Monochromacy

– Ауч! – Макс оступилась и зашипела от боли: один из осколков, которые она сметала сейчас в кучу, впился в пятку, оставляя кровавые капельки на полу. Господи, как можно быть такой неуклюжей? Надо было попросить какие-то тапочки, наверняка в этом бункере хоть одна пара свободных завалялась. Они убирали Проявочную уже второй час подряд. Хотя проще было сказать, что убирала она, а Прескотт только много курил, оставляя уже на убранных поверхностях тлеющие бычки, слонялся из комнаты в комнату, даже не помогая, и молчал. Наверное, и пары слов не сказал с той самой вспышки гнева, которая и стала причиной того, что Макс неуклюже стояла на одной ноге, напоминая цаплю, и пыталась ногтями вытащить чертов осколок из раны. Теперь ступить на левую ногу стало невыносимо больно; а что, если в рану попадет какая-нибудь зараза? – У тебя нет случайно какого-нибудь спирта? Или еще чего-то такого? – попыталась она пробиться сквозь плотную тишину. – Эй, Прескотт? – Блядь, – и он скрылся в кухне бункера (да, здесь, оказывается, была еще и кухня; странно, что Прескотты не отгрохали себе какой-нибудь бассейн или спортзал под землей, с их-то деньгами), возвращаясь с аптечкой. – Дай мне, – Макс доковыляла до дивана, рухнула на него, морщась от боли, и принялась сминать кожу на подошве ноги, чтобы удостовериться, что все кусочки стекла вышли. Ауч, ауч, ауч, – градус боли повысился до нестерпимого, и в глазах защипало от слез, а кровью можно было замазать весь пол. Рядом с нею послышался шум, и Прескотт уселся рядом, протягивая салфетку, смоченную спиртом. Ну ладно, сейчас будет больно, – она взялась за салфетку, прикладывая к ране, и та мгновенно окрасилась в красный, а к ноге как будто приложили раскаленную сковороду. Слезы брызнули из глаз градом. Только не кричать, только не кричать! Не хватало еще доставить такого удовольствия Прескотту и дать увидеть, как ей больно. Вторая и третья салфетки легли поверх первой, намертво запечатывая рану, но вот бинт ей в руки уже не дался. – Ты, блядь, совсем безрукая, Колфилд, – и Нейтан поднял с пола выроненный ею бинт, принимаясь заматывать ступню, крест-накрест, быстрыми и ловкими движениями. Как будто он всю жизнь этим только и занимался. Хотя если вспомнить его фотографии, как минимум узлы он вязать умел. – Я должна поблагодарить тебя, – она посмотрела на Прескотта, который закончил перевязку и теперь сматывал остатки бинта, чтобы спрятать обратно, потом на свою ногу и снова обратно на него. Прескотт, который обработал и перевязал ей ногу? И это тот же псих, который на днях чуть не задушил ее, а парой часов ранее крушил мебель в Проявочной? В такое не поверишь даже под тяжелой наркотой. А придется. – Да мне плевать, – и Прескотт снова закурил. Слава богу, простые сигареты, а не дурь, хотя даже их вонь заложенный нос отказался учуять. Ну и отлично, хоть что-то полезное от этой чертовой простуды. Но теперь что-то изменилось. Как будто внезапно потеплело, а погодка в замогильной тишине бункера перепрыгнула на позицию в общем-то, даже неплохо. Прескотт принес ей тапочки, и хотя он все еще даже не пытался сделать вид, что помогает, напряжение пропало. Стараясь не ступать на больную ступню, Макс как могла разобрала свалившиеся софтбоксы, спутанные провода, и теперь вполне готова была фотографировать. Или нет. Прескотт довольно ясно поставил ее на место, дав понять, что она ошибалась. Никакого улыбающегося парня на самом деле не существовало, это она придумала его. – Нет-нет, не надо, – она остановила его прежде, чем Нейтан взялся за изодранный черный фон, собираясь заменить его. – Оставь. Трещина ослепительной белизны, поползшая по черной плотной бумаге, оборванные края – все это так подходило к нему. – Просто замри, – попросила Макс и взялась за свой полароид. Ее старенький товарищ, прошедший с нею огонь и воду и даже Сиэтл, привычно лег в ладонь. С этого момента все отошло на второй план, боль в ступне и тревожность. Когда Макс смотрела через маленький зрачок объектива, пропадали страх и неловкость. Ее больше не было тут, сейчас на ее месте была другая Макс, супер-Макс, ловец чужих фантазий, запечатлевающая их на маленьких плотных бумажных квадратиках. Она щелкнула первую фотографию, но та была слишком смазанной, и дело было не в дрожащих руках или легком опьянении, которое уже совсем прошло. Просто белая майка Прескотта сливалась с его лицом, под софтбоксами превращающая Нейтана в ослепительный силуэт на темном фоне. И что теперь делать? Я же не могу выключить лампы, света совсем не останется. – Твоя… майка, – Макс все же пришлось вынырнуть из-за фотоаппарата, который делал ее невидимой и неуязвимой для его насмешек. – У тебя нет чего-то... не знаю, более темного. Не белого. – Тебе не нравится белый? – Прескотт шелохнулся, превращаясь из неподвижной статуи в живого человека, потянулся за многострадальным барным стулом, который недавно летал по комнате, и снова сел на него, складывая руки на груди. Всем видом показывая, как же это все его задолбало. – Он просто не подходит. Ты теряешься, – извиняющимся тоном протянула Макс, как будто это она была виновата в том, что белый нещадно засвечивался. Прескотт скривился, а потом внезапно закинул руки за голову, захватывая ткань, и стянул майку через голову. Оставаясь обнаженным до пояса. Макс только дернулась, собираясь открыть рот, и замерла истуканом. Чего-чего, а вот такого она не ожидала. Ни разу. И теперь совсем не знала, как поступить. Или что сказать. Какого черта?! – в голове завопила тревожная сирена, требующая, чтобы она немедленно отвернулась и закрыла глаза. И все же Макс не смогла оторваться. Она могла бы открыть рот и заорать, или сбежать, как это делала обычно, забыть Прескотта и его чертов мир как страшный сон. Фотоаппарат сам собой взлетел вверх, руки знали, что делать, настраивая резкость, и Макс выдохнула вместе со щелчком, выжигая у себя на сетчатке худую и резкую фигуру Нейтана Прескотта, его светлую кожу, плечи в родинках и длинные тонкие выделяющиеся цепочки старых побелевших шрамиков, спускающихся вниз по ребрам до самой поясницы. Она знала, что они будут сниться ей – ровные аккуратные горизонтальные надрезы, выстроившиеся в два ряда, и она никогда не сможет этого забыть. Кто бы ни сделал их, он сделал это нарочно. Но то, что он с такой легкостью сбросил с себя майку как старую и ненужную кожу, подставляясь под ее взгляд, было слишком пугающе. Нейтан Прескотт знал, как выбить почву из-под ее ног. И теперь он уж точно не терялся.

