Monochromacy

Вортекс? И она? Как такое могло быть возможным? Первое правило Вортекса было ничуть не хуже, чем у Бойцовского Клуба: никто не говорил о Вортексе. Все знали о нем, шептались и посещали закрытые вечеринки Прескотта. Все так старательно делали вид, что они в нем, что рано или поздно сами начинали в это верить. Но в чем заключалось участие? И почему Виктория сказала ей об этом? Агрррх, это бессмысленно, Макс. Не забивай себе голову тем, что никак не можешь понять, – и Макс принялась собирать вещи на сегодняшние занятия. Может, она как-то сможет отыскать Прескотта и спросить у него все сама? Красную рубашку, ту самую, что ей отдали взамен мокрой, Макс аккуратно выложила на постель, прошлась по ткани, гладя пальцами. Все было в этой рубашке. Сначала Прескотт, потом Виктория, оба они не могли себе представить Макс, надевшую эту вещь. Как будто увидели призрака. Чья ты? Кому принадлежала? Почему ты так дорога Прескотту, что лежала у него в бункере, но он так и не захотел зашить порванный рукав? Бессмысленно. У Макс по-прежнему не было никаких дельных мыслей. – Ну ладно, - она вздохнула, выпрямившись, одернула одежду. Два дня прогулов без каких-либо объяснений не пройдут бесследно для нее. Она же не Прескотт, отец которого может хоть весь Блэквелл прикрыть на неделю ради сына. Неплохо бы придумать хоть какое-то оправдание. Макс улыбнулась отражению, показывая себе язык, чтобы хоть как-то взбодриться. Очень веря в то, что это поможет.

***

И снова никаких следов Прескотта. Ни на первой лекции, ни на второй, ни даже на занятии Джефферсона, который уже который раз грозился съездить лично к паршивцу и поговорить с его родителями. – Я… эм… это… – Макс даже застыла под взглядом Джефферсона, не зная, что вообще можно придумать себе в оправдание. – Виктория мне уже все объяснила. Садись, Макс, если ты, конечно, не встала ради того, чтобы вести занятие вместо меня. Потому что это мы всегда можем устроить, – преподаватель только махнул ей, направляясь к столу и вытаскивая из ящика большие коробки. Чего? – Макс остолбенело повернулась к Чейз. Зачем той вообще было прикрывать ее? Или объяснять? – Это та Виктория, которая ненавидит тебя всей душой, грозилась придушить, обзывает говно-хипстершей и задроткой? Проснись, Макс, наверное, ты все еще спишь! Но нет, Чейз злобно на нее зыркнула, а потом быстро, пока никто не видел, провела пальцем по горлу. Убью – вот что она хотела сказать. Ну, хоть что-то осталось прежним, приняли ее в Вортекс или нет. Она все так же остолбенело хлопнулась на стул, и тут же противно зажужжал в кармане джинсов телефон. Пришлось лезть за ним. Виктория: Хоть слово – и тебе не жить! Как будто Макс просто горела от желания поделиться вчерашним днем. Или утренними событиями, когда сама Виктория Чейз заехала за ней на своей машине и довезла прямехонько до порога общежития. – Я очень рад, что Макс решила освоить сложную науку печатания именно на моем уроке, но, пожалуй, телефоны придется отложить, – послышался голос Джефферсона. Черт, он всегда умудрялся поймать ее на самом дурацком моменте. – Потому что сегодня мы с вами будем постигать нюансы теней, – и он вытащил из коробки самый настоящий набор для амбротипии. Таким делали снимки еще в конце позапрошлого века, а сегодня увидеть и даже дотронуться до чуда выпала возможность и ей. – Вау, – Макс не смогла сдержать вдох восхищения. – Это так… – Круто? – усмехнулся ей Джефферсон. – Да, я знал, что ты оценишь. Металлический ящичек, напоминавший гармошку, был установлен посреди класса на треногу, и вся группа практически повставала со своих мест, чтобы рассмотреть получше, как их преподаватель подготавливает его для съемки. – Я пока приготовлю раствор для пластинок, а вы разбейтесь на пары и точно так же установите свои камеры, по каждой на пару. Каждому из вас нужно будет сфотографировать своего партнера, а потом посмотрим, что у нас получилось. – А на них можно дышать? – послышался смех с заднего ряда. – И даже потрогать. Ну, за работу.

