12
12 декабря 2015 г., 23:49
Некоторой части меня не очень комфортно быть голой, когда следует быть одетой. И каждый раз, когда капля освобождения Тобиаса вытекает и сливается с прохладной липкой кровью на вершине бедер, мне хочется прикрыться. Но он не переставал касаться меня все то время, что мы лежим здесь, и — как это было в тренировочном зале — мне кажется, что его руки заново знакомятся с рельефом моего тела.
Когда у меня получается игнорировать этот голос, становится лучше. Хлопок простыней мягче, чем я представляла, холодный и шелковистый, в отличие от тепла его тела подо мной и рядом со мной, потому что он тоже все еще голый. Слышу биение его сердца, рокот голоса в груди, на которой я отдыхаю, пока он говорит.
Его поездка в Эрудицию не принесла никакой информации о том, что может быть за забором или о чем-то, чего мы еще не знали о дивергентах. Однако она объяснила тайну компьютерного вируса, который он обнаружил.
— Это аварийный выключатель. Простая команда из Эрудиции — и он отсекает все, что они выберут. Уничтожит каждый зараженный компьютер.
— Да, но не станут ли они использовать бумажные документы для важных вещей, как делает Бесстрашие? Какой ущерб это может причинить? — бормочу я, прослеживая языки пламени, пылающие на его боку.
— Ты мыслишь слишком мелко. Компьютеры регулируют все: сколько воды и энергии подать каждой фракции, например. Даже такая самодостаточная фракция, как Дружелюбие, контролирует систему очистки воды. И есть ли лучший способ заставить людей подчиняться твоей воле, чем удерживая то, без чего они не смогут выжить?
— Сыворотки с передатчиками, — вспоминаю я.
— Это недавние события, — говорит он, его пальцы застывают над голубым красителем, что навсегда запятнал мою кожу. — Вирус был первым маневром Джанин, страховкой на случай, если она не сможет создать сыворотку длительного действия, которую она, в конце концов, и сделала.
— Если это все еще в компьютерной системе каждой фракции, кто-нибудь может его запустить?
— Да, я говорил сегодня об этом с Тори и Гаррисоном, мы собираемся сообщить остальным фракциям об этом.
Я хмурюсь, мои мысли возвращаются к афракционерам и тут же наполняются подозрением.
— Думаешь, это хорошая идея?
— У нас, на самом деле, нет выбора. Если кто-то запустит вирус, мы не сможем разместить здесь еще три фракции. Я уже отправил письма Искренности и Дружелюбию. Мы просто должны сделать это таким образом, чтобы не вызвать подозрений.
— Что насчет Отречения?
— Их оставим напоследок. Я не доверяю Эвелин, и я не хочу давать ей в руки больше оружия, чем уже есть. Из-за афракционеров, населяющих сектор Отречения… Мы не можем рисковать, сообщая им, пока не будет почти закончено.
Тобиас однажды сказал, что он глубоко подозрительно относится к людям, всегда ожидая от них худшего. Я хотела бы, чтобы это исходило не от его родителей. Хотела бы, чтобы они не давали ему повода быть таким.
С другой стороны, если бы я была подозрительна, как он, я бы заметила в Калебе это задолго до того, как Джанин показала, что он предал меня.
— Ты видел его? — тихо спрашиваю я, не зная, хочу ли я на самом деле знать ответ.
Тобиас не спрашивает, кого я имею в виду. Он знает.
— Да.
— Он… Как он выглядел?
— Напуганным. Униженным.
— Сожалеющим?
Он облизывает губы, и я знаю ответ прежде, чем он его произносит.
— Нет.
Я чувствую, что мое сердце болезненно сжалось от обиды, что Калеб ни о чем не жалеет.
— Ты никогда не говоришь о нем.
— Не знаю, что сказать.
Он перекатывается, мы лежим лицом к лицу, я чувствую нервозность в его прикосновениях, от тихих вопросов, что он задает мне, и от ответов, в которых он просит его уверить.
— Это как будто он уже мертв, как будто я оплакивала брата, который, как я думала, совсем другой, если в этом вообще есть смысл, — говорю я, пытаясь собрать мысли во что-то последовательное.
Тобиас тянется, нежно проводя пальцами по линии моей щеки и касаясь большим пальцем губ.
— Я просто… Не понимаю, почему он предал наших родителей и меня, но в основном просто хочу, чтобы он пострадал, как это было со мной — и все еще есть — и не думаю, что это когда-нибудь произойдет. — Потому что, может, если он сожалеет, я смогла бы, наконец, простить его. — Как ты уговорил его помочь с видео? — спрашиваю я, вспомнив.
— Приставил пистолет к его голове и сказал, что убью, — просто отвечает Тобиас. — Большинство людей боятся смерти превыше всего. Как и он.
Я не удивлена. Калеб, может, и умный, но никогда не был смелым.
Тобиас притягивает меня ближе, целуя символ Отречения на плече и прижимая меня к груди, предлагая уют и утешение в его руках. Все изменилось между нами, но это все еще то же самое. Он по-прежнему мягкий, теплый и чувствуется, как дом.
Выхожу из душа и смотрю в зеркало. Я ожидала, что буду выглядеть иначе, как будто то, что мы с Тобиасом сделали прошлой ночью, будет как-то отражено на моей коже. Но выгляжу я как девушка, которой была вчера, хоть и не чувствую себя ей больше.
