Monochromacy

В ярком свете электрических ламп, рассерженно гудящих под самым потолком, маленькая комнатка с единственной кроватью внутри казалась совсем крохотной. Четыре стенки, заполненные высокими стеллажами, упакованными разномастными коробками, и одна кровать в центре. Как будто в детстве, когда забираешься в шалаш, построенный из пледов и веревок. Кривой и удушливо-теплый. Тесный и все равно уютный. И дело же не в самой кровати, дело в том, чем это все становится для тебя. Макс не знала, сколько она провела тут. День? Или несколько часов? А может, целую вечность? Что, если она выйдет наружу, и окажется, что мир давным-давно сгорел, улетел ко всем чертям, и остались только они двое? Вот этим и был ее импровизированный шалаш – единственным спасением. – Наверное, мне пора? – она попыталась произнести это вслух, чтобы хоть как-то смириться с суровой реальностью, набиравшей ход где-то за порогом бункера. – Не–а, – Нейтан только мотнул головой, возвращаясь к своему привычному состоянию: безделью. Он мог проваляться так хоть всю вечность. С закрытыми глазами, вытянувшийся на одеялах, обхвативший себя за плечи, как будто ему холодно. Или он просто не знает, куда деть руки. – Нихрена тебе не надо идти туда. Там холодно. Он картинно поежился, изображая из себя умирающего от холода человека. Выглядело это довольно смешно, потому что Макс поймала себя на том, что начинает улыбаться. Мысль о том, что она должна куда-то идти, стала совершенно крохотной. И незначительной. – Не знаю, как ты, а я еще не готов, – и Прескотт потянулся, разминая плечи, а на его лице появилась гримаса боли. Еще бы, с его шрамами и постоянным попаданием в неприятности ему не было больно. Он нашарил валявшуюся на полу пачку сигарет и принялся шуршать оберткой, а затем закурил. – К чему? – Выходить. Туда. К людям, – пояснил он, как будто это было самим собой разумеющимся фактом. – Становиться такими, как они, частью их гребаного занудного мира. Общаться с теми, кого ненавижу так сильно, что кулаки чешутся разбить парочку неприятных морд, но вместо этого я вынужден притворяться. Кривляться и паясничать, потому что я мать его чертов Прескотт. И они станут лизать мне пятки, только бы получить от меня что-то, – он говорил быстро и практически неразборчиво, как будто ему больше всего хотелось просто высказать все наболевшее. Неважно как и кому. – Тогда не притворяйся, – Макс прислонилась к косяку двери, не зная, то ли ей вернуться обратно в постель, то ли смириться с этим странным желанием отлепиться от единственной опоры и вернуться обратно в постель, заползти под руку Нейтана и забыть о времени. – Если бы это было так просто. Особенно, когда все не так, – его передернуло, но в этот раз в его движениях не было ни капли выпендрежности. – Ну и чего ты там стоишь? – он уставился на нее своим излюбленным взглядом, в котором просто светилось его негодование. – Ты не можешь прятаться вечно, Нейтан. Ты не можешь, – комнатка внезапно стала такой тесной, стены – маленькими, а воздух закончился. Вместо него был только дым тлеющей сигареты, и Макс стало дурно. Так дурно, что захотелось выбежать отсюда куда глаза глядят. Шалаш превратился в неудобную клетку, готовую сжаться и раздавить ее как виноградину. – Почему нет? Это всего лишь еще один способ… – уже начал Прескотт, но Макс прервала его на полуслове. – Мне нужно выйти, извини.