***

Даже, когда все закончилось, и Прескотт как ни в чем не бывало напялил свою майку и свалил в соседнюю комнату бункера, звеня там бутылками, Макс все еще не могла прийти в себя. Она разложила на стеклянном столике новые фотографии, еще свежие, и водила пальцами прямо над ними, по воздуху, потому что ей было страшно прикасаться. Прескотт смотрел со всех них, жесткий, изломанный, с острыми плечами, локтями, торчащими под кожей ребрами, и, казалось, его совершенно не волнует, что о нем подумают. Он был полуобнажен, но все равно словно одет в плотную броню безразличия. Позади его светлого силуэта, расходились трещины на черном фоне, похожие на ветви молний, или землетрясений, и он казался еще более демоничным. Пресвятой полароид! – не выдержала Макс, – черт бы меня побрал, – это действительно было лучшим из всего, что она делала. Хотя совсем недавно ей казалось, что она никчемное ничтожество. Прескотт появился с бутылкой давнишнего вискаря в одной руке и стаканом в другой: – Ты собираешься нахрен валить отсюда, Колфилд? Потому что я даже не представляю, как ты собираешься ловить такси в такое время и в такую погоду. Ну вот, момент зачарованности прошел, и Макс нервно моргнула, отрываясь от своих фотографий. За самим процессом она совсем забыла о времени. – Может, я доберусь до дороги как-нибудь, а потом поймаю машину в город, – это было единственным вариантом. – Ага, в полдвенадцатого. – Что?! – уже почти полночь? Какого черта, не могла же она настолько потеряться за фотографированием, чтобы пропустить столько времени. Сейчас шанс поймать попутную машину, идущую в город, был практически нулевым. И ни у кого из ее знакомых не было своей тачки, разве что у Уоррена. Наверное, стоило позвонить ему. Хотя как объяснить, где она и что делает в компании с Прескоттом? О черт! – Ладно, хрен с тобой. Оставайся спать на диване, но завтра утром чтобы тебя тут не было, – разрешил Прескотт таким тоном, словно одалживал чемодан с миллионом баксов внутри. – И почему мне начинает казаться, что от тебя блядь никуда не спрячешься? Куда ни пойдешь, всюду ты, Колфилд. Как будто она нарочно. – Ну естественно, я же шпион. Меня приставили к тебе следить за каждым твоим шагом, – попыталась пошутить Макс. – Мы считаем, что ты опасен сам для себя. Прошло пару секунд, и, к ее удивлению, Прескотт заржал. Оказывается, и чувство юмора у него имелось. Он хохотал, прижав к себе бутылку с виски, становясь похожим на обычного нормального подростка, который ходит в кино и на бейсбол, а вовсе не запирается в бункере, чтобы фотографировать связанных девушек. – Да ты чокнутая, Макс, – впервые он назвал ее нормальным именем, не по фамилии или Максин, что ее всегда так раздражало. – Будешь? – и протянул ей стакан.

***

Это можно было назвать каким-то молчаливым соглашением. Пактом ненападения. Они сидели на одном диване и смотрели на плазме Донни Дарко, единственное нормальное, что Макс смогла отрыть в запасах Прескотта. И ели консервированные ананасы ложками, потому что вилок Нейтан не нашел, запивая все вискарем. Надо сказать, вышло неплохо, в желудке это чувствовалось как какой-то извращенный тропический коктейль. – Ох чеееерт! – хлопнула себя по лбу Макс, фейспалмя, когда главный герой решил, что ему внезапно