Открываю ящик под раковиной; маленькая розовая коробка противозачаточных таблеток скользит вперед, ударяясь о деревянную стенку. Ее вид вызывает у меня улыбку. И, как и каждое утро, я выжимаю одну таблетку из блистера и кладу в рот, проглатывая всухую, прежде чем начинаю чистить зубы.
Может, однажды, когда мы не будем жить в зоне военных действий, наступит время, когда я не стану этого делать. Но не сейчас и не скоро.
***
Когда я выхожу из тренировочного зала, запирая дверь за последним из стажеров, прошедших моделирование, Кристина стоит посреди коридора, беседуя с одним из них, тем самым — понимаю я — с которым говорила вчера. Его зовут Майкл, он один из беженцев Эрудиции. Он выглядит бледным и сжавшимся, и после просмотра его моделирования я могу понять, почему. Не знаю, смогу ли когда-нибудь смотреть на стажеров, не представляя при этом их моделирование. Его взгляд переходит на меня, когда я иду к ним, глаза немного расширяются и он неловко здоровается, пока я прохожу мимо. Я не чувствую стремления идти в столовую, так что отправляюсь в библиотеку. Мускулистый мужчина, сидящий за столом, поднимает на меня глаза в приветствии, но как только я ему киваю, опускает их обратно на книгу в руках. Никогда не думала, что в Бесстрашии может быть библиотека, и хотя здесь, прежде всего, тяжелые тома о боях и великих сражениях, даже редкие томики поэзии сильно изношены. Большая группа детей Бесстрашных беседует вполголоса в одной из секций, и это напоминает мне, что они на год выпали из обучения; город по-прежнему слишком опасен, чтобы отправлять их туда. Нахожу большой пустой столик в задней части библиотеки и начинаю работать над докладами о каждом из обучающихся, отмечая их страхи — новые или те, с которыми они уже сталкивались в симуляции, — сколько времени им требуется, чтобы выбраться из моделирования и как они это делают. Я читала заметки Кристины о них, прямо на ходу, потому что в отличие от нашего посвящения у обучаемых нет послеобеденного отдыха после симуляции страха. После того как я с ними заканчиваю, Кристина занимает их боями и стрельбой. Некоторые воспринимают это как развлечение, но что еще более важно, они учатся оставаться в живых, когда морально истощены. Важный урок, который мы получали в разгар войны, часто в ущерб себе. С двадцатью двумя обучаемыми мне требуется несколько часов на то, чтобы закончить заметки; спина болит от долгого сидения в жестком металлическом кресле. Потягиваюсь и встаю, проходя между стеллажами, ничего не выбирая, просто разглядывая. Полка на уровне моих глаз полна кулинарных книг. Смотрю поверх и ниже ее и вижу, что эти полки тоже посвящены кулинарии. Я всегда знала, что в Отречении мы ели простую пищу и что для тех же ингредиентов есть множество способов приготовления, но все равно не могу не поражаться. В книгах вокруг меня, должно быть, тысячи рецептов. Вытягиваю небольшое яркое издание с надписью «Пятьдесят простых кексов и быстрых тортов». Внимательно просматриваю страницы, останавливаясь на рецепте бананового хлеба. Доверчиво провожу пальцем по списку ингредиентов. Моя мама делала его для афракционеров, и хотя мне никогда не разрешалось его пробовать, думаю, он всегда будет у меня ассоциироваться с ней. Через некоторое время желудок урчит от голода, и я вспоминаю, что ничего не ела с тех пор, как мы утром с Тобиасом поделили порцию омлета. Уже почти время обеда, и люди начинают просачиваться в столовую, когда я устраиваюсь за пустым столом, с книгой и стопкой моих бумаг в одной руке и подносом еды в другой. Вскоре появляется Кристина, все еще разговаривая с Майклом. Она потирает рукой его ладонь и машет на прощание. Когда она садится рядом со мной, провожает его глазами, пока он не садится в другом конце помещения. — Все в порядке? — Хм? — она, наконец, поворачивается ко мне, сделав глубокий вдох, будто выплывая из своих мыслей. — Да, — говорит она поспешно. — Он просто спрашивал, как работает моделирование. Кажется, он думает, что если будет лучше его понимать, оно станет менее травмирующим. — Оу. — Я сказала ему, что он должен спросить тебя, но он не захотел. — Почему? — Судя по всему, ты очень пугающая, — ухмыляется Кристина, наливая себе стакан воды. Перевожу взгляд на Майкла. Он старше меня, наверное, лет двадцать или больше; высокий, плечистый. — Правда? — спрашиваю я, остолбенев. — Да, и, думаю, он решил, что покажется тебе подозрительным, если спросит, как будто он шпионил за тобой или типа того. — А про тебя он так не думает? — Я не такая пугающая, как ты, наверное, — она смотрит вниз в свой стакан, улыбаясь про себя. У меня, наверное, нет способностей к откровенности, но я помню, как она выглядела рядом с Уиллом, и хотя это не совсем то же самое, это достаточно близко. — Он тебе нравится, — говорю я, уверенная в своей оценке. — Он хороший, — говорит она, оборачиваясь, чтобы еще раз на него взглянуть. — Тебе не кажется? — И красивый тоже, — поддразниваю я. — Да, — вздыхает она, прежде чем успевает остановиться, и тут же краснеет до глубокого малинового цвета. — Куда вы с Четыре вчера крались? — спