Monochromacy

В этот раз Проявочная, как ее назвала Виктория, уже не казалась крутой. И впечатление сокровищницы, под завязку набитой дорогущей фототехникой, не производила. Было видно, что беспорядок, царивший еще с того вечера вечеринки, никто убрать и не удосужился – всюду валялись какие-то вещи, мятая одежда, обертки от шоколадных батончиков, пустые бутылки из-под пива, и просто всякий мусор. И еще этот запах. Даже сквозь заложенный нос Макс все еще могла учуять этот отвратительный сладковатый запах дури. В коридоре и прихожей бункера его не было, но чем дальше она продвигалась по Проявочной, тем сильнее он становился. Судя по всему, косяков выкурили немерено. Прескотт снова скрылся в той самой комнатке, в которой, судя по звукам, скрывался шкаф с десятками ящиков, оставив Макс стоять в зале. Скомканный плед, заляпанный пятнами от пива, все еще валялся на кожаном диване, а пепельница на стеклянном столике была доверху забита окурками. А еще там были снимки. Много, наверное, больше двадцати. Но все перевернутые тыльной, белой стороной кверху. Зачем он их переворачивает? – Макс уже потянулась к одному, притормозив, только практически взявшись. – Любопытство убило кошку, знаешь ли, Колфилд, – послышался позади нее голос. Прескотт уже какое-то время стоял там и наблюдал за тем, как она колеблется, пододвигая руку к фотографиям, а затем отдергивая, но все же не в состоянии удержаться, тянется снова. – У тебя появилось девять жизней, чтобы разбрасываться ими? – и снова это странное выражение, которое Макс не могла распознать. Оно было похоже на опустошенность, или безразличие, или скрытую угрозу, хотя в случае с Прескоттом все варианты неплохо сочетались, образуя своеобразный чудовищный коктейль. – Извини, – она отдернула руку, будто обожглась, и отступила назад, упираясь спиной в стену. Бежать было некуда. Застигнута прямо на месте преступления. Зовите ФБР, поймана особо опасная преступница, любящая лезть в чужие дела. – Хватит извиняться, меня это бесит, и отойди оттуда, – Прескотт подошел к ней и впихнул в руки пухлый сверток. – Для тебя здесь ничего нет. – Да уж, это точно, изв… – и Макс проглотила последнее слово, понимая, что снова выставляет себя дурой, а потом посмотрела на то, что он дал ей. Пухлым комком в руках оказались полотенце, а в него завернутая рубашка. – Вторая дверь налево, можешь переодеться там, – и Прескотт обошел ее по кривой, держа идеально ровную дистанцию, такую, чтобы она не смогла до него дотянуться, и сел на диван, начиная складывать фотографии в стопку. – Да, хорошо, я сейчас, – Макс замялась, извиняюще пожимая плечами; хоть так она же могла попросить прощения? – Да, – как идиотка повторила она снова и направилась в указанную комнату. Ох, надо же, даже в бункере бывают спальни. Наверное, когда-то тут была кладовка, потому по всем четырем стенам шли ряды стеллажей, сплошь заставленные коробками. Но практически все свободное место комнаты было занято под здоровенную кровать, на которой можно было не то что спать, но и жить. Смятое покрывало и разбросанные подушки говорили сами за себя. Чувствуя, что вот-вот снова расчихается, Макс прикрыла дверь, на всякий случай еще и защелкнув замок, только потом принимаясь выпутываться из мокрой одежды. Красная клетчатая рубашка была такой замечательной, уютной, мягкой, и самое главное, сухой. Но еще и практически идеальной по размеру. Как будто ее покупали для Макс, хотя легкая изношенность на манжетах, да чуть надорванный рукав у плеча говорили об обратном. Это странно, – подумала Макс. Чертовски странно. Даже для Прескотта. Почему у него оказалась рубашка моего размера? Зачем он хранил ее тут? Не похоже, будто она принадлежала Виктории. Неужели Прескотт водил сюда девушек, оставляя для них сменную одежду на всякий случай? Но нет, рубашка была чистой и свежей, и пахла травянистой отдушкой. Кто бы ни надевал ее, это давно было в прошлом. Полотенце отправилось на законное место, на мокрую голову, и теперь, стащив с себя сапоги и оставаясь босиком, Макс почувствовала себя чуточку лучше. Теплее как минимум. В последний раз бросив взгляд на эту странную кровать, Макс замотала головой, избавляясь от наваждения. Казалось, что владелец ее только что встал и ушел, оставив смятые и, наверное, еще теплые простыни. Я уже видела его спящим, подумалось ей. Что такого в этой чертовой кровати?! Но желание вернуться и упасть туда, накрываясь с головой этими теплыми покрывалами, укутаться и просто лежать, никуда не ушло. Определенно, Проявочная действовала на нее самым странным образом.

