Monochromacy

Темнота за окном казалась такой плотной и непроницаемой, как будто они в самом деле застряли посреди океана в толще черной непроглядной воды. Даже на окнах осели мелкие капельки, и в тускло-желтом свете они казались россыпью пузырьков. Как будто мы где-то на дне Атлантики. Свободной рукой Макс дотронулась до стекла и провела пальцами. Ничего. Парковка тонула в осеннем тумане, и изломанные линии машин, столбов, еле заметные в такой темноте, казались силуэтами замерших монстров, готовых напасть на единственный источник света и тепла на долгие мили кругом. Просто кому-то пора прекращать читать ужасы на ночь, Макс. В другой руке она по-прежнему держала снимок, снятый, наверное, полчаса назад. Ей, запертой внутри машины, прижатой тяжелым телом сонного Прескотта к своему сидению, было слишком сложно вытянуться и посмотреть на приборную доску, да и какая разница, сколько времени? Время сейчас было совершенно бесполезной штукой. Абстрактно существующей где-то по-за пределами их крохотного мирка, ограниченного железной коробкой на парковке. Плечо в очередной раз свело судорогой, и Макс принялась неловко сгибать и разгибать пальцы, шевеля кистью, насколько это было возможно, чтобы не разбудить Прескотта и не уронить фотографию, потерять которую сейчас было бы невосполнимой утратой. Даже кривясь от расходящихся по руке и шее острых иголочек, неловко сгибая пальцы, чтобы не уронить снимок, Макс никак не могла оторваться от него. В нем просто было что-то такое… Смазанные тени на лицах, желтый свет, затапливающий фотографию сверху, или просто это выражение на их лицах – спокойствие. Каким образом спокойствие нашлось на ее лице в тот момент можно было только догадываться, потому что больше всего Макс хотелось сбежать подальше. Но вот Прескотт, снятый во время своего наркотического полусна-полукомы, казался почти даже нормальным. Обычным. Просто задремавший на плече подруги парень. Он тихо посапывал у нее на плече, как будто это в порядке вещей – спать на чужих людях в машине, и фотография была такой же реальной, как и его тяжелая голова, которая улеглась как раз между онемевшими шеей и рукой. И больше всего хотелось дотронуться, чтобы проверить, а не кажется ли это все ей, хотя так бы Прескотт точно проснулся. Его звали Нейтан. Никто не звал его Нейтан, никто, кроме Виктории. Как можно было звать по имени того, кто постоянно издевался над половиной Академии, считая их мерзкими отбросами? В тот момент ей так хотелось назвать его по имени. Чтобы проверить, отзовется ли он? Проснется, услышав знакомые звуки? Звал ли его кто-то так, пытаясь разбудить ото сна? Это казалось таким важным. За окном что-то зашевелилось и стихло. Но это мелькнувшее смазанное движение черного на черном заставило Макс струсить. Не то, чтобы она боялась кого-то или чего-то. Просто это было слишком внезапно. И она все же дернула плечом, задевая по уху спящего Прескотта. – Эй! Прескотт! – она затрясла плечом, потому что тот все еще преспокойно валялся на ее руке, пока она отвешивала ему неслабые удары довольно костлявым предплечьем. – Да хватит тебе, – она вертела головой туда-сюда, потому что происходящее за окном грозило напугать ее до сердечного приступа, а вот от спящего человека, пусть даже и рядом, совсем никакой помощи. – Нейтан! – ну что ж, она произнесла его имя. Пусть и не так, как хотелось. И снова ничего. – Да вы шутите! – прошептала она, на всякий случай намертво вцепившись в дверную ручку со своей стороны. – Нейтан, - позвала Макс еще. – Нейтан, проснись! Тот вздрогнул и проснулся, непонимающим взглядом уставившись на нее, буквально просверливая насквозь глазами. Как будто совершенно не узнавал. От его слегка диковатого взгляда было совсем не по себе. А потом он моргнул и резко отодвинулся, возвращаясь на свое место, и поморщился: – Как так, блядь, получается, что ты, Колфилд, не можешь оставить меня в покое даже на минуту, пока я сплю? – его голос после сна был похож скорее на наждачную бумагу, которой с силой водят по стеклу, чем на нормальную речь. – Что? – Макс опешила, продолжая растерянно моргать. Как-то разом забылась судорога во внезапно освободившемся плече, странное движение за окном машины, и даже то, что она все еще смертельной хваткой вцепилась в ручку двери. – А? О чем он вообще… – Забей, – и Прескотт принялся приводить себя в порядок, откатывая рукав рубашки вниз, к самому запястью, как будто ему внезапно стало неловко. Ну да, Прескотт и стыд. Ха-ха. Как будто его вообще может волновать, что о нем кто-то подумает, тем более какая-то там Колфилд, то есть я. Теперь, когда Прескотт проснулся, стало хоть чуточку, но менее страшно. Чуточку светлее. Даже лампочка под потолком машины прибавила яркости, оживляя его бескровное худое лицо. Слишком острые черты лица, подумалось Макс. Можно порезать пальцы. Но я и взаправду тебе рада, ты даже не представляешь как. Он быстро смотал сверток со шприцами и оставшимися в нем ампулами, но не стал возвращать его в бардачок, а спрятал под свое сидение. Теперь