нужно заглянуть в самый жуткий дом местного педофила. – В жизни такого не бывает. Это так тупо, – выдохнула она, даже не пытаясь сдержать порыв души, требовавший поделиться своим пьяным мнением. Прескотт только прыснул, давя смешок в горле, и тогда она наставила на него ложку угрожающим жестом: – Ну серьезно, ты бы пошел? – А почему бы и нет. Я же, блядь, опасен для окружающих, это им стоит меня бояться, – наверное, он тоже был достаточно пьяным, чтобы, по крайней мере, спокойно общаться без своего чертового сарказма и презрения. Макс расхохоталась в ответ. – У меня до сих пор мурашки по спине от тебя, Прескотт, – призналась она. Завтра утром, наверное, будет очень стыдно, но сегодня вечером, совсем пьяная, Макс могла говорить правду, не задумываясь о последствиях. – Ты чертов придурок, надутый индюк и спесивый ублюдок, ты специально пугаешь людей, чтобы они ненавидели тебя, агггрх! – она поежилась, чувствуя, как даже ее пробирает от таких правильных слов. – Ну а ты плоская доска, Колфилд, тощая и плоская, а еще трусливая и зануда, – Прескотт не остался в долгу, и если про трусость она уже слышала, то вот за плоскую доску было обидно. – Да пошел ты! – Да пошла ты! И они разом повернулись к телевизору, нарочито не обращая внимание друг на друга. – Да уж, – все же признала Макс, уныло вздыхая, – и с этим ничего не поделаешь. – Ты об отсутствии сисек? – подколол ее Нейтан. – Мудила! Да, об этом. И о трусливости. И обо всем остальном, – она шмыгнула носом, снова потянувшись за своим стаканом с выпивкой. По экрану печально ползли титры, напоминая о том, что кусочек прекрасной нереальности закончился, уступив место настоящему. Совсем хреновому настоящему. – Я никогда не хотела, чтобы меня звали Максин, – призналась она, аккуратно устраивая раненую ступню на столик, – ненавидела это имя с самого детства. Я даже возвращаться сюда не хотела, знала, что все начнется сначала. Там, в Сиэтле, было так круто, а здесь… – ей так хотелось выговориться, что даже не будь тут такого же пьяного, как и она, Прескотта, она бы заговорила с зеркалом или пустотой, да чем угодно, только бы снять с души неподъемный груз вины. – Ну ты же поступила на курс мать его Джефферсона, а это нихрена не легко, – Прескотт потянулся за зажигалкой и косяком. – Он же берет только одаренных, блядь, от бога. – Как Виктория, или Алисса. Или хотя бы взять тебя. Это совсем не обо мне. Все, что я могу, – это только видеть. – Знаешь, Колфилд, – Нейтан затянулся и уложил ноги рядом с ее замотанной ступней на стеклянный столик, – в этом вся суть. Никто больше не видит. Потому что никому, блядь, нет дела. Макс только вздохнула. Алкоголь давал о себе знать, и больше всего ей хотелось расслабиться, закрыть глаза и уснуть, под убаюкивающую музыку титров, сладковатый дымок косяка, который больше не казался отвратительным, скорее умиротворяющим. – И кстати, твое имя не такое уж и хреновое, – нарушил молчание Прескотт, заставив ее вынырнуть из глубин дремоты. – Меня зовут Нейтан Джошуа Прескотт. Гребаный мать его Иисусик, – и он затянулся, – только попробуй рассказать кому-либо. Я тебя на месте прибью. Ага, конечно же, хотелось сказать ей, и она улыбнулась краем губ, чувствуя, как соскальзывает в сон. И это был хороший сон.

