Monochromacy

Когда у Макс в детстве спрашивали, чего бы она хотела больше всего на свете, она неизменно отвечала: – Хочу, чтобы вещи оживали. В том, что кусок пластика или вырезанная из дерева статуэтка, или даже самый обычный камешек, поднятый с земли, обретали способность быть чем-то чуть более, чем неживым предметом, была какая-то магия. Но вся фишка была в том, что любая магия – это всего лишь способность верить в нее. Поэтому фотографии улавливали саму суть, оставаясь не просто красками на глянцевом картоне, а кусочками воспоминаний. Как песок в бутылке, собранный на море и выставленный на полку, все еще хранит отпечаток теплого солнца и вкус ледяных кристалликов мятного мороженого на губах. А казалось бы, простой песок. Но закупоренный в прозрачном стекле, он приобретал своеобразное бессмертие. Многозначность. Теперь каждая песчинка составляла что-то большее, что-то личное, что-то прекрасное. То же случилось и с гитарой. С того самого мгновения, как Макс провела по струнам, она уже знала, что она сможет. Сможет оживить ее. Сможет заставить сделать что-то невероятно чудесное.

***

Поэтому она уселась на пол и обхватила гриф. Ей даже не пришлось настраивать струны, потому что они звучали просто отлично. Еще бы, Прескотты никогда не позволяли себе плохих вещей. Ну ладно, я смогу, – вдохнула Макс, вспоминая наспех нацарапанные ноты в дневнике. Она никогда не записывала музыку специально. Да она даже толком играть не умела, научившись благодаря видео-урокам Ютуба, а нотную грамоту осваивала долго и то, базовые знания, ничего больше. Хотя музыка уже была где-то внутри нее, и нужно было совсем немного, чтобы выплеснуть это наружу. Например, черно-белая новенькая гитара, которую Нейтан купил специально для нее. Он купил ее для тебя, – струны сами отзывались, стоило ей провести пальцем. – Он принес нас сюда, чтобы ты раскрасила этот полумрак собой. Чтобы монохром наконец стал чем-то большим. Макс играла и играла, в какой-то момент забывшись и начав тихонько подпевать себе под нос, постукивать костяшками пальцев в такт, отдавшись импровизации, самому тону, теплому и светлому. Как будто она была не где-то глубоко под землей, да еще под пристальным взглядом Прескотта, а на берегу океана. Музыка лилась из-под струн, затапливая крохотную кухоньку бункера и превращая ее в совершенно другое место. Холодный неудобный пол, небольшой сквозняк, пробегающий по пояснице, все это стало таким неважным. Все, что могла видеть Макс, это только вибрирующие струны, тонкие и размытые сейчас, от постоянно движущихся пальцев, и взгляд Нейтана, который тот не отводил от нее с самого начала. Он смотрел на нее, не узнавая. Как будто боялся, что она сейчас остановится и оставит его наедине с тишиной или еще хуже: исчезнет, растворившись. И поэтому она продолжала играть, когда куплеты и припевы потеряли свое значение, превращаясь в одну бесконечную мелодию, с каждым звуком менявшуюся, от чего-то сокровенного и очень темного, к легким и даже немного бравурным переборам. Пальцы немели, становясь все более тяжелыми, рука неповоротливой, но Макс уже даже не хмурилась, промахиваясь между нот. Просто нот не существовало, и мелодия напоминала ее саму, со всеми недостатками, чуть соскальзывающим ритмом, легкой надрывностью и при этом всем – искренностью. А на лице Прескотта эмоции сменяли одна другую с бешеной скоростью. Он был словно зеркало, впитывающее музыку и неспособное сопротивляться ее влиянию. Немного грусти в глазах, надежды и капельки горечи, и все же он улыбался. Его улыбка, такая странная, такая необычная на всегда таком неподвижном лице, корчилась, изгибалась в уголках губ, танцевала на кромке поблескивающих белых зубов. Макс не знала, рассмеется он сейчас или заплачет, но не могла остановиться, чувствуя, что ее уносит вместе с гитарой, за которую она цеплялась как за единственный якорь, в бурный шквал эмоций. Она не могла сделать ничего, ни утешить его, ни уязвить. Музыка делала это за нее. Сейчас, даже когда он сидел выше нее, застыв на своем табурете, а она была на холодном полу, Макс все равно чувствовала, что они равны. Открыты друг для друга и обнажены, слишком уязвимы. Смотри на меня, я Колфилд, и я пришла, потому что я всегда ловлю заблудившихся мальчиков. Чтобы вернуть их домой, – было вместо слов, но говорить их вслух и не стоило. Музыка