***

Она выскочила за порог бункера, черт знает, как только не сломала себе ноги в темноте, поднимаясь наверх, и только оказавшись на свежем воздухе, смогла очнуться. Было темно. И холодно. Так холодно, что первый же порыв ветра, налетевший с леса вместе с дождем, заставил Макс вздрогнуть и пожалеть, что она забыла свитер или хоть что-то более-менее теплое. Короткая майка совершенно не могла согреть ее. Черт, ну я и дура, – Макс хотелось выругаться на саму себя, но это вряд ли бы как-то помогло сейчас. Амбар теперь казался всего лишь амбаром, застрявшим посреди леса, и ощущение гнета прошло. Наверное, бункер и был клеткой, но не для него. Прескотт уже вряд ли понимал, что он просто застрял, обреченный прятаться в тени, только бы не произошло чего. Чтобы только не видеть других людей, чтобы только не общаться, не дать им пресмыкаться перед его фамилией. А что могла она? Вытащить его из теплой и удобной норы, в которой он собрался зимовать? Потянуть за собой в Академию, чтобы выставить напоказ перед всеми: смотрите, вот он, ваш Прескотт. Только не трогайте его, он этого не любит. Просто изменитесь, все разом. Ага, конечно, – Макс с отчаянием ковырнула землю носком кроссовки, но зацепилась за корень дерева и чуть не упала. Было ли у нее какое-то право делать это? Это началось как дурацкая шутка: сфотографировать Прескотта и доказать себе, что она может увидеть красоту во всем, что ее окружает. А закончилось тем, что она всерьез подумала, будто может что-то изменить. Как если бы она была супермэном или повелительницей времени. – И долго ты собираешься там стоять? – конечно же, Прескотт вышел вслед за нею. Он стоял под крышей амбара, у двери, ежась от холода, и его майка была единственным светлым пятном в темноте. – Я же говорил, тут мерзко. – Сейчас октябрь, так что неудивительно, – следующий порыв ветра превратил ее ноги в желе, готовое расползтись тут же, и Макс в очередной раз пожалела, что выбежала на холод в чем была, но вернуться сейчас обратно она не могла. – Сколько я тут пробыла? – внезапно спросила она. Ветер и холод проветрили ее голову, вынеся оттуда все спутанные мысли, которые никак не хотели раскладываться по полочкам. И смахнув флер зачарованности произошедшим. – В смысле? – В прямом, – Макс еще раз огляделась. Кромешная темнота говорила сама за себя, и сейчас была либо глубокая ночь, либо предрассветное время. Но только вот какого дня? – Сколько я пробыла в бункере? – Вот сейчас ты меня пугаешь, Колфилд, знаешь ли, – Прескотт скрестил руки на груди и двинулся к ней, собираясь вести обратно. – Всего лишь полночи, не больше. – Я как будто… на какое-то мгновение я вдруг потерялась. Я потеряла счет времени. И правда, амбар, выделявшийся на фоне неба острым черным треугольником, был не больше, чем старым деревянным строением. Дряхлым мокрым сараем. И Макс, медленно переставляя ноги, побрела обратно, под крышу. До рассвета было еще далеко.

