Monochromacy

— Я хочу стать балериной, — однажды заявила родителям Макс. — Но милая, это же тяжелая работа, — ее мать только покачала головой, гладя дочку по волосам. — Ты даже не представляешь, насколько. Это не помогло. Еще неделю Макс ходила за своими родителями хвостом и смотрела на них укоризненным взглядом восьмилетнего ребенка, на глазах которого разбивают мечту. Они сдались и к концу недели записали ее в кружок. А еще через две Макс поняла, что это взаправду тяжело. Не бывает легких хобби. Каждое из дел требует чего-то большего, чем просто время. Оно забирает часть души. Балерины из Макс так и не стало. Как и космического пирата. Как и хозяйки собственного магазина со сладостями. Но зато однажды она взяла в руки самое удивительное, что только могла придумать. Старый полароид в магазине подержанных товаров просто дожидался ее, среди остальных безумно интересных и необычных вещей он все равно притягивал внимание. — Как в фильме, — потом рассказывала Макс Хлое, — с неба сыплется свет напополам с розочками, ангелы заводят аллилуйю, а ты смотришь на него в этом столбе света и понимаешь — это любовь. Да уж, не самая нормальная любовь, но с этим ничего не поделаешь. Полароид был не просто какой-то модной штучкой, повесив на шею который можно было ожидать, что все станут воспринимать тебя как суперуникального подростка. Наверное, это напоминало второе дыхание под водой. Когда дышишь сжиженным кислородом, который так и бурлит у тебя в горле, в какой-то момент кажется, что ты задыхаешься. Но потом привыкаешь, и в конце концов легкое опьянение кажется даже чем-то забавным. Фотографии позволяли зафиксировать вечность одной секунды. Раз — и образ стирается с канвы мира, но, если вовремя щелкнуть затвором, у него все шансы остаться с тобой навсегда. Фотографии были способом общения с миром. Тем самым миром, который мало кто вообще замечает. Кому интересно смотреть на белок на дереве? Или на узоры, которые отбрасывают деревья в полдень, когда кажется, что по земле ползет гигантский паук как будто из фильма ужасов. Или на людей. На других людей. А еще фотографии были зеркалом. Через них можно было смотреть не только на других, но и на себя. Так что, в конце концов, это стало традицией — раз в несколько дней Макс бралась за фотоаппарат, становилась перед зеркалом и щелкала, а через несколько секунд, за которые на плотном глянцевом картоне проявлялись краски, знакомилась с собой заново. — Ну, привет, подружка, выглядишь, конечно, зашибись, — говорила она себе наутро после ночных киномарафонов. — Лично я бы с тобой не стала встречаться. Так что больше всего на свете Макс Колфилд любила книги, свой старенький полароид и свое одиночество. Ну нет, я не одинока. Просто я интроверт. Интровертам сложно контактировать с окружающим миром, повторяла она запомнившиеся слова из какой-то заумной книги. Хотя после переезда из Аркадии Бэй больше всего ей не хватало Хлои. И все прелести одиночества как-то моментально сдувались как отпущенный на свободу шарик, улетучиваясь на глазах. Хлоя была самой лучшей подругой. Уж она точно не упустила бы шанса стать космическим пиратом. Или супергероиней с обложки комиксов. Хлоя мечтала о путешествиях по Америке с рюкзаком за спиной, а в итоге в свое путешествие отправилась именно Макс. И без нее. Только вот путешествия в одиночку — это совсем не то. Поэтому, сама того не заметив, Макс стала проводить все свое свободное время за книгами, в играх, а иногда она брала плеер и просто ходила гулять по городу. Музыка в ушах делала ее невидимой. Музыка делала ее не такой одинокой. А еще немножко героиней какого-нибудь фильма. И Колфилд с удовольствием запрыгивала на парапет и вышагивала по нему, чувствуя себя отрезанной от мира, вознесенной над ним, пусть и на высоту в полметра. Хлое она так больше и не позвонила. Ни разу. Наверное, именно все это, собранное в одном месте и в одно время, накопившееся как отрицательный заряд, которого хватит на грозу, и стало причиной того, что она застыла на скамейке, все еще держа фотоаппарат на весу. И чувствуя себя полной идиоткой.

