Monochromacy

Перед лицом опасности каждый ведет себя по-своему. Одни люди бросаются в панику, они становятся похожими на безумные броуновские частицы, не в состоянии остановиться даже на долю секунды. Другие же наоборот замирают как олени перед ослепляющим светом машины, стоящие посередине дороги в доле секунды от смерти. А кто-то – правда, их совсем немного – находит в себе силы включить мозг. Но чтобы включить этот мозг, необходимо, чтобы он был. Не правда ли? Прескотт снова гнал, выжимая из своей машины все возможное, хотя стоило признать, она очень отличалась от колымаги Уоррена и шла легко, пропарывая мокрую трассу как острые ножницы бумагу. Мне не страшно, мне не страшно, вцепилась Макс в свой ремень безопасности, на всякий случай прикрывая глаза так, чтобы видеть дорогу только самую малость. Пустое шоссе в будний день, с одной стороны опоясанное непрерывной цепью леса, с другой великолепный вид на мрачный дождливый океан, правда, пролетающий мимо со свистом. А еще клубящиеся почти над самой землей дождливые тучи, несущие с собой грохот и отблески молний. Просить вести осторожнее было бесполезно. Все внимание Прескотта было устремлено на дорогу с тех пор, как они выехали на трассу, и за все время он не сказал ни слова, как будто его вообще не волновало, едет ли с ним кто-то. Пальцы его рук, все какие-то исцарапанные и в воспаленных порезах, накрепко вцепились в руль, и на поворотах Прескотт даже не думал притормаживать, ложась вместе с рулем, да и всем автомобилем в крутую дугу. Он кивал сам себе в такт мелодии, несущейся из динамиков, отстукивал пальцами дробь, и кончик языка нервно проскальзывал между губ, как у ядовитой змеи, пробующей воздух на вкус. Он выглядел чокнутым. Совершенно безумным. Чем больше они удалялись от Аркадии, тем ярче проявлялась в нем эта сторона, бесконтрольная, яростная, и напускное равнодушие сползало мертвой шкурой. Я сегодня умру? подумалось внезапно Макс. Некстати вспомнились старые слухи о том, что Прескотт сидел на таблетках. Что он какое-то время лечился в психушке. Что он избил какого-то парня до полусмерти, но старший Прескотт, будучи покровителем не только Блэквелла, но и всей Аркадии, замял это дело. Что он заядлый наркоман и псих. В последнем можно было не сомневаться. Но вот машина резко сбросила скорость, вильнув задом, да так, что Макс подскочила на сидение и стукнулась головой о стекло окна, и выехала на проселочную дорогу. Забор, на добрые пару миль был один сплошной забор, несомненно, отгораживающий владения Прескоттов от окружающего мира. И старые добротные дома, собранные из потемневшего от времени дерева. Но Прескотт вел машину не туда. Они проехали мимо зданий к высоченному амбару, по размеру с небольшой самолетный ангар, возле которого было припарковано с пару десятков машин. Довольно странное место для парковки. Прескотт остановился чуть подальше, заглушил мотор и только теперь посмотрел на Макс. Воспаленные глаза, мешки, говорящие о затяжной бессоннице, но при этом идеально зализанные волосы – сейчас он был похож на какой-то ветхий дом, идеальный снаружи, причесанный, но сквозь дыры в фасаде которого пробивается хаос и разруха. – Все еще не боишься, а, крошка Максин? – Прескотт протянул это Макси-и-ин так противно, как это умела делать только Виктория. Что ж, было очевидно, от кого он подхватил эту издевку. – Твое подсознание еще не орет, требуя, чтобы ты убиралась отсюда нахрен подальше? – А ему стоит? – она скопировала его фразу и даже наклон головы, причем неосознанно. Надо же, в какой-то момент я стала пытаться походить на него. – Ты слишком страшная, Колфилд, чтобы на тебя кто-то посмотрел. Даже не надейся, – и Прескотт снова проехался своим мертвым взглядом по ее выцветшей майке. – Просто постарайся… – и он замялся, подбирая слово, – не выделяться. Он выбрался наружу из машины под самый ливень и пошел к амбару, не дожидаясь ее. У меня нет зонта, вспомнила Макс. Или куртки. И нечем прикрыть полароид. Пришлось закутывать фотоаппарат в рубашку на всякий случай, а потом запихивать в сумку. Судя по тому, что творилось на улице, как бы еще и сквозь плотную ткань сумки не промокло. Дождь зарядил надолго, это Макс видела по большим пузырям, лопающимся на поверхности луж. А еще налетел ледяной, пробирающий до костей ветер, размытая глиняная дорога неприятно чвакала под ногами, грозя засосать и уже не выпустить. В общем, до амбара, под навесом которого ее уже ждал Прескотт, докуривая сигарету, она добралась насквозь мокрой и замерзшей. Странно, но даже сквозь далекие раскаты грома, бушующие где-то над Аркадией, она могла слышать вибрирующие глухие удары. Это была музыка? Прескотт щелчком отбросил сигарету в грязь и взялся за засов двери. – Добро пожаловать в Вортекс, Колфилд, – его напускная любезность никак не вязалась с безжизненным взглядом и угрюмым видом. – Добро пожаловать в ад.

***

Амбар и в самом деле был похож на ангар. Высоченный, здоровенный. Пустота в три этажа, окруженная деревянными стенами, а внутри темно, и только где-то под самым потолком узкие окошки, пропускающие только мрачный свинцовый свет осеннего дня, переходящего в вечер. И люди. Здесь было так много людей, даже тех, кого она знала. Вортекс был не просто клубом по интересам. Он был чем-то больше. И сейчас все эти знакомые, но абсолютно чужие люди, словно объединенные в один большой организм, двигались в такт громкой музыке, бьющей из колонок, установленных посередине, танцуя. О, если Прескотт решил провести ее через все семь кругов ада, то этот, заполненный шумом, потными телами, пульсирующими басами, отдающимися даже глубоко под ребрами, был ее самым нелюбимым. Они все поднимали руки, покачиваясь в ритме техно, и с каждой волной припева весь амбар словно сотрясался снизу доверху. Макс внезапно вспомнила тот самый вечер, когда она, набравшись смелости, таки смогла добраться до клуба, но не решилась переступить порог, потому что чувствовала себя чужой. Сейчас Прескотт не оставил ей выбора. Кстати, где он? Она ворочала головой, стараясь найти его красную куртку посреди толпы полуголых разгоряченных людей. Прескотт стоял у стены, опершись на столб, как будто ему это все осточертело, и просто смотрел на нее. Плотный и жесткий, недружелюбный и слишком озлобленный взгляд для того, кто это все устроил, а ведь это была его вечеринка, это был его Вортекс, в чем Макс не сомневалась. Но круг непроницаемой пустоты, собравшийся вокруг него, отделял Прескотта от других танцующих практически зримой границей, за которую никто не решался переступить. Ты не спишь, Нейтан, подумала Макс и принялась разматывать полароид, укутанный в слегка отсыревшую рубашку, скорее, это я до сих пор не могу проснуться. Она получила божественную индульгенцию от самого Прескотта, но даже если бы разрешения и не было, как можно было удержаться? Прескотт, весь состоящий из острых граней отчуждения и ощутимой неприязненности, застывший белеющий призрак с угрюмым лицом на фоне размытых движущихся тел. Он подождал, пока она сделает фотографию, еще одну – Макс вжимала голову в плечи, стараясь закрыться от острых локтей и тычков в спину, – и только потом поманил к себе. – Пойдем, мокрая одежда меня бесит. Вернешься сюда потом, если тебе так хочется побыть нормальной. – Пойдем куда? – она огляделась вокруг. Все те же вдохновленные лица, все та же ревущая музыка, забивающаяся под ребра, но совершенно никакого места, где можно от них спрятаться. Не идти же под дождь обратно, в самом деле? – Вниз. Я же обещал ад, не тупи, Колфилд, – и Прескотт шагнул в сторону, открывая темный проем позади себя в земле, черт знает, куда ведущий. Наверное, в этот самый ад.

***

Это был бункер. Если сверху над головами сужался старый деревянный свод амбара, сырой от дождя, потемневший от времени, то здесь все было совершенно новеньким. Блестящим. Хромированным. Стерильным. Стерильный свет ярких ламп под низким потолком, вылизанные блестящие полы, в которых Макс могла увидеть свое отражение. Стеклянные столы и стеллажи, заполненные какими-то коробками с едой. Сухой потрескивающий воздух, пропахший спиртом и еще чуточку чем-то сладковатым. Прескотт открывал дверь за дверью нараспашку, впуская за собой гул музыки, оставляя на чистом полу четкие грязные отпечатки ботинок. Это явно был его дом. Скованность движений исчезла, сменившись быстротой и отрывистостью. Прескотт резко сдернул с себя намокшую куртку и зашвырнул ее на вешалку, оставив кое-как свисать неопрятной кучей. До одежды ему явно было все равно. – Ничего тут не трогай, – он привел ее в небольшой прямоугольный зал, практически полностью заставленный аппаратурой. Да еще какой. У стен вперемешку стояли штативы, лампы, снова штативы, высоченные листы фонов, впитывающие в себя матовый свет отражатели, софтбоксы и, наверное, самые дорогие фотоаппараты, которые она когда-либо видела вживую. Куда там ей с ее полароидом. Пока Прескотт гремел чем-то в соседней комнате, Макс еще раз на цыпочках прошлась по залу, с завистью оглядывая все дорогущие примочки, которые вместе стоили чуть больше, чем их дом в Сиэтле. Она чуть не запнулась за тянущийся к выходу провод, и, чтобы удержаться на ногах, уцепилась за спинку кожаного дивана, шепотом проклиная все на свете, а особенно свои замерзшие конечности, которые чуть не стали причиной падения. И поэтому не слышала послышавшиеся позади нее шаги: – Это что еще за хрень? Нейтан? Когда Макс все же обернулась, то увидела сложившую руки на груди и очень недовольную Викторию Чейз. – Ну-ка, маленькая селфи-сучка, отвечай, какого черта ты тут забыла!

