Monochromacy

Чтобы зашить один порез, приходилось по несколько раз промокать его салфеткой. Один раз вымоченной в спирте, чтобы продезинфицировать рану. Но даже простые прикосновения отзывались нестерпимой болью, это читалось на его лице. Онемевшими пальцами Макс пропарывала кожу, собирая вместе разрезанные края. Кровь выступала на ране, оставаясь на пальцах и мешая ее работе. И это было ужасно. Когда она справилась с первым порезом, чувствуя, что ноги ее подводят и ей лучше передохнуть, Прескотт, все еще держащийся за стол, чтобы не упасть, впервые за последние десять минут разлепил губы, оглядывая аккуратно зашитую полоску: – Неплохо для задротки. Записалась на курсы по кройке и шитью? Это был его способ справиться с болью, потому что остальные уже не помогали. Алкоголь глушил ее, но не мог устранить полностью. А прокушенная губа говорила сама за себя. – Тебе налить? – он показал на бутылку с виски, потом, не дожидаясь ее ответа, плюхнул себе полстакана и принялся, морщась, пить большими глотками. – Нет, спасибо, – слабо пробормотала Макс, все еще глядя на свои окровавленные пальцы, которые минуту назад держали иглу. Она могла всего лишь зашить рану, но не заставить исчезнуть боль. А боли там было слишком много для одного человека. – А я вот выпью. Мне не помешает, – Прескотт шмыгнул носом, делая еще один глоток. – Давай быстрее, пока я еще могу стоять. Блядь, голова кружится. Пришлось уступить ему свой стул, единственный уцелевший на кухне после этой бури. Макс еще раз посмотрела на свои руки. Засохшие корки крови, чужой крови, сыпались на пол каждый раз, когда она пыталась стереть их. Но чтобы отмыть их дочиста, понадобится много воды. И времени. Она снова взяла иглу, втягивая новую нитку, и посмотрела на Нейтана. Синяк под глазом был явно получен не в ответ от торшера, решившего отомстить за вспышку ярости. Это сделал человек. Кто мог сделать это? – Так, ладно, держись, – и Макс встала на колени рядом с ним, сжимая пальцами второй порез так, чтобы соединились оба края. Заполненные кровавыми сгустками, скользкие и блестящие, они казались такими глубокими, что еще немного и наверняка бы дошло до ребер. – Заканчивай нести хуйню и шей, – Прескотт специально отвернулся в другую сторону, чтобы она не могла видеть его, но по дрожащему подбородку было видно, насколько ему больно. – Зачем ты делаешь это? – не выдержала Макс. От напряжения она вся вспотела, и по лбу тек пот, а в глаза лезла челка. Да еще и скользкая игла грозилась каждую секунду сбежать из ее корявых пальцев и покатиться по грязному полу. – Слушай, если ты собралась читать мне лекции, то сделай милость, свали отсюда. А я переживу. Зашьет сама, когда явится, – в его голосе снова появились уже знакомые ноты абсолютного холода и равнодушия. Как будто они были вообще незнакомы. Или давние враги. Пришлось прикусить губу, сдерживая желание выругаться, и продолжить дальше молча. Стоять в такой позе, чувствуя под коленями впивающиеся в кожу остатки чего-то сломанного, было почти невозможно. Шею от постоянного наклона вправо ломало, а рука на весу затекла. И все же по-другому зашить это она бы не смогла. Пришлось терпеть. – Почему вообще эта сучка не пришла? – наверное, он тоже хотел отделаться от липкого молчания, зависшего над ними. – Она отключила телефон. Блядь, я же говорил не отключать его сегодня. – Значит, ты знал, что так получится, – ответила Макс за него. – И часто такое происходит? Пытаться надавить на жалость и начать выпытывать, как и зачем он это сделал? Тогда Прескотт выставил бы ее в два счета за дверь и возможно из своей жизни. Он не принимал помощи. И она это уже усвоила. Но это не значило, что она не попытается сделать это молча. Поэтому оставалось только поддерживать эту странную беседу, отвлекая от острой боли, когда игла раз за разом смыкала разрезанные ткани. – А тебе дело? – он поморщился, когда она затянула последний узел, закрывая рану. – Как видишь, есть. – Ну да, блядская святая Макс Колфилд решила помочь гребаному уроду и мудаку, да еще запросто так, – съязвил Нейтан и протянул ей взятые из аптечки ножницы. Ох надо же, неужели он думал, что она примется откусывать нитку зубами? Какое благородство. Ты чертов псих, Прескотт, но я не настолько хреновый человек, чтобы пройти мимо… Просто ты мне дорог… Пошел бы ты к черту… – Обращайся в любое время, – просто сказала Макс, опуская руку с зажатой в пальцах иглой. Ее саму уже трясло от боли в пояснице и ноющем плече, поэтому чтобы поменять позу, пришлось схватиться за его колено. О черт, хреново это выглядит со стороны. И правда, выглядело настолько хреново, что Прескотт даже повернулся к ней, глядя так, будто она попыталась облапать его при всех. – Ну прости, – Макс убрала руку, оседая назад, чувствуя, что сама вот-вот свалится в обморок от онемения. Стакан виски не помешал бы, ей богу, и когда она закончит с этим, то обязательно напьется. – Сама соскользнула. Он ничего не ответил, но выражение его глаз изменилось. Самую малость, но Макс успела это заметить прежде, чем он отвернулся. Или ей показалось, или это был крохотный отблеск смешинки. Потребовалось еще минут пять, чтобы восстановить кровообращение в руке, и на два пальца вискаря, чтобы влить это все в Прескотта, потому что лучше ему не становилось. Третий порез она зашивала быстро как могла, стараясь стягивать швы максимально аккуратно и бережно, чтобы ему не было так больно. – Я не смог остановиться, – внезапно сказал Нейтан, когда она уже дошивала последний стежок. Все ее внимание было поглощено раной и попыткой не отвлекаться на ноющую ломоту в шее, поэтому сначала до нее даже не дошло. – Я просто не смог. Понимаешь? – алкоголь добрался до его мозгов, и речь стала более медленной, но вместе с тем четкой, как будто ему было важно сказать все. Он так хотел казаться собранным и трезвым, еле удерживаясь на этом дурацком стуле, прикончив почти треть бутылки. – Просто не смог. – Не смог остановиться? – Макс так и замерла с иглой наперевес. Сейчас, когда он был буквально в нескольких сантиметрах от него, удерживаемый тонкой окровавленной ниткой как шарик, который внезапно решил, что больше не хочет летать, она чувствовала себя так, будто забралась ему под кожу. Наверное, это так и было. – А что еще, по-твоему? Взять и перерезать себе вены? Повеситься? Я, блять, не суицидник! – его лицо скривилось, и Прескотт схватил ее за руку, крепко сдавливая запястье. – Как ты могла подумать такое? – Ты делаешь мне больно, – сказала Макс, и он тут же отпустил, даже как-то слишком быстро для человека с заторможенными алкоголем рефлексами. Значит, сейчас он не хотел причинять ей боль. Что ж, это радовало. Потому что чего ожидать от пьяного Прескотта она и не знала. Ну кроме погрома, попытки удавить или странных поцелуев. Все было закончено. На его ребрах красовались три новых красных шрама, которые, Макс очень надеялась, заживут, не оставляя грубого уродливого бугра. За эти – сколько там прошло? – минут она почувствовала себя такой разбитой, как будто пробежала дистанцию, соревнуясь с крокодилами. – Повернись сюда, – попросила Макс, смачивая чистый бинт раствором спирта, и крепко обхватила пальцами его лицо. – Будет больно, – она честно призналась, потому что ссадина на скуле была не просто большой, а впечатляющей, с порванной кожей и наливающимся ушибом. – Поэтому лучше закрой глаза. Хорошо? Нейтан? Тот нехотя все же повиновался, демонстративно закрывая глаза. Вел себя он сейчас как придурок. Детсадовского уровня. Нужно было срочно чем-то его отвлечь, придумать хоть что-то, что могло бы заставить его не думать о боли. – Слушай меня внимательно, потому что я вроде как не собираюсь это повторять, – ее дрожащая рука зависла над его лицом, но сделать последнее движение Макс не могла. Еще нет. – Я ничего не думаю о тебе. Я не думаю, что ты суицидник. Или что ты додумаешься до такого бреда, как покончить с собой. Ты же, черт подери, Прескотт. И я не собираюсь осуждать тебя, потому что это не мое дело. Я просто пришла… помочь, – и это было чистой правдой. – Прости меня, – и она с силой придавила влажный бинт к его щеке. Это было адски больно. Опешивший на пару секунд Прескотт постарался вырваться, но не смог, потому что она вцепилась в него намертво, отсчитывая проклятые секунды, тянущиеся бесконечно. – Прости, прости, прости, – шептала она ему на ухо, зная, как сильно он ненавидит это слово, но не могла по-другому. – Все хорошо. Все будет хорошо, – и отняла окровавленный бинт от его лица. Ушиб был на всю щеку, и та даже слегка распухла, а покрасневшие царапины, в которые попал спирт, воспалились. Непонятно, как он вообще смог выдержать это. – Она говорила так же, – разлепил пересохшие губы Прескотт, пытаясь выговорить это четко, но глаза все еще оставались зажмуренными, как будто он боялся их открывать. – И я ей верил.