***

— Прескотт? Серьезно? Макс, а ты не могла придумать что-нибудь более-менее осуществимое? Например, зеленые человечки, вот по радио объявляли, что недалеко от Аркадии на полях пшеница криво полегла. Или оборотни. Оборотни должны быть в каждой школе. Это же закон жанра любого молодежного кино, — и она подперла кулаком щеку, еле удерживаясь от того, чтобы тоскливо вздохнуть. И, в самом деле, что вообще можно поделать с вдохновением? Особенно если оно требует неосуществимого? Макс еще раз взглянула на только что сделанную фотографию. Довольно необычная на первый взгляд. Наполовину засвеченная: черный ствол дерева, просто угольно-черный, острый и царапучий, а на нем всего лишь набросок, светло-серый силуэт парня, и практически невозможно понять, где в какой-то момент заканчивается дерево и начинается сидящий на нем Прескотт. Никому бы она не понравилась. Кроме Джефферсона. Что он там говорил? Любая из фотографий не больше, чем ничтожество, если она не отражает правду? Как странно. Даже сейчас, с довольно приличного расстояния ее глаз цеплялся за тревожно-алый, пылающий на фоне зелени, цвет куртки. Он беспокоил и заставлял возвращаться к нему снова и снова. Неудивительно, что Прескотт всегда попадал в центр внимания. Он весь напоминал зажженный факел. Но фотография казалась совершенно противоположной реальности. Практически черно-белая, с легкими вкраплениями цвета, она была тревожной, но совсем по-другому. Так тревожат смутные волнующиеся тени, крадущиеся в темноте. Такое бывает море перед самым штормом. Набирающее силу. Да, именно так. Чернота дерева и набирающий интенсивность тягуче-серый цвет, из которого состоит Нейтан Прескотт. — Черт! Черт-черт, ну, в самом деле, — Макс больше всего хотелось сейчас отложить в сторону полароид, порвать фотографию и подумать о чем-нибудь другом. Например, об одиночестве. Потому что то, что она собралась сделать, было полнейшим безумием. Хватит убегать, Макс, — она убрала фотоаппарат и принялась вертеть в руках фотографию, держась кончиками пальцев за острые уголки. Черно-белый снимок мельтешил перед глазами, сливаясь в одно цельное пятно, состоящее из множества оттенков, неопределимо-серое. Просто хватит, — и она зажала квадратик между пальцами. — А вдруг это твой единственный шанс найти что-то настоящее и показать его таким, какое оно есть? Более дурацкого решения в своей жизни она не принимала ни разу. Но, тем не менее, заставила себя встать и сделать шаг по направлению к дереву, на котором алело тревожное пятно. И еще один. И еще. — Не дрейфь, Колфилд. Ты ловец потерянных, — прошептала она сама себе, цепляясь за лямку фотоаппарата как за спасательный круг. — И поэтому у тебя все получится. В глубине души ей всегда хотелось хоть капельку быть похожей на Холдена Колфилда, того самого, что был куда более смелым, чем она, более безрассудным. А еще не таким интровертом. Последний шаг всегда самый сложный, но понимая, что ей, в общем-то, уже некуда деваться, потому что внимание она уже привлекла, Макс Колфилд остановилась под деревом и, судорожно сглотнув, задрала голову. Встречаясь глазами с Нейтаном Прескоттом.

***

Глядя на него издалека, Макс все еще могла уловить еле заметную улыбку на его лице, но сейчас уставившись в его хмурое и неприветливое лицо, она подумала, что скорее всего это ей только показалось. А трезвые мысли моментально вылетели из головы. Практически пулей. Ну я и дура, черт, что я вообще творю! — застыла она, понимая, что практически примерзла к земле. Ноги стали как ватные, а язык запнулся о зубы и застрял, не давая ей сказать ни слова. — Какого хрена, Колфилд? — недовольный голос Прескотта не предвещал ничего хорошего. Да, Колфилд, какого хрена, повторила она за ним. Последние мозги потеряла? Но вслух сказала совершенно другое: — У меня к тебе есть дело, Прескотт. — Ну и? — он достал из кармана айпод, выключил его и демонстративно смотал наушники, а затем скрестил руки на груди, показывая всем своим видом, что ей тут не место. — Это насчет проекта по искусству, — самым лучшим выходом из положения стала ее попытка отвести глаза в сторону — смотри только на волосы или уши — и говорить скороговоркой, надеясь покончить с этим позором быстро и безболезненно. — Мы должны выбрать тему для последнего проекта в этом полугодии, как сказал мистер Джефферсон… — Слушай, Колфилд, если ты пришла передать мне его слова насчет посещаемости, то поверь, меня они мало заботят, — безразлично пожал плечами Прескотт, меняя положение и садясь на ветке так, как будто это его трон, а она какая-нибудь мелкая букашка под ногами. — А сейчас сделай милость, свали! Ну ладно! И Колфилд подняла глаза, снова встречаясь с ним взглядом: — Мне нужен ты. Я хочу сфотографировать тебя для проекта. Секунды три не происходило вообще ничего. Единственное, что она могла слышать, это громкий стук крови в ушах, он бухал так, что казалось, его слышно на всю территорию академии. А затем Нейтан глухо расхохотался: — Серьезно, что? Да ну нахуй, я не ослышался? — и внезапно он, цепляясь руками за ветки, спрыгнул на землю, оказываясь на одном уровне с Колфилд, становясь лицом к лицу с ней, очень близко. Слишком близко. Он сощурился, пристально вглядываясь в ее глаза, как будто пытался прочитать мысли. — Ну-ка, повтори: великая любительница селфачей решила посвятить мне свой проект по фотографии? Я верно понял? Вот поэтому это была чертовски неудачная идея, подумала Макс. Абсолютно идиотская. Черт. А сейчас он не удержится, чтобы не проехаться по ней, и это будет очень больно. — Ты безнадежна, Колфилд. Посмотри на себя, — он цокнул и покачал головой, оглядывая ее сверху-донизу, — ты трясешься от страха, заговорив со мной впервые за весь год. Ты даже не знаешь меня, ты не имеешь ни малейшего представления, какой я, и собираешься делать мои фотографии? А знаешь, каких людей я больше всего не люблю? — и Прескотт внезапно сделал еще один шаг вперед. Очень маленький. Но теперь оказался совсем нос к носу с ней, и Макс четко видела его дрожащие, расширенные темные зрачки. — Я не люблю маленьких трусливых кроликов, как ты. Улиток, которые чуть что, сразу прячутся от любых источников проблем. Твой прекрасный мирок слишком хорош, чтобы быть реальным, — и он сделал шаг назад, снова восстанавливая свое превосходящее положение. — Так что беги отсюда, маленькая Максин. Последнее слово было сказано с такой издевкой, что впервые Макс захотелось замахнуться и как следует влепить ему по носу. Так ее не называл никто. Совсем никто. Но она только стиснула зубы, стараясь сдержаться. Прескотт, посчитав, что разговор окончен, отвернулся от нее и поставил ногу на нижнюю ветку дерева, собираясь залезть на свой трон обратно. — Что ты хочешь? А? — внезапно вырвалось у нее. — Это всего лишь фото. Одно или два, как будто ты от этого потеряешь часть своей заносчивости или хренового характера? Никто не смеет шутить с ней, Макс Колфилд. Даже он. — О, — Нейтан повернулся к ней вполоборота, все еще зависнув в воздухе, — так у тебя есть зубки? Отлично. Хочешь фото — сделай. Но сначала, — он с легкостью подтянулся и уселся на толстую ветку, изгибавшуюся вниз в виде трона, — тебе придется сделать одну вещь. Удиви меня.