Прескотт наоборот как будто старался держаться от нее подальше, он даже отодвинулся к своему окну. – Я видел тебя. Во сне, – наконец сказал он, дотягиваясь до панели и нажимая какие-то кнопки, и через пару секунд заработал кондиционер, охлаждая воздух, а заодно заставляя бегать по ее спине целую толпу невидимых мурашек. – Да ну нахуй, – он запустил руку в волосы, растрепывая их, а затем принялся что есть силы тереть глаза, как будто до сих пор не мог толком проснуться. – Тебе не понять, – Прескотт махнул рукой в ее сторону жестом какого-то отчаяния, а затем со вздохом уткнулся лицом в руль. Иногда людям просто нужно выговориться. Они даже не ждут чужих ответов или каких-то реакций. Им это все не нужно. Только достать из себя засевшую как занозу мысль, которая не дает им покоя. И, наверное, поэтому Макс была идеальным вариантом. Она умела быть невидимой. – Ну, Колфилд, – с растрепанными волосами Прескотт казался каким-то совершенно не страшным. Потерявшим свой непроницаемый панцирь надменности и ядовитого сарказма. Хотя нет, сарказма в нем хватало и сейчас. – Боишься смерти? А? – все еще хриплый после сна голос просто сочился ядовитой горечью и сдерживаемой злостью. – Хотя, что ты поймешь, маленькая хипстерша с рухлядью в руках, которая надеется увидеть настоящее, но только через объектив, потому что боится реальности. – Я не боюсь, – Макс перевела взгляд с него на свой полароид, все еще устроившийся на ее коленях, такой тяжелый, такой удобный, слегка нагревшийся от тепла ее тела. – Совсем нет. Ей не следовало возражать ему, потому что он не услышал бы в любом случае, сейчас, в запале, готовый обвинить ее в чем угодно, но это казалось важным. Потому что она и в самом деле не боялась. – Это все гребаные киты. Я закрываю глаза и каждый раз вижу их. Каждую ночь, стоит мне только заснуть, я всегда вижу их. И этот гребаный ураган, – Прескотт говорил так сбивчиво и быстро, как если бы ему просто смертельно хотелось выплюнуть эти слова, поделиться хоть с кем-то, даже с бесполезной девочкой-хипстером, чудом оказавшейся в этой машине, – мы все умираем. Они. Я. Гребаный ураган не отпускает нас. Он поднял голову от руля и забарабанил пальцами по нему, стараясь успокоиться, а затем принялся шарить по карманам куртки в поисках сигарет. Когда он закурил, поставив кондей на максимальную мощность, так, что оттуда потянуло просто ледяным воздухом, заставив Макс поежиться, она увидела, что пальцы его дрожат. – Боишься умереть, а, Колфилд? Я умирал столько раз, что до сих пор не различаю, когда сплю, а когда нет. Мне до сих пор кажется, – и он повернулся к ней. В расплывшихся тяжелых зрачках дрожала свернувшаяся кольцами темнота, она выпивала краски из его лица, превращая кожу, цвет радужек в монохромный желтый, даже тревожно-красный одежды был словно присыпан тусклой желтизной. – До сих пор мерещится, что я сплю. Интересно, она была такой же? Какой он сейчас видел ее? Уставшую, испуганную или обреченную девочку с фотоаппаратом, укрывшуюся от темноты под крышей его машины? Точно такую же выцветшую, напитанную его блеклостью? – Никогда не любил эту чертову парковку, поехали нахрен отсюда, – Прескотт внезапно затушил сигарету и взялся за ключ, заводя машину. – Пока на нас не напали какие-нибудь гребаные монстры. Трагичность и нагнетаемая тревога разом пропали, и Макс не выдержала, дернувшись, чтобы прикрыть рукой вырвавшееся некстати хмыканье. Выходит, не только она одна любила читать на ночь Кинга. Прескотт доставил ее прямиком до общежития, став прямиком на газоне, чудом не вписавшись в дерево или скамейку. – Давай, вали отсюда, Колфилд. Завтра тяжелый день, – он затянул ручной тормоз до отказа и откинулся назад на кресле, весь в ожидании, когда она наконец свалит. – Ней.. Прескотт, слушай, – она все же не смогла заставить себя назвать его по имени. Ей вообще никогда не давались откровенные разговоры. – Ты не спишь. – Ну да блядь, это очевидно, потому что ты еще тут, – его лицо скривилось как от внезапного приступа зубной боли, но затем разгладилось. – Не планируй ничего на завтрашний вечер. И блядь не теряй ебучий телефон, окей? Наверное, у нее просто выработался иммунитет к его оскорблениям, и матам, и вообще необычному поведению, потому что Макс уже даже не хотелось стукнуть его в ответ. Похоже, она начинала привыкать к такому общению. – Спокойной ночи, – и она успела выскочить и захлопнуть за собой дверцу быстрее, чем он что-то ответил ей. Немым голосом, потому что она его не слышала, но все еще могла прочесть по губам, Прескотт послал ее нахуй, а потом добавил еще что-то, уже менее различимое. Запертый внутри освещенной коробки, затерявшийся в темноте с искаженным лицом, он казался персонажем из какого-нибудь романа Кинга. Замлевшие от долгого сидения ноги, плечо и шея разом заныли, заставляя ее съежиться и зашипеть. Долго на холодном воздухе она не продержится. Ну ему хотя бы теплее, чем мне, – поежилась Макс, прижимая к себе фотоаппарат. И монстры не беспокоят. Он сам кого хочешь доведет до приступа.