***

Он имел в виду Рэйчел? Ведь так, он говорил о ней. О ком еще. Виктория сказала, он любил ее. А теперь она заменяла ее ему. Отлично. Просто зашибись. Она отвела его в спальню и оставила там, укрыв одеялом. Прескотт и спиртное, очевидно, плохо сочетались, потому что у него даже не было сил ругаться или настаивать, и он тут же уснул. Макс постояла еще минут пять, удостоверившись, что он не станет метаться, потому что раны бы снова открылись, а затем вышла, тихонько прикрыв за собой дверь. Она застыла там, все еще не в силах отпустить ручку двери, прислонившись затылком к дереву, и уставившись перед собой. Перевернутая вверх дном Проявочная была точным отражением того, что происходило внутри нее. Опустошенная и разбитая. Ей хотелось сесть на пол и зареветь как в детстве, во весь голос. Она была не больше, чем заменой.

***

Пока он спал, Макс более-менее разгребла кухню, чтобы было где посидеть, и просто напилась. Она знала, что приехала на машине Уоррена, и тот будет беспокоиться. Но чувство гадкой раздирающей обиды было сильнее. А вискаря в бутылке оказалось достаточно. После третьего глотка хотелось закричать от бессилия сделать что-то. После восьмого свернуться калачиком и притвориться, будто все равно. Черт! – ее трясло от невыплаканных слез, а на столе лежал ее фотоаппарат. Любимый старенький полароид, переживший столько всего. И хотелось зашвырнуть его прямо в стену, глядя, как он разваливается по кусочкам прямо перед нею. Наверное, она просто была пьяна. Хорошее оправдание для разбитого сердца.

***

Такой он и застал ее. Сидящей на полу в обнимку с полароидом и бутылкой. – Больше не нашла места, где спать? – наверное, ему полегчало, потому что говорил он куда внятнее, да и прежняя ядовитость вернулась. – Нет, – Макс пожала плечами, глядя на него снизу вверх. Заклеенные пластырями новые ранки делали его похожим на подстреленного героя какого-то фильма. Исполосовавший себя, чтобы избавиться от другой боли, Прескотт. А у нее так бы не вышло. В конце концов, она оказалась трусихой, отрицавшей то, что должна была понять куда раньше. – Это же не мой дом. Я здесь чужая. Он посмотрел на нее еще раз, уже более пристально, а затем медленно наклонился, отбирая бутылку. Там все еще оставалось достаточно виски, но ей хватило. – Ты что, пьяна, Колфилд? – Уже нет, – Макс посмотрела на свой полароид, который сжимала в руках, боясь выпустить. – Была. Пару часов тому. – Ясно, – и Прескотт поставил бутылку на стол, – видишь ли, я не могу помочь тебе подняться, так что отрывай свою задницу от пола и марш отсюда. В кровать. – Я как-то не хочу спать, прости, – Макс пожала плечами, думая, что с нее хватило. Прескотта, его чертового мира, заполненного болью и нелогичностью поступков. Она попыталась заглянуть в него одним глазком, ради любопытства, ради красивых фотографий, а в конце концов потерялась в нем. Отравилась монохромностью его поступков – черное и белое, и теперь ей хотелось тошнить. – Тогда и не будем. Мы поговорим.