***

Чтобы привлечь внимание Прескотта, Макс пришлось даже кашлянуть. – Эм-м-м, спасибо, Нейтан, – она даже смогла выговорить его имя, согласно правилам вежливости. Да и то, что она пару минут тому побывала в его спальне, повлияло. – Это действительно класс… – Макс осеклась, глядя на Прескотта. Лицо его посерело и осунулось, будто он увидел призрак. – Эй, – она сделала шаг вперед, протягивая руку, чтобы удостовериться, что с ним все в порядке или поддержать, если это не так. Даже и не думая, что всего пару дней тому она удирала от него же, позабывав свои вещи. – Ты в порядке? Что такое? – Не дотрагивайся до меня, – Прескотт отпрянул назад с максимальной скоростью, на которую был способен, снова оказываясь вне пределов досягаемости. – Не приближайся, – ему стало совсем плохо. Это было видно по выступившим капелькам пота на лбу, а еще по побелевшим губам. Он уставился на нее так, будто увидел призрак. Потом выдохнул, закрывая глаза и с силой сжимая руки в кулаки. Когда он посмотрел на нее снова, это был самый обычный Прескотт, с непроницаемым взглядом и спокойными движениями. Как будто последние две секунды ей просто приснились. – Я налью нам выпить, – решил он и поднялся, ретируясь куда-то в другую комнату, оставляя Макс наедине с собой и совершенно растерявшимися мыслями. Она видела его испуганным. До смерти. И ей это не показалось. И что мне теперь делать?

***

Пока Прескотт копался где-то в недрах бункера в поисках спиртного, Макс все же присела на диван, потом подумала и забралась на него с ногами, все еще стараясь занимать как можно меньше места, и приготовилась ждать. Когда он вернется, я поговорю с ним о том, что произошло тогда вечером. Ох, Макс, будь реалисткой, ты даже не знаешь, что ему сказать. Он тебя пугает до смерти, и как ты собираешься говорить с ним о поцелуе? Светским тоном, зачитывая прогноз погоды? Более того, забывшееся за волной переживаний воспоминание о том, как он чуть не задушил ее, тоже вернулось, и ей стало еще более стремно. Прескотт вернулся с двумя стаканами, в которых плескалось что-то коричневое. Наверняка виски, или что-нибудь такое. Он поставил ее стакан на столешницу, а свою порцию выпил одним махом, даже не поморщившись. Да, точно, это виски, – определила Макс по запаху, поднося стакан ко рту. В другое время она не выпила ни капли, но сейчас ей очень нужно было согреться. А еще набраться смелости. – Слушай, Прескотт, – она сделала глоток и закашлялась. Горькая жидкость потекла по горлу, опаляя огнем. – Я просто хотела… – Ты все еще хочешь сделать свои фотографии? – перебил ее Прескотт. – Твой проект? – Да, конечно, да, – несмотря на все произошедшее за последнюю неделю, даже и мысли о том, чтобы сдаться, не возникало. Пока что она думала только о поцелуе. Черт побери, да что я прицепилась к нему?! – Тогда мы больше не будем говорить о том, что произошло позавчера. Никогда, – его тон был слишком категоричным, чтобы попытаться поспорить. – Ладно, – она согласилась. Даже быстрее, чем хотелось. – Буду немая как рыба. – Скорее дохлая как кошка, – хмыкнул Прескотт. – И ты оставила кучу грязи на пороге. – Я все уберу, честно, извини, – снова извинилась Макс, морщась из-за внезапно нахлынувшего склероза. Хотя будем честными, это все виски. После холода и сырости организм, глотнувший спиртного, внезапно почувствовал себя слабым и легкомысленным. О черт, меня развезло, поняла она. Главное, теперь держать язык за зубами, чтобы не сболтнуть лишнего. И Макс еще сильнее вжалась в свой угол дивана, молча наблюдая за тем, как усевшийся на другой край Прескотт размеренными движениями складывает фотографии, тасуя их как колоду карт. С ее места было видно только то, что снимки были темными. Черно-белыми. А еще размытыми, хотя вполне