения лицо. – Я… Ты… – Макс еще больше покраснела, чувствуя, что сейчас взорвется от жара. Господи, ну и ужасно же она сейчас выглядела. – Ты вообще что тут делаешь? – Решил отвлечься от уборки и составить тебе компанию, – Прескотт подошел к скамейке и уселся, принимаясь хлопать по карманам в поисках вечных сигарет. – Ненавижу уборку. – Ну да, ломать не строить, – тихо съязвила Макс, принимая нормальную позу и пытаясь отдышаться. Если бы не подколки, о чем вообще она смогла с ним поговорить? Вчера в бункере она чувствовала себя так странно, что сегодня это казалось почти сном. Нереальным сном. Она вообще поцеловала Нейтана? Серьезно? Может, это только приснилось. – И что ты делаешь? – он пропустил ее слова мимо ушей и с интересом посмотрел на нее. – Собралась спрыгнуть вниз и просчитываешь, через сколько метров сломаешь себе шею? – Да, именно этим и занимаюсь, – Макс поднялась на ноги, стряхивая с колен прилипший к джинсам песок. – Мы, гики, вообще очень странные, если не заметил. – О да, поверь, заметил, – на лице Прескотта расплывалась улыбка, сдержанная и чуть потрескавшаяся, но все же улыбка. Настоящая. Он закурил, все еще глядя на Макс, а та смотрела на него, стоя на краю обрыва и боясь сделать шаг. Шаг назад – и она полетит в пропасть и там переломает себе кости. Шаг вперед – и случится что-то непоправимое. – Мы приезжали сюда раньше. Когда я был ребенком, – он повернул голову, разглядывая старый маяк. – Ты знала, что здесь все принадлежит Прескоттам? – Было бы сложно не заметить здоровенную блестящую табличку над входом, – она посмотрела на него, а потом на свои ноги. Краешек кроссовки уже поднялся вверх, собираясь сдвинуть всю ногу с места. Только в какую сторону? – Ну да, – Нейтан выдохнул дым, задирая голову все выше, чтобы разглядеть тонкий шпиль, на котором располагался фонарь, сейчас погасший. Его включат позже, когда солнце спрячется под водой, оставляя только кровавый след на ней, а на небе появятся звезды. – Я всегда думал: он притягивает к себе, – его сигарета тлела в пальцах, а он все никак не мог оторвать взгляда от маяка. – Свет. Такой сильный, что он способен пробить бурю и ураганы. Только вот до сих пор не могу понять, это маяк, который спасает заблудшие души, или фонарь, сжигающий дотла гребаных безмозглых бабочек, летящих на свет? А кем была она? Хватило бы ей света, чтобы он смог вынырнуть из темноты, но уберечь его от гибели? Носок кроссовки дрогнул и двинулся на пару сантиметров. Вперед. Этого было достаточно. Макс выдохнула и сделала шаг. Затем другой, чувствуя, что ноги не подгибаются, не примерзают к земле, стараясь удержать ее от необдуманного поступка. А затем села рядом с Нейтаном на скамейку, близко, но все же не слишком, чтобы сохранить остатки самообладания. – И то и то, я думаю, – она тоже задрала голову, глядя на маяк. Старый и потемневший от дождей и времени, он все еще был впечатляющим. Маяки не обязательно должны быть блестящими и новенькими. Они должны просто спасать. – Все зависит от того, зачем он тебе. – Ага, – согласился с нею Прескотт и, все еще не отрывая взгляда от маяка, опустился назад, устраивая свою голову у нее на плече. Макс осеклась, чувствуя, как слова, которые она собралась сказать, застряли где-то в горле. Ему снова удалось ее смутить. – Как ты думаешь, а киты видят свет маяка? – спросила она тихо. – Узнаем весной, – он шевельнулся, пожимая плечами. – Когда они вернутся.