***

Ее разбудила Виктория, стоящая над диваном с суровым видом, нещадно трясущая Макс за плечи. – Слушай, Колфилд, повторяю еще один раз, давай просыпайся, черт бы тебя побрал, а то уеду без тебя. – А? Что? – она резко села на диване, скидывая с себя красный плед, которым ее заботливо укрыли, чтобы не стало холодно во сне. – Виктория? – Нет, святой мать его боженька, а ты что ожидала? Поднимайся, я заберу тебя в общежитие. Нейтан просил отвезти. – Что? Нейтан? – Макс принялась растирать лицо руками, прогоняя сонливость и пытаясь вспомнить, что же было вчера. Нет, вроде ничего особенного. Особенно-опасного. – А он куда подевался? – Свалил с самого утра. Сказал, чтобы забрала тебя, потому что ты бестолочь, Колфилд, которая не может ходить самостоятельно. – А-а-а… - ошарашенно протянула Макс. Мысль о том, что Прескотту было не все равно, как она будет добираться до общежития, выводила из равновесия. Хотя если учесть то, что она только начинала узнавать его, не таким уж и необычным все казалось. – Я сейчас… Виктория хмыкнула, задирая свой великолепный подбородок: – Не знаю, что ты сделала, – и она осеклась, заметив на Макс ту самую красную рубашку, одолженную взамен мокрой. – Но… Какого черта, Колфилд? Где ты взяла ее? – Ну, Прескотт дал мне ее. В одно мгновение на лице Чейз промелькнули горечь, паника, обреченность и что-то еще такое, что Макс могла бы назвать отголоском тоски, но затем Виктория дернулась, возвращая себе самообладание: – Поздравляю, Колфилд. Никогда не подумала, что скажу это, – по голосу Чейз было видно, что сама Виктория слегка поражена случившимся, хоть и пытается это скрыть, – но ты принята в Вортекс. – Что? – ахнула Макс, подскакивая с дивана и тихо ахая от боли в ступне. Нет, этого не могло быть. Вортекс и она? Еще раз – Вортекс? И она?! – Ага, – кивнула Виктория. – Добро пожаловать в клуб.