***

– Какого хрена, Нейтан? Настолько обкололся, чтобы приводить сюда эту мокрую драную мышь? – Виктория скривилась, обвиняюще глядя на Макс, которая в свое оправдание могла сказать, что драной мышью не была. Ну ладно, мокрой да. – Да что ты ноешь, Вики, - Прескотт таки счел нужным появиться самолично. Так вот чем он гремел в соседней комнате: был в поисках сухой одежды. – Иди сосаться со своим придурком в кладовку, если так приспичило. На руках у него повисла вполне приличная, а главное сухая, новая майка, и Макс только успела отвести глаза, не желая пялиться на полураздетого Прескотта. И все же не могла не заметить цепочку красных следов на ребрах, а еще смутный абрис чего-то черного на его спине, скрывающийся за белой хлопковой майкой, пока Прескотт поворачивался к ним обеим задом. – Я и сосаться? Иди ты нахрен, Нейтан. Серьезно. Похоже, это ты решил уединиться, но знаешь, я была о тебе лучшего мнения, – надо же, даже сейчас, в состоянии разгневанной фурии, Виктория все еще оставалась милашкой. Идеальной с головы до ног. И даже капризный тон ее не портил. И что я тут делаю? В глубине души Макс хотелось просто заорать. Хватит с нее этих двусмысленных ситуаций, хватит чертового Прескотта с его наркотой, пугающими монологами, китами, а теперь еще и с голой спиной. Да ну нахрен. – Ты что сказала? А? Тебя вообще никто не спрашивал, а ну вали отсюда! – снова повернулась к ней Виктория. Похоже, последнюю фразу Макс таки сказала вслух. – Слушай, возьми косяк и заткнись уже, Вики. У меня голова сейчас треснет, – и Прескотт наконец надел на себя майку и, растирая виски, открыл шкафчик, принимаясь в нем копаться. – Я ее позвал. Иди сюда, – и он вытащил оттуда самокрутку, поджигая и раскуривая. Потянуло сладковатым запахом, в котором даже вчера родившийся идиот узнал бы дурь. Прескотт притянул к себе Викторию, передавая ей косяк и шепча что-то на ухо. Та поморщилась, стиснув зубы, зыркнула на Прескотта, но промолчала. А потом громко и совершенно фальшиво-невесело расхохоталась. – Да ты, блядь Колфилд, похоже, не понимаешь, во что ввязалась? – очевидно, сказанные шепотом слова ее как-то развеселили. Или хотя бы позабавили. – Ну ладно, – затянулась она, – только не путайся под ногами. А ты, – Виктория с силой ткнула пальцем в грудь Прескотта, – мудак. Пойду, пожалуй, сосаться в кладовку, чтобы не мешать вам обоим. Удачки, селфи-сучка. Тебе она еще понадобится. – Что? – после ее ухода Прескотт рухнул на диван, закидывая ноги в грязных ботинках на стеклянную столешницу журнального столика, и достал второй косяк, раскуривая для себя. – Как будто ты не догадывалась, как сильно она тебя не любит. Это еще слабо сказано. После этого внезапно возникшего конфликта Макс казалось, что ноги превратились в дрожащее желе и вот-вот подведут ее. И совершенно негде сесть. Черта с два она сядет рядом с Прескоттом! – Что ты ей сказал? – что вообще нужно было сказать такого, чтобы Виктория прекратила свои нападки хотя бы на вечер? Та самая Виктория, которая могла заживо сожрать любого, попавшегося ей на глаза, и не подавиться. – Что ты хреново трахаешься, но я решил дать тебе еще один шанс, – затянулся Прескотт, а потом расхохотался, глядя на ее вытянувшееся лицо, – Блядь, Колфилд, посмотри на себя, ты серьезно думаешь, что я мог так сказать? – Нет, – поверить в такое мог только самый последний придурок во всей Вселенной, и Макс все же рискнула, усевшись прямо на пол по-турецки, перед столиком, который прозрачным барьером разделял ее и Прескотта. То ли от косяка, а может, из-за относительной тишины, которая окружала их, но Прескотт уже не казался наполненным резкостью или злобой, скорее, просто уставшим. А может, это все было из-за света. Яркие белые лампы под потолком мерно жужжали, наполняя