***

В напарники Макс выбрала себе Кейт, наверное, еще и потому, что с той никто не хотел работать, и пришлось срочно спасать ситуацию. И сейчас, глядя за тем, как Кейт возится с объективом, пытаясь надеть его на доисторическую металлическую камеру, которой стукнуло как минимум пятьдесят лет, Макс отвлеклась на Викторию. Та громко и с пафосными вздохами пыталась усадить покрасивее Тейлор, но, к сожалению, та даже на старинной фотографии будет выглядеть как порнозвезда. – Да уж, повезло ей, – хмыкнула Макс, мысленно подготавливая себя к сидению на стуле в неподвижной позе какое-то время. Интересно, а каким бы выглядел Прескотт? Даже сейчас, на занятии Джефферсона, находясь рядом с безумно-прекрасной техникой, несшей в себе отпечаток истории, она не могла не думать о нем. Наверное, его бы фотографировала Виктория. Ни единого шанса, чтобы он позволил Макс сделать это. Или позволил бы? И все же, она видела старинные фотографии и увлекалась этим ровно настолько, чтобы понять, что он был бы идеальной моделью. Угрюмый и натянутый, похожий на сжавшуюся перед коллапсом Вселенную, готовую разорваться на мелкие пылинки. Даже замерев, он не казался мертвым или безжизненным. В Прескотте было слишком много всего даже для одного человека. – Макс! Макс, ты можешь встать.. – позвала ее Кейт. За своими мыслями Макс даже не успела заметить, как ее сфотографировали. О черт, я даже не успела принять нормальную позу. Или улыбнуться. Вот здорово будет получить свою задумчивую унылую физиономию, так бесполезно растраченную на драгоценный амбротипный снимок. – Я все испортила, да? – поморщилась она, понимая, что подставила подругу. – Мне так жаль. – Да ничего, – попыталась ее успокоить Кейт. – Тебе даже идет задумчивость, она делает тебя еще более эфемерной. – Странной, ты хотела сказать, – и Макс улыбнулась. Надо же, хоть один человек видел ее настоящей, но не пытался как-то исправить или переделать под себя. – Так, давай меняться. Стоять за старинной камерой, которой не меньше полусотни лет, было похоже на сказку. Просто Рождество и День Благодарения в одном флаконе. Макс приникла к объективу, настраиваясь внутренне. Это было то же самое чувство, как когда она смотрела через линзу полароида – ощущение непричастности, когда все, что происходит перед тобой, происходит само, и тебе нужно только щелкнуть. Дожидаясь, пока реальность согласится выплюнуть из прорези маленькую прямоугольную копию себя, покрытую свежей краской. Она видела Кейт, настоящую Кейт, сейчас та из-за экспозиции казалась перевернутой вверх тормашками. И это не давало возможности править, что-то менять, стоило только принять и запечатлеть. Такой вот старинный полароид, – улыбнулась сама себе Макс. – Погоди… Она и не заметила, как к ней подобрался мистер Джефферсон, наклоняясь к ее камере, и вздрогнула от неожиданности. – Смотри, Макс, – указал он ей на Кейт. – Иногда, чтобы словить подлинное, нужно подождать. Погоди еще чуть-чуть. Пластинки хватает на минут пятнадцать, и ты еще можешь понаблюдать за ней. И правда, вместе со временем, которое тикало над нею большими пластиковыми стрелками настенных часов, Кейт менялась. Она по-прежнему сидела на своем стуле, но поза ее стала неуловимо меняться. От напряженности и оцепенения к расслабленности. Казалось бы, какая-то мелочь, но теперь Кейт больше не казалась уязвимой и выставленной перед прицелом внимательного взгляда, в ней появилась легкая задумчивость и даже тень улыбки на губах. – Вот оно самое важное, Макс. Ты должна уметь ждать. Иногда это единственное, что нужно. Когда мы ловим их в объективе, их первая мысль – закрыться и защититься от внезапности. Но требуется совсем чуть-чуть, и они раскрываются. Видишь? – Да, мистер Джефферсон, – прошептала Макс, понимая все, что он ей сказал. И даже больше. Кейт расслабилась и развернула плечи, чуть поднимая голову, теперь она была готова встретиться взглядом с миром. И она была такой красивой. Перед глазами Макс все расплылось, на мгновение возвращая ее под слепящие лампы бункера, туда, где под землей, запершийся в металлической коробке со стенами в три руки толщиной, прятался Прескотт. Но чтобы увидеть его настоящего, поняла она, ей не хватит и целой жизни. Она вздрогнула, возвращаясь в реальность, и щелкнула, делая первый в своей жизни амбротипный снимок. – Так, а теперь берем стекла и в Проявочную.