***

Это не было похоже на крышу. Вместо звезд был глухой бетонный потолок, погребенный под толщью земли. Вместо свежего морского ветра – затхлость и запах пыли. Вместо крыши машины – здоровенная кровать, и все равно Макс захотелось отползти к самому краю, а еще лучше провалиться сквозь нее, куда-нибудь поглубже. Но одеяло было одно. И ей некуда было сбежать. – Это началось после ее смерти, – Прескотт, не глядя на нее, как будто ему было все равно, с кем говорить – с Макс или с самим собой, принялся рыться в ящиках. – Я не мог ничего с собой поделать. Я хотел… я не мог… – он пытался подобрать верное слово, – контролировать это. Мне хотелось уничтожить все, что попадется под руку. Представляешь? Все. Он вытащил какую-то помятую майку и принялся надевать ее, морщась от боли. – Иногда помогало. А потом перестало. И тогда я нашел другой способ. – Резать себя? – Ага, – он кивнул, присаживаясь на кровать со своей стороны. Казалось, он говорит о совершенно обыденных вещах вроде пирсинга или татуировки, а не о тридцати с чем-то порезах длиной с палец. – А Виктория зашивала тебя. Каждый раз она штопала твои раны и ничего не говорила? – поверить в такое было сложно. А может, Макс просто не хотелось. Как Виктория могла закрывать глаза на то, что он делал? – Это мое дело, а не ее, – он сидел рядом с нею, под одним одеялом, снова, но смотрел вперед, не желая встречаться с Макс взглядом. – Но да, она пыталась. Все пытались. Ну да, скорее всего, они пытались, но как можно помочь человеку, который сам не хочет этого? Он отрицал любую помощь, делал так, чтобы его ненавидели или презирали, но не мог допустить того, чтобы кто-то увидел его слабым. – А ссадина? На щеке, – и Макс машинально дотронулась до своей щеки, – не говори, что споткнулся или ударился о дверь. – А это семейные проблемы. Ничего особенного, – и Прескотт запустил руку в волосы, принимаясь машинально взъерошивать их. – Поверить не могу, что она послала тебя сюда. Блядь, серьезно, как она могла? Наверное, в другой момент Макс соврала бы, придумала что-то, но сейчас ей было почти все равно. – А она и не посылала. Виктория не просила меня, и никто не просил. Я сама пришла. – Что?! – Прескотт развернулся к ней всем телом. Выглядел он так, будто его по голове камнем стукнули. – Сюрприз, Нейтан, – она развела руками. За последнюю неделю она так часто вела себя как идиотка, выглядела как идиотка, говорила идиотские вещи, что сейчас это должно было дойти до последней точки. И плевать. – Ты мне не безразличен. Забавно, но когда она все же сказала это, стало намного легче. Как будто с души свалился неподъемный камень. А еще это было так круто – смотреть на остолбеневшего Прескотта, замершего с открытым ртом.

***

– Ну и что теперь? Начнешь крушить еще что-нибудь? – ее несло, до такой степени хотелось высказать все наболевшее, что она уже не смогла бы заткнуться. За свою жизнь она ни разу не прыгала с парашюта или ныряла с аквалангом, но это самое чувство - когда находишься на волоске от смерти, не давало ей замолчать. – Чтобы полегчало? Вот что ты делаешь: ты ломаешь все кругом себя, чтобы отгородиться. Ты разбиваешь дружбу и выстраиваешь частокол из ее осколков, потому что за ним можно спрятаться. Единственный человек, которому ты мог позволить увидеть это, – и она указала на его грудь, там, где под майкой скрывались тридцать ровных порезов. Теперь тридцать три. – Это Вики. И ты все еще зовешь ее сучкой. Потому что она помогает тебе, несмотря на твой характер. Наверное, она попала в цель, задела за живое, потому что лицо его скривилось, и множество эмоций пробегали по нему, сменяя друг друга. Шок, злость, боль, даже ненависть. Ну что ж, у нее было точно такое же право причинять боль, и поэтому Макс продолжала, даже не собираясь останавливаться. Она только начала. – Знаешь? Можешь звать меня улиткой. Трусихой, да зови меня как хочешь. Но это не изменит того факта, что ты трусливее меня. По крайней мере, я была честной с тобой. Надо же, какой сюрприз, Нейтан, что мне не все равно, что будет с тобой. Поэтому я пришла сюда. Никто не звал меня, я пришла потому, что захотела. И знаешь что еще? – Макс остановилась, чтобы перевести дыхание, но на самом деле ей просто хотелось выделить последние слова. Так, чтобы до него наконец дошло. – Смирись с этим! Ну да, она никогда не стала бы Рэйчел. Она даже не знала ее. И совершенно не собиралась становиться заменой. Она была хипстершей, задроткой, а еще увлекалась фотографией. И ее звали Макс Колфилд. А потом он потянулся к ней, со все еще неописуемым выражением лица, и поцеловал.