возможно это она была пьяна. – Тогда начнем? – нарушил тишину Прескотт и со щелчком стукнул фотографиями о столик, выравнивая их. От стука Макс даже подпрыгнула на месте, мысленно, потому что все еще изображала из себя каменную статую. – Начнем что? – не поняла она. – Ну, надо же когда-то с этим покончить, – он пожал плечами и как ни в чем не бывало поднялся с дивана. Ровной походкой человека, который только что не опрокинул в себя полстакана вискаря, он подошел к стене с фонами, принимаясь разматывать черный, спуская шуршащий плотный лист на пол и закрепляя его там. – Нет-нет, стой, ты же не предлагаешь мне… – она все еще не могла поверить в то, что он собирался предложить ей. Фотографировать сейчас, когда у нее заплетается язык, зрение расфокусировано, а ноги и без того еле держат? – Я так не могу! Не выйдет. Не получится. – Почему же? – за это время Прескотт успел размотать шнуры и устроить два софтбокса как положено. – Джефферсон считает тебя талантливой, он говорит, ты просто нечто. Ну вот и докажи. – Ты не понимаешь, – Макс даже привстала с дивана, чувствуя, как на место страха перед Прескоттом приходит какой-то другой, опозориться что ли. И алкоголь. Чертов алкоголь развязал ей язык, и если она сейчас не заткнется, то наговорит чего попало, а потом будет стыдно. – Я не такая, как вы. Я не… – она замялась, не в состоянии толком объяснить, – не ставлю свет, не ищу моделей, не делаю что-то специально. Я просто вижу это. И если успеваю, то стараюсь запечатлеть. Таким, какое оно на самом деле. Вот и все. – И почему ты не сможешь сделать этого сейчас? – из соседней комнаты Прескотт притащил барный стул и с грохотом поставил его в центр фона, садясь верхом. – Потому что ты.. ты не настоящий, – вырвалось у Макс прежде, чем она успела закрыть ладонями рот. Так и есть, опозорилась. О господи, Прескотт это или кто-то другой, ну надо же было такое сказать. – Я имела ввиду, ты не… ты… просто это не то. – Не то. Не настоящий. Серьезно? Ты что блядь несешь, Колфилд, у тебя началась горячка? – Я видела тебя тогда, ты был таким настоящим тогда, расслабленным и спокойным. Черт, ты почти улыбался. Я подумала: это то, что ты и остальные должны увидеть, – от выражения лица Прескотта стало не по себе. Вот сейчас она, кажется, пробила его защиту, тот самый непроницаемый слой, за которым он так хорошо прятался. – Ты увидела меня однажды, и в твою гребаную голову пришло, что я на самом деле хороший? Да?! Колфилд, да ты головой двинулась, Вики была права. Ты просто чокнутая, – Прескотт спрыгнул со своего табурета и подошел к ней. Теперь дистанция его больше не волновала – он стал почти вплотную, нависая над Макс и закрывая собой свет. – Я не хороший. И я не страдаю. И мне блядь не нужна ничья помощь, твоя уж тем более. Вылезь из своего выдуманного мирка наконец! – под конец он уже практически кричал изо всех сил. – Хочешь увидеть настоящего меня? – Прескотт рванул в сторону и с усилием двинул по стеклянному столику, заставляя того со скрежетом проехаться по полу до самой стенки. Серые снимки рассыпались кругом, пепельница загрохотала по деревянным доскам, и все разом стало напоминать дурдом. Макс обреченно прикрыла глаза, понимая, что это она вызвала ураган, а теперь пожинает его плоды. Следующий пинок Нейтана отправил барный стул в полет, чудом не задев штативы с фотоаппаратами, хотя тому сейчас было совсем наплевать. В стену полетела бутылка из-под пива, со звоном осыпаясь на ковер блестящими осколками. Один из них задел Прескотта по руке, и теперь вдоль по локтю ползла длинная красная струйка. Хаос. И полнейшее безумие, вот чем был Прескотт. – Вот он я настоящий, смотри на меня, Максин, – еще один удар, заставивший ее вздрогнуть. Сквозь ресницы она могла видеть только