***

– Ну и как там было, в Сиэтле? – Паршиво… Они проболтали остаток ночи, потому что Макс больше не хотела спать. Она даже в ту комнатку, называемую спальней, зайти не смогла, застыла на пороге, чувствуя, как возвращается былое ощущение нависших над нею стен, готовых раздавить ее. – Если это из-за того, что было… – Прескотт замялся, ему тоже было неловко говорить о сексе, и весь его нервный вид говорил об этом. – Нет, все не… – Макс вспыхнула, потом вздохнула, стараясь вернуть себе спокойствие. – Просто я не могу. Как будто я в клетке. Представить себе не могу, что ты хочешь остаться тут, только бы тебя не беспокоили. – Ты можешь вернуться в общежитие. – Нет, можно мы просто посидим в гостиной? Как еще можно обозвать главную комнату, забитую дорогими фотоаппаратами? – Ну ладно, – по его лицу нельзя было понять, злится он или ему все равно, потому что Прескотт умел прятать эмоции, но Макс надеялась, что он ее поймет. – Ну и как там было, в Сиэтле? – они сидели уже полчаса на диване, Прескотт с закинутыми на столик ногами. Его пальцы нервно дергались за крышечкой зажигалки, надавливая на нее, и раздавался громкий щелчок, а затем отпускали, позволяя открыться. Закрывали и снова дергали. – Паршиво, – Макс не покривила душой, признав это. Меньше всего на свете она хотела говорить о своем решении вернуться в Аркадию Бэй, но молчать было еще хуже. – Как будто все всё про меня знают, но не замечают. Самое ужасное, что может быть. Она хорошо помнила то ощущение, когда первые дни веселья и новых знакомств закончились, и на нее нахлынуло чувство отчужденности. Как будто она была не там, в толпе новых одногруппников, а смотрела на них по другую сторону стекла, разделенная невидимым барьером. – Мне бы твои проблемы, – Прескотт даже не двинулся, но внезапно Макс показалось, будто он стал немного ближе. Самую малость, наверное, из-за тона. Его резкость и неприветливость смягчились. – В старших классах, если тебя замечают, значит, ты придурок. – А если нет, тогда гик и зубрила, – вздохнула Макс. И что хуже? – Тебя чмырят или наоборот – стараются как-то нагреться на твоей славе. – Или забывают твое имя, называя вместо него какое-то другое. Лекс Колфилд, как тебе такое? – Отвратно, – Прескотт сгримасничал. – Тебе не идет. Лекс? Лекси? Моя крошка Лекси, – передразнил он тоном капитана команды рэгби. – Не смей, – хуже, чем называть ее Максин, было это кошмарное Лекси. – Или я тебя прямо тут придушу. Это было ужасно, – призналась она. –Да уж, гребаная учеба – полный отстой. В любом случае, – подытожил за нее Нейтан. И снова дурацкое молчание. Макс была как на иголках. Что вообще говорят в таких случаях, когда остаются наедине, но чувствуют неловкость? Глупые шутки? – А… – начала она, с каждой секундой теряя уверенность в том, что вообще задумала сказать. – А что бы ты сделал, если у тебя был шанс? – Какой еще шанс? – Прескотт покосился на нее, и сейчас Макс увидела и его покрасневшие от недосыпа глаза, и синяки, залегшие под ними. Еще бы, наверное, сейчас было часов пять утра. Странно было бы, если ему не хотелось спать. – Ну, исправить всё, например, – наверняка она выглядела не лучше. – Если бы у меня он был, мы бы не встретились. Оу. А вот это было больно. Да, Макс не питала никаких иллюзий, но все равно это кольнуло куда больше, чем хотелось. – Но тогда все стало бы лучше? – постаралась она выглядеть более веселой. Хотя какое там веселье, фальшивая маска радости казалась еще более ненастоящей, и Макс хотелось содрать ее с лица немедленно. – Не факт. Я умею портить все хорошее, – Прескотт щелкнул зажигалкой и с шумом бросил ее на стол, как будто она обожгла ему пальцы. – А ты? – задал он ей точно такой же вопрос, глядя так пристально, будто собирался просверлить пару дырок в ее лице. – Я? – Макс постаралась улыбнуться, но ощущение фальши никуда не делось. Оно только становилось больше, и внезапно ей стало нечем дышать. Как тогда в спальне, только сейчас ее стенами, грозившими задавить ее под собой, была она сама. – Нет, – она покачала головой, решившись, если уж говорить, так всю правду. – Если ты про тебя и меня, о нас… Нет. Определенно нет. Ну вот, стало легче. Если Прескотт и прятался ото всех в бункере, то где пряталась она? Снова выдумывая стекло, за которым легче всего отгородиться от других людей, и быть невидимкой? – Когда ты выбежала, я уже подумал, что ты не вернешься, – вот теперь он подвинулся к ней, и Макс могла чувствовать теплую руку, прижимающуюся к ее плечу. – Серьезно, Колфилд, иногда мне кажется, что ты чокнутая. – Стараюсь, – кисло признала она. Выбегать под дождь в одной майке, без куртки или свитера было самой глупой идеей на свете. Не хватало еще заболеть. – Но ты вернешься сюда завтра? – осторожно уточнил Прескотт. – А завтра уже наступило сегодня, или как? – зевнула Макс. Вот теперь ей точно хотелось спать, и тяжелая сонливость навалилась на нее, не давая даже держать глаза открытыми. – Потому что боюсь, я просплю все на свете. – Ну, теперь, когда мы во всем разобрались, я, наверное, смогу простить тебе это, – да он подшучивал над нею. Макс хотелось бы двинуть ему кулаком по плечу, но руки были слишком тяжелыми для этого. – Убью тебя завтра, – пообещала она. Ей даже не нужно было ничего, просто посидеть вот так рядом еще немного. Тяжелая голова сама собой прислонилась к плечу Прескотта, и Макс вздохнула. Ей нужно разобраться со стеклянными стенами. Завтра.