***

В темно-красном свете Проявочной снимки казались таинственными. Холодное стекло с вмороженным в него навсегда образом Кейт Марш приятно оттягивало руку, и Макс в отличие от некоторых всерьез наслаждалась процессом. Это было куда круче, чем музыка, или кино, или наука вместе взятые, это было настоящим чудом. Она проливала раствор на свою пластинку, следя за тем, чтобы капельки не попали на одежду, и на поверхности стали проступать смутные очертания женской фигуры. – Вау! – снова не сдержалась она. Да, черт побери, сейчас она готова была лопнуть от счастья. И не важно, что там думают себе другие. После этого пластины покрывали лаком, потом убирали Проявочную, мыли ванночки для раствора, складывали тяжелые камеры в коробки, и когда Макс наконец добралась до своего стула, приземляясь на него с приятной усталостью в ногах, ей хотелось умереть прямо на месте. Джефферсон принялся ходить по классу, не пропуская ни одного ученика и оценивая работу каждого. – Ну и что ты видишь тут, Макс? – спросил он у нее. До этого она уже услышала самые разные ответы – красоту, лучшую подругу – так могла сказать только Тейлор, ускользающий момент, застывшее время и так далее. А что вижу я? – подумала Макс, еще раз вглядываясь в стеклянную пластину, а затем прижмуриваясь, пока резкие линии не слились в одно серое пятно. – Ну-у-у… – и задумалась. – Я вижу цвета. Виктория прыснула со смеха со своего места. Ну да, очень смешно. – Нет, в самом деле, – попыталась оправдать себя Макс, – я вижу цвета. Не важно, что на самом деле здесь только черный и белый, я все равно могу видеть их, – и она провела подушечкой пальца по своему снимку. – Они такие разные, вот это цвет деревянного пола, а там стены, это темно-фиолетовый свитер, который носит Кейт – они все не серые. Или черные. Или белые. Я все еще могу видеть их настоящих. – Неплохо, – Джефферсон одобряюще кивнул. – Вот здесь твое зрение переходит в воображение, позволяя тебе увидеть то, чего нет. – Но я не воображаю, – наверное, впервые за весь год решилась возразить Макс. – Я просто это помню. Она столько раз смотрела на черно-белые снимки – каждый раз, когда фотографировала Прескотта, и ей даже стало казаться, что это просто полароид стал портиться, теряя цвета. И тогда, в бункере у Прескотта, даже его фотографии, они тоже были черно-белыми. Но это не значило, что больше цветов не существовало. Нет, куртка Прескотта по-прежнему оставалась ярко-красной как кровь, кофточка Кейт – фиолетовой. Она просто научилась видеть больше. За яркими красками она могла видеть монохромные линии, создающие образ. А за черно-белым – все буйство цвета. Макс рассмеялась, во весь голос, понимая, что она либо сходит с ума, надышавшись ядовитыми парами Проявочной, укушенная Прескоттом и отравленная его поцелуем, либо стала кем-то другим. Но она не могла сказать об этом ни преподавателю, ни друзьям. – Извините, мне стало дурно, – она специально схватилась за лоб, изображая внезапный приступ боли. – Можно выйти? – До конца осталось минут десять от силы, – бросил взгляд на часы Джефферсон, – но думаю, глоток свежего воздуха пойдет тебе на пользу. Можешь выйти, – а сам склонился над Кейт, объясняя что-то о ее работе. И Макс кинулась к выходу, чувствуя тяжесть телефона в заднем кармане джинсов. Она хлопнула дверью и отошла чуть дальше по коридору, надеясь, что никто не увидит ее сейчас: увлеченно залипшую в телефоне, а вовсе не страдающую от мигрени. Она щелкнула, разблокировав экран, и провела пальцем, нежно, зачарованно, как будто под ее рукой была еще одна фотография из старинного стекла, а не понравившаяся картиночка из интернета. Где же ты, – она пролистала список, – ну же, давай. Вот оно. Телефон Прескотта сохранился в памяти телефона, и Макс застыла с трясущимся над кнопкой вызова пальцем. Звонить или нет? Зачем ей вообще сейчас звонить Прескотту? Потому что она вспомнила о нем? Потому что внезапно ей почудилось, будто она понимает его? Или потому что ей просто захотелось услышать его голос? Рука дернулась, на экране засветился исходящий вызов. О черт, черт… – Макс не выдержала и сбросила, надеясь, что Прескотту