***

Фотографию со спящим у нее на плече Прескоттом сначала захотелось выбросить. А потом спрятать. Никому такое не покажешь. И никто в такое не поверит, она еще раз перевернула снимок и уставилась на чистую оборотную сторону, а потом черным фломастером нацарапала сегодняшнюю дату. Машина Прескотта все еще стояла на газоне прямо под окнами, и искаженные очертания фигуры за запотевшим стеклом говорили сами за себя. Зачем он остался ночевать в машине? Когда до общежития всего десять метров? Фотография отправилась в альбом на полке, а сама Макс в постель. Впечатлений на сегодня хватило бы на целый год вперед – по крайней мере, увидеть, как колется Прескотт, было незабываемо. Единственное, о чем она подумала перед тем, как уснуть: интересно, каково это будет ему – просыпаться утром в машине посередине парковки, после дозы. Ни малейшего представления.

***

Никакой машины с утра. Только длинные глубокие следы от колес через всю лужайку, а еще опечаленный Сэмюель, пытающийся граблями заровнять рытвины. Все еще сонная, подскочившая так рано с утра только потому, что не могла удержаться, Макс пальцами пригладила взъерошенные волосы и отошла от окна. Это был не сон, сны не бывают такими хреновыми, хотя вот тут, скорее всего, Прескотт мог с ней поспорить. Видеть, как ты умираешь во сне каждую ночь? Кошмарно. А еще он почему-то упомянул, что видел ее. Почему? Какого черта она делает во снах Прескотта? – Жизнь – странная штука, да? – Макс посмотрела на себя в зеркало. Ей срочно был нужен горячий душ. В конце концов, до вечера еще дожить нужно.