темные размытые тени, пляшущие по белому пространству комнаты. – Такой я настоящий! И знаешь что? Меня это устраивает. Она открыла глаза. Если и до этого Проявочная не казалась чистой, то теперь комната была похожа на место прямого попадания бомбы. Все перевернутое, опрокинутое, поломанное или разбившееся, один только прозрачный столик уцелел, наверное, потому что был сделан из толстого куска стекла. Пол усыпали черно-белые фотографии, на которые он запретил ей смотреть, но вот теперь-то она смотрела. Даже не осознавая, что она делает, Макс наклонилась и подняла одну из них. И не смогла оторвать взгляда. На всех снимках были люди. Женщины и девушки, только они. Связанные, спелёнатые как мухи в паутине. Обнаженные и в одежде, но всех их отличало одно: никто из них не смотрел в кадр. Искаженные или спокойные лица, все были прикрыты: масками, волосами – смотрели не в кадр, как будто им было стыдно. – Что это? – фотография выпала у нее из пальцев и присоединилась к другим, раскинутым веером по залу. – Это мое. Я не такой «талантливый и одаренный ученик с громаднейшим потенциалом» как ты, Колфилд, но у меня тоже есть свой собственный стиль, – Прескотт сейчас передразнивал Джефферсона, хотя весь сарказм в его голосе перебивала пробивающаяся из-под него боль. – И что дальше? Выдашь мне еще одну душещипательную речь? Спасение утопающих? Внезапно на Макс накатила дурнота, выпитое спиртное запросилось обратно наружу, а ноги подкосились, и чтобы не упасть, она одним махом села на пол, прямо в центр кавардака, только надеясь, что не порежет пятки о стекло. – Нет, – она мотнула головой, пытаясь сосредоточиться хоть на чем-то, чтобы ее не вытошнило. Как назло ей на глаза попадались только фотографии. Но теперь она увидела то, что не поняла раньше. Несмотря на изломанные и изогнутые линии тел, все женщины на фотографиях были расслаблены. Это было их желание, ни одна не выглядела напуганной или принужденной к чему-то. Нейтан Прескотт и в самом деле был отличным фотографом, и это были такие странные, ненормальные, но все же в чем-то красивые снимки. Белые тела на черном, черные тени на белом. Тошнота прошла, и в голове более-менее прояснилось. Перед ней словно препарированный труп лежали части Нейтана. Это был он весь, настоящий и не носящий какую-то маску. Весь бункер носил его отпечаток, от плотных металлических стен, которые надежно укрывали его ото всего мира, до плакатов на стенах, черно-белых. Тревожно-красный цвет пледа, сейчас скомканного и брошенного на пол, чтобы хоть кто-то обратил на него внимание. Стеклянный столик, в котором можно было увидеть отображение своего лица. Скатанные в рулоны фоны, все в одинаково-серой гамме: от ослепительно-белого до цвета всепоглощающей черноты. И фотографии, которые тоже были частями его реального. Все видели в нем избалованного наследничка империи Прескоттов. Отвратительного ублюдка, который по слухам когда-то избил до полусмерти ученика, сидел в психушке, курил травку и кололся. Но никто не видел его таким. Разве что Вики, ведь она всегда защищала Прескотта с пеной у рта. И теперь еще Макс. Прямо сейчас она могла взять в руки свой полароид и просто начать фотографировать. Осколки бутылок на полу, разорванный фон, перевернутую мебель и капли черно-белого на ковре – его фотографии, потому что все это было им. Не тот беззаботный парень, сидящий на ветке дерева с тенью улыбки, притаившейся в уголках рта. А разрушенный, изломанный и надрывистый хаос, в центре которого стояла она. Макс прочистила горло и поднялась с пола, чувствуя под пятками мелкие кусочки стекла. И с этим нужно было что-то делать. – Мне кажется, тут нужно прибраться. Я помогу тебе, – и она решительно закатала рукава чужой рубашки. – А потом я пофотографирую тебя.