покажется, будто это кто-то ошибся номером. Подумаешь, нажал какой-то идиот не на ту кнопку. Не показалось. Телефон завибрировал. Теперь уже Прескотт звонил ей. Секунда, три, пять, да черт побери, бросай уже трубку! Не бросил. И Макс поднесла телефон к уху, обреченно тыкая на кнопку принятия звонка. – Да, это я… нечаянно… я просто хотела спросить, как дела, вот и все, не подумай… – она затараторила, надеясь, что это прозвучит уверенно и безразлично. – Кто это? – голос в динамике даже самому тупому человеку на свете не показался бы дружелюбным. – М-макс. То есть, Колфилд. Ай, не бери в голову, – разговор не клеился. Да и чего она ожидала? Просидев одну ночь рядом с Прескоттом за просмотром ужастиков, ты теперь стала его лучшей подругой? – А с чего мне брать. Чего тебе надо? Я занят, нихрена нет времени, чтобы с тобой тут болтать. – Ага, – кивнула как дура Макс, именно такой дурой себя и чувствуя, и услышала короткие гудки. Ну круто. Вообще зашибись поговорили. Но тут же пришла СМСка. Н: Чего уже там такого случилось, что великая Колфилд решила мне позвонить? М: Великая Колфилд просто нажала не ту кнопку. Наслаждайтесь покоем, ваше занятое Величество, – не выдержала и быстро набрала Макс, отправляя. Тишина. Ну и черт с тобой, Прескотт, – Макс завернулась и пошла по направлению в класс фотографии. По ее подсчетам, пара минут, чтобы успеть до конца, оставалась как минимум. Н: Ну заебись. Ты еще и криворукая. О спасибо, теперь он еще и обзывался?! М: Иди нахрен! – написала Макс уже у самой двери, а потом, не удержавшись, добавила: Три раза))) За дверью послышался шум, видимо, она все же опоздала к концу занятий, поэтому Макс спешно засунула телефон в карман и вошла в класс. Телефон снова что-то сказал, вибрируя, и заткнулся. Пришлось извиняться перед Джефферсоном лично, торжественно обещая, что уже к концу этой недели, самое большое на следующей, она точно-преточно сдаст свою работу. Надеюсь, он поверил, – Макс вздохнула и проверила сообщение. Н: Я займу тебе там местечко. О да, ха-ха, как смешно, – и она скривилась, передразнивая Прескотта. – Займу тебе местечко. Ага! – принялась она пихать книги в сумку. – Вот знаешь, Колфилд, смотрю я на тебя, и мне все больше кажется, что ты на всю голову чокнутая, – это была Виктория. Ну, конечно же, кто еще мог прицепиться к ней во время перемены. Тут ни один Вортекс не поможет, до такой степени она ее ненавидела. – Кто бы говорил, – Макс взялась за ремень полароида, вешая его на плечо. Виктория только наклонила голову, глядя на нее как на ничтожество, не достойное внимания, но промолчала. – Возьми с собой теплую одежду, Колфилд, мой тебе совет. – Что? – зачем Макс вообще было нужно заботиться о теплой одежде. На улице вроде 55 по Фаренгейту, не замерзнешь. – Зачем? – Прескотт просил передать, чтобы ты захватила ее. Ночью будет холодно. – А какое мне до этого дело? – Макс не могла пройти, потому что Виктория загородила ей дорогу, но и сделать вид, что она глухонемая, тоже бы не вышло. – Мы собираемся на пляж. Ты тоже в списке. И не прикидывайся, что ничего не понимаешь. Вортекс, Колфилд. Вот какое тебе до этого дело. Я зайду за тобой к шести, придумай что-нибудь поумнее, чем сбежать, окей? Чейз отошла в сторону, давая пройти. – Стой, – и Макс сделала то, что никогда бы не сделала в своей жизни, но сейчас на кону было чуть больше, чем просто репутация: она схватила Викторию за руку, не пуская, – почему я попала в Вортекс? – этот вопрос слишком тревожил ее, чтобы остаться невысказанным. – Это как-то связано с той рубашкой? Ты никогда бы не стала со мной общаться, потому что ненавидишь. Но тогда с чего тебе звать меня в Вортекс? – Я тебя не звала, ты, кажется, что-то перепутала, – на лице Виктории снова появилась еле уловимая тень какой-то грусти или страдания. – Это сделал Нейтан. Та чертова рубашка… – Чейз замялась. – Никогда не думала, что больше увижу ее в своей жизни, но видимо, жизнь удачно подшутила надо мной, – лицо ее стало совсем хмурым. – Она принадлежала Рэйчел. – И? – эта красная клетчатая рубашка словно притянула на голову Макс все беды. – Он любил ее, она умерла, конец истории.