***

Я не собираюсь выглядеть хорошо, она даже специально припрятала свою более-менее нормальную одежду. Я не должна никому и ничего, и с этими словами Макс влезла в свои старые джинсы и полинялую майку, на которой когда-то красовался гордый олень. Сейчас от оленя остались только выцветшие и еле заметные рога да надпись, которая провозглашала ее повелительницей времени. Если бы это было возможно, заговорила бы я с ним тогда? Она в последний раз посмотрела на себя в зеркало – все та же Макс, обрезанные неровные волосы, которые напоминают солому, слишком много веснушек, слишком мало привлекательности. Хотя именно это ей и было нужно. Поправив лямку полароида, чтобы он не так сильно давил в бок, она решительно выдохнула: от Прескотта можно было ожидать чего угодно. Все, что от нее требуется, это быть рядом. И никакой она не крутой фотограф, просто пытается поймать момент. СМС от Прескотта пришло еще во время занятий, всего два слова – У дерева. О да, как это похоже на него. Посчитать, что такое указание места будет понятным сразу. – Я прогуливала пары, неслась в машине, высунувшись из люка, и меня не убило, я видела мертвых китов и даже колющегося Прескотта. Ну что может быть хуже? – спросила Макс у своего отражения напоследок. И правда, что?

***

Пока она ждала, то успела наснимать облака, белок и даже летящего в полете подающего, тренирующегося неподалеку. Не самый лучший улов, хотя вытянувшийся в струну парень, тянущийся к солнцу, которое так удачно наложилось на мяч, определенно был запоминающимся кадром. Макс уже устроилась под деревом, вытянув ноги и задумчиво уставившись на мельтешащих и постоянно мешающих друг другу тренирующихся регбистов, когда услышала шаги и увидела Прескотта. Яблоко, которое она лениво грызла, тут же полезло не в то горло, заставляя кашлять. Ну да, видок был тот еще. Помятая красная куртка, здоровенные синяки под глазами и еще свежая глубокая царапина на подбородке, которой прошлым вечером не было. – Итак, ты не удосужилась донести на меня ректору? – он прислонился к дереву, сверля ее сверху вниз своим не очень-то дружелюбным взглядом. – Не узнаю задротку и примерную ученицу, Колфилд. – Как будто тебе до этого есть дело, – Макс все же постаралась проглотить кусочек яблока и снова раскашлялась. – Ну в самом деле, я бы не удивилась, если бы ректор Уэллс попросту высмеял меня, даже если бы ты кого-нибудь пристрелил. Господи, как же жалко она выглядела сейчас, красная и задыхающаяся, да еще и любитель поиздеваться, зависший над нею как наточенный топор над шеей. – В этом весь смысл денег, хотя тебе не понять, Колфилд. Выглядишь охуенно отвратно, – он бросил взгляд на ее застиранную и уже доживающую последние дни майку. – Твоя любовь к старью это что-то с чем-то. – У меня нет проблем с деньгами, Прескотт. Или с техникой. Или даже с одеждой, – и Макс встала, отряхивая листья с джинсов. – Но я рада, что тебя это волнует. Язвить у нее вообще никогда не получалось, вот и в этот раз он пропустил подколку мимо ушей, даже не показал вида. Черт! – Ну и куда мы пойдем? – вышло как-то совсем жалко, наверное, из-за того дурацкого яблока, подумала Макс. – Пришло время познакомиться с Вортексом. – Что?! – ее голос даже сел от волнения. Какой Вортекс, нет-нет-нет, ни за что! Виктория меня заживо съест. Да никогда в жизни! Сейчас больше всего ей хотелось провалиться сквозь землю, спрятавшись под самые корни дерева. И что могло быть хуже? Да хотя бы это.