комнаты безжизненным мертвым светом, и любой попавшийся под ними напоминал скорее восставший из могилы труп. Этот Прескотт, которого она видела в отражении стеклянной поверхности, ей не нравился. И когда в какой момент мне показалось, что он может улыбаться? Наверное, я была под кайфом, серьезно. – Держи, – и он протянул ей тлеющую сигарету. – Или ты настолько правильная, что даже дунуть боишься? Нет, она не боялась. Она даже курила сама, раза два или три, но то было в компании друзей, когда все были старыми знакомыми, а тут… Тут был Прескотт. Вместо косяка Макс взялась за фотоаппарат. Ей не нужны были навороченные камеры или отражатели, или еще какая-то фигня, которая стоит как новенький автомобиль. Все, что ей было так необходимо, сидело прямо перед носом. Вдохновение. Стеклянное отражение расслабленного, но все равно слишком безжизненного Прескотта было черно-белым. Оно дробилось и наслаивалось одно на другое, как будто по столику шла рябь, но, наверное, именно таким Макс его и увидела. Раздробленный. Разбившийся на осколки и так не сумевший себя собрать. Такой, что было страшно дотрагиваться, потому что она могла порезаться. – И вот знаешь, что я думаю? – расслабленному накурившемуся Прескотту, наверное, захотелось поговорить, и он отложил в сторону косяк, закидывая ногу на ногу, чтобы усесться еще удобнее, и с каким-то неестественным любопытством уставился на Макс, – ты чертов урод, Колфилд. Ты такая вся странная, носишься со старой рухлядью, как будто она дороже всего на свете. Ты нихрена не знаешь про композицию, и все равно Джефферсон считает тебя талантливой. Ты бесишь Вики, она уже мне весь мозг проела бесконечными жалобами на тебя. И ты слишком правильная. Просмотри на себя, даже травку не куришь, хотя тебе предложили бесплатно. Прескотту даже не нужно было позировать. Вся его поза – открытая и по-королевски снобистская, выдавала его спокойствие и полный контроль над ситуацией. – И мне было интересно: а что, если вытащить тебя из твоего гребаного уютного мирка? Что, если расхерачить его ко всем чертям, чтобы ты больше не смогла собрать? Что было бы, если тебе больше некуда было бежать, скрываться, а, Максин? – Не называй меня так, – Макс словно очнулась ото сна, вызванного тягучим голосом с нарочито медленным произношением и издевательской интонацией. – Не надо, – попыталась она задавить умоляющий тон, но это так и не удалось. – Как? Максин? – он хмыкнул. – А тебе идет, маленькая испуганная крошка Максин в уродливой одежде, – подчеркнуто-презрительный взгляд прошелся по выцветшей майке с оленем, отчего Макс сразу захотелось прикрыться, – с уродливым старым полароидом, собирающая самых странных друзей и всерьез наслаждающаяся этим. Если снять с тебя эти твои радужные очки, что тогда? Перед лицом опасности каждый ведет себя по-своему. Одни люди бросаются в панику, они становятся похожими на безумные броуновские частицы, не в состоянии остановиться даже на долю секунды. Другие же наоборот, замирают как олени перед ослепляющим светом машины, стоящие посередине дороги в доле секунды от смерти. А кто-то – правда, их совсем немного – находит в себе силы включить мозг. Но чтобы включить этот мозг, необходимо, чтобы он был. Не правда ли? Он издевался над нею. Так вот зачем ему это все было нужно, просто повеселиться. Прескотт воочию, таков, какой он есть, смотрела на него Макс. Заполнивший собой все пространство Проявочной, ставший частью этого странного места с его блестящими и гладкими, но совершенно холодными поверхностями, он все равно казался ей каким-то... слабым? Уставшим. И обреченным. – А ты попробуй, – выдавила из себя Макс, и вздернула подбородок. И почему я не боюсь тебя? А потом Прескотт перегнулся вперед через столик и потянулся к ней.