делала все за нее. Последние аккорды дались ей с трудом, потому что она все еще не знала, каким будет конец у этой песни без слов, без названия, и, когда пальцы в последний раз пробежались сверху вниз, неоконченная мелодия зависла в воздухе немым вопросом, а струны потихоньку успокаивались, переставая дрожать. – Ого, – нарушил тишину Прескотт. – Это так… – он пытался подобрать верное слово, хоть какое-то, но Макс видела, как сложно это ему дается. Он выглядел таким потерянным сейчас. Огорошенным и сбитым с толку. И еще более уязвимым. – Да, – Макс не нужен был ответ, она и так все отлично понимала. Некоторые вещи не требуют ответа. К некоторым людям не добавляют инструкцию по наилучшему пользованию, но это никогда не мешает общаться с ними, говорить или даже влюбляться: – Как-то так, – улыбнулась она краешком губ. – Когда она говорила мне, что ты вроде как умеешь играть, я не думал… представить даже, – Прескотт даже подался вперед, завороженно глядя на нее так, будто видел впервые. Еще немного – и он свалится со своего стула, даже не заметив. – Как мало она сказала. Это твое? – М-м-м? – Макс даже не сразу поняла. – А, да, правда, незаконченное. Я до сих пор не знаю, хочу ли я придумывать конец. Концы для лузеров, – неуклюже засмеялась она. – Никогда не любила их. – Это клево. Я уже привык к тому, что ты так носишься со своими фотками, будто они самое ценное в твоей жизни. Приятно осознавать, что есть еще время на другое, – его взгляд был таким многозначительным и все же понятным, что Макс даже обиделась. Ничего подобного! – хотелось ей возразить. Ни разу я не ношусь с ними, хотя ладно, ношусь. Фотографии стали ее увлечением, ее личным миром, в котором можно было спрятаться от любых проблем. Даже музыка не была настолько любимой. Может, стоило почаще выглядывать оттуда? Столько разных вещей, людей, хобби ждали ее. – Вот теперь я чувствую себя неловко, – призналась Макс. – Не могу ничего отрицать. – Ладно, – Прескотт замахал рукой, показывая, что эту скользкую тему они проехали, – а название-то у нее есть? У каждой песни оно должно быть, – он все еще отходил от состояния катарсиса, поэтому даже двигался медленно, и Макс была уверена, что если она сейчас проведет открытой ладонью над его рукой, то почувствует дыбом вставшие волоски. Забавно, она и в самом деле хотела бы это сделать. Но ей следовало думать о другом. О чем он там ее спросил? Название, да. – Да, есть, – вот тут она была уверена, на все триста процентов чувствуя правильность своего внезапного вдохновения. – На самом деле она называется Монохром. Возможно, именно поэтому у песни не было конца. Ничего еще не закончилось. Она была совсем сырой и недоработанной, наполненной белым и черным, как и гитара, которая сейчас находилась в руках Макс. Как и многочисленные фотографии, на которых был только один-единственный Нейтан Прескотт во всем своем воплощении: монохромный, колеблющийся где-то между светлым и темным, наполненный одними лишь оттенками серого. Песня имени Прескотта, это ты хотела сказать, Макс? Тебе следовало так и назвать ее. Его песня, ха-ха. Как смешно. – Мне нравится, – Нейтан подобрал ноги, усаживаясь на стуле как птица на жердочке, и его тощие ноги с острыми коленками так забавно торчали, что Макс не выдержала и прыснула от смеха. – Что смешного я сказал? – Ничего, – она покачала головой, задумчиво проводя пальцами по струнам. Настроение требовало играть и играть, пока она не сотрет подушечки пальцев в кровь, пока не уйдет наваждение. – Можешь сыграть еще? – он потянулся, даже не меняя своего положения, и щелкнул выключателем, погружая кухню в теплый полумрак с одним единственным источником света в виде красной лампы на столе. – Что хочешь. Заново или что-то другое, мне все равно, – Нейтан похлопал себя по карманам и вытащил оттуда свои сигареты. – Просто играй. Сигаретный дым поднимался вверх тонкой струйкой, размываясь в воздухе. Он смешивался с чуть затхлым мертвым воздухом бункера, и Макс вдруг внезапно поняла, что именно с ним теперь будет ассоциироваться у нее Нейтан. Не кит, вытатуированный у него на коже, под лопаткой, и даже не черно-белые размытые глянцевые фотографии. Нет. Прескотт был у нее в горле, когда она вдыхала. Чуть горьковатый, наполненный безжизненностью привкус от его поцелуев во рту. И она больше не задыхалась. Наконец она привыкла.

***

А затем музыки стало мало. Все, что она играла, казалось таким крошечным и никчемным, как будто ее и Нейтана разделяли не пару шагов, а как минимум пара тысяч звездных парсеков. Наполненных острой и холодной темнотой. И Макс не могла бы дотянуться, не могла даже издать звук, потому что даже горло ее было забито тоскливыми нотами одиночества. Сейчас, уже и не чувствуя свои замлевшие от долгого сидения ноги или обезумевшие пальцы, дергающие за струны, она могла понять смысл бесконечности момента. Он не был чем-то сногсшибательным или замечательным, как ей рассказывал Уоррен. Этот момент был ужасным. Она хотела остановиться. Она не могла. Пальцы как заведенные продолжали выжимать из струн звуки, но затем что-то звякнуло, слишком громко для обычной ноты, и Макс остановилась, с удивлением глядя на свои пальцы. Струна лопнула и порезала ладонь, и теперь на месте пореза выступила кровь. А на место ее невысказанных слов в песне пришла тишина. Я порезалась, – она смотрела на свою ладонь, не в силах пошевелиться, хотя ей нужно было встать и сунуть руку под воду как минимум. – Надо же, впервые порезалась. – Все в порядке? – Нейтан даже перестал курить, наклоняясь к ней. – Что такое? – Я порезалась, – она снова с удивлением посмотрела на свою руку. – Воу. – Что блядь такого "воу" в этом? Немедленно положи гитару и иди промой руку, – он отодвинул в сторону пепельницу, полную окурков, освобождая свободное место на столе для аптечки. Что-что, а вот аптечка у него всегда была под рукой. – Ты могла бы просто остановиться, знаешь ли, – и Прескотт сам поднялся со стула, подошел к ней, поднял и потащил к крану с водой. Он держал ее ладонь под водой, аккуратно промывая совсем крохотный и даже не больной порез. Просто глубокая царапина, такая заживет сама, можно даже пластырем не залепливать. Но он продолжал промывать ее так, как будто от этого зависела вся жизнь Макс – осторожно, тщательно. – А что, если я не захотела? Что, если я не хочу останавливаться? – Макс подняла голову, сцепливаясь с ним взглядом. Намертво. – Что если… Он не дал ей договорить. Вместо этого Прескотт, не обращая внимания на то, что все еще держится за руки Макс, а вода брызжет вверх, попадая на одежду и волосы как садовый дождик, притянул ее к себе и поцеловал. – Ты не хочешь? – прошептал он между поцелуями, которыми покрывал ее лицо. – Нет, – и ей даже не пришлось задумываться. Струна лопнула, и вот к чему это привело.

***

Макс даже толком не поняла, как они добрались до спальни. Ладонь больше не болела, зато жгло опухшие от поцелуев губы и плечи, руки, грудь, все места, где он ее касался. Кто шел впереди? Кто вел за собой кого? Она этого не знала и не хотела знать. Все это было сейчас неинтересным. Они, путаясь в темноте, натыкаясь то на ребро двери, то на дверцу шкафа, то еще на какие-то балки, пытались держаться друг за друга, все крепче, боясь отпустить. У Макс кружилась голова от непривычки, от нехватки воздуха, потому что все дыхание Прескотт выцеловывал своими губами из ее рта. Он прикусывал ее губы, словно пробуя что-то очень сладкое, впивался в них и все это время продолжал прижимать ее к себе. Где-то в темноте он нашел ногой кровать, это Макс поняла по глухому стуку, а затем повалил за собой на мягкие покрывала, все время продолжая целовать. Она то оказывалась под ним, то сверху, как на горках, и это еще больше кружило голову, заставляя задыхаться. Я не… – хотела сказать она, но эта мысль вылетела у нее сразу, как только она почувствовала, что его руки берутся за лямки ее майки и тянут вверх, помогая освободиться. Я… – Прескотт так быстро разделался с ее майкой, что Макс даже не успела почувствовать себя раздетой, как он принялся за ее лифчик. О черт, черт, черт… – она даже зажмурилась, потому что не так давно ее обозвали тощей доской. И плоскодонкой. – У меня совсем нет груди, – она наконец освободилась от поцелуя и быстро прошептала в темноту, радуясь, что никто не сможет увидеть ее пылающие щеки. – Тоже мне проблема, – хмыкнул Нейтан где-то ниже, на уровне ее сердца, и Макс почувствовала, как его пальцы забираются под чашечку, дотрагиваясь до соска. – У тебя нет чувства юмора, это да, а в остальном мне все нравится. И даже не дав ей прийти в себя, сдернул мешающую ему деталь одежды, и его губы прошлись по коже крошечными поцелуями, оставляя мурашки. Макс поежилась и, кажется, застонала чуть громче, чем хотела, и ей стало стыдно. Их было всего двое, в темноте, на этой бесконечной кровати, а она не могла прекратить думать. Тысячи непрошеных мыслей мешали ей расслабиться, все тело горело как в ознобе, а по коже сновали мурашки, следуя за пальцами Прескотта, который словно рисовал линии на ее обнаженной груди и оставлял дорожки поцелуев. Когда он отодвинулся, Макс внезапно почувствовала это так сильно: и холод, и чувство оторванности, потерянности – что она выставила вперед руки, пытаясь найти его. – Тише, я всего лишь пытаюсь снять с себя майку, – смешливым тоном сказал Нейтан, заполняя тишину шорохом стягиваемой через голову одежды. Он смеялся совсем тихо, но искренне. А затем перестал, и Макс накрыло его теплотой. Ощущение прикосновения обнаженной кожи к коже было сногсшибательным. Еще немного, и она забыла бы, что такое дышать. – Я знаю, – сказал Нейтан в ответ на ее так и не заданный вопрос. – Давай, я помогу снять лишнее, – и он принялся расстегивать ее джинсы, а Макс не могла сказать и слова. Она опять чувствовала себя застрявшей где-то посередине бесконечности, между горячей кожей Прескотта, его худыми острыми плечами и ребрами, покрытыми десятками еле выпуклых шрамов, и мягким покрывалом, которое грозило затянуть ее внутрь как в болото. Но эта бесконечность, состоящая из поцелуев, прикосновений, вздохов и попыток стянуть с нее джинсы, была прекрасной. Макс не могла бы остановить ее. И не хотела. Она перевернулась, оказавшись сверху, и сама скинула надоевшие штаны. Ей хотелось освободиться от одежды, ото всего, что вообще могло бы стать между ними. Волосы Нейтана оказались такими мягкими и гладкими, и Макс с удовольствием запустила в них пальцы, взъерошивая и запутываясь. Ей и в самом деле хотелось бы оставить ее там, эту руку с уже забытым порезом, и чувствовать тепло его лица вечно. – Тш-ш, – Нейтан потянулся к ее животу и подцепил трусики, его тон был таким успокаивающим, что Макс хотелось рассмеяться. – Мне не страшно, – шепнула она ему, дотрагиваясь до груди и проводя пальцами по порезам. Конечно страшно, трусиха, кого ты обманываешь?! – Конечно, нет, – ответил ей Прескотт, а его пальцы пробирались все ниже и ниже, заставляя Макс дрожать. – Может, это мне страшно. Она хотела бы рассмеяться: как же, великий Прескотт, гроза Академии – и напуган, но могла только стонать. Еще один ненужный предмет одежды улетел куда-то в сторону, и Макс оказалась совсем обнаженной, а затем и прижатая к кровати под его телом, а Нейтан оказался сверху, и ощущение его тяжести было таким удобным, как будто так и должно было быть. Теперь его поцелуи спустились к ее груди, заставляя коротко вздыхать, а руки пробежались по бедрам и скользнули внутрь. Макс больше не могла двигаться, или говорить, только дышать. Она была распята не только его весом, но и ощущениями, которые волнами проходили по ее телу, заставляя напрягаться, вытягиваться в струну, поджимать пальцы ног. Это было так хорошо, что когда она зажмурилась, под закрытыми веками заплясали радужные круги. Она чувствовала, что он осторожничает, притрагиваясь к ней так, будто она была из стекла, но ощущения накрывали ее с головой, не давая сказать это. Я не сломаюсь, – улыбалась она, стискивая ладони так, что чувствовала, как ногти впиваются в кожу. – Я уже не могу. – Макс, – выдохнул Нейтан, – сейчас будет больно. Немного, – он отстранился от нее, соскальзывая с кровати и шурша чем-то в тумбочке наощупь, а затем послышался шорох снимаемых штанов и звук рвущейся фольги. – Я знаю, – она знала. И была готова к чему угодно. По телу все еще пробегали волны дрожи, заставляя ежиться и подрагивать. И ей было больно. Так больно, что она вцепилась в плечи Нейтана ногтями, изо всех сил, пытаясь заглушить крик, но все равно не удержала его в горле. Остатки удовольствия от его прикосновений соперничали с болью каждого толчка внутри нее, и Макс всхлипывала, но все сильнее вдавливала короткие ногти в его спину и закусывала губы. Боли было слишком много, и она могла отдать часть ее ему. – Тш-ш, – успокаивал он ее, задыхаясь, а Макс чувствовала, как наконец начинает привыкать к этой режущей боли, разрывающей ее пополам. Темнота вперемешку с сигаретным запахом, исходившим от постели, успокаивали ее, унимали слезы, грозившие залить лицо. Я не сломаюсь, я не могу сломаться, не могу, – слова застревали на ее губах, оставаясь всего лишь мыслями, а Нейтан стонал все громче, вжимая ее в кровать. Макс обхватила ногами его поясницу, так крепко, что их свело, и это помогало ей держаться дальше. Своеобразная симфония из боли, судорог, стонов и обрывков нежности, сшивающих это все вместе, заполнившая темноту бункера. Вот что это было. Наконец он задышал часто и громко, обхватил Макс изо всех сил и выдохнул, обмякая. – Так, – он поцеловал Макс в шею, а затем вышел из нее, заставляя еще раз вздрогнуть от боли. – Аккуратнее, – его тело скатилось на покрывало рядом, а грудь все еще ходила ходуном от рваных вздохов. – Как это было? – Нейтан все еще не мог говорить четко, поэтому слова были совсем тихими и такими же оборванными, как и его дыхание. Макс лежала, все еще содрогаясь от острых приступов, но боль стихала, превращаясь в нечто совсем неважное. Она все еще помнила то ощущение притяжения, когда протягивала руки к его груди и касалась шрамов. Так притягиваются друг к другу планеты, неспособные уйти с орбиты, исчезнуть. Она помнила его волосы, мягкие и теплые, помнила прижатое к ее грудной клетке чужое сердце, бившееся в паре сантиметров от ее сердца. – Это было… – она задумалась. Больно? Приятно? Как раз посередине. – Странно, – она сказала чистую правду. Его плечо соприкасалось с ее рукой, грея, и Макс до сих пор слышала его рваное дыхание. Она не жалела ни о чем. – И мне это понравилось, – добавила она, нащупывая в темноте его ладонь и обхватывая ее пальцами.

***

Сейчас, после того, как они занялись любовью, Макс чувствовала себя легко. Она могла сказать что угодно. Она могла сделать что угодно. Даже ее маленькая грудь не стала проблемой. Ничего не казалось вообще достойным проблемы. Мир мог катиться ко всем чертям, забрав с собой доклады, проекты, а она все равно чувствовала себя прекрасно. И чуток больновато, но без этого никуда. Прескотт курил лежа, и Макс могла только догадываться, как пепел не падает на его кожу, обжигая. Но нет, Нейтан молчал и с наслаждением затягивался, а мир в эти мгновения вспыхивал одной красной мерцающей точкой. Этого света было недостаточно, чтобы разогнать темноту, но хватило, чтобы видеть улыбку на его губах. – Ты знаешь, как поймать красоту? – внезапно пришло ей в голову. Странная мысль для странных отношений после странного секса. Но Нейтан даже не покосился в ее сторону с удивлением или как-то еще. – Никак, – он снова затянулся, и Макс увидела, как он вытягивает почти дотлевшую сигарету вверх, держа кончиками пальцев, и теперь она зависла высоко вверху, как звезда посреди темноты. Старая звезда. Умирающие звезды всегда красные, – вспомнила она слова Уоррена. – Все исчезает. Красота, люди, чувства. Ты можешь только постараться запомнить ее, – Нейтан медленно опускал руку, и красная звездочка падала вниз, разгораясь все ярче от движения. Маленькая умирающая звезда. – В своих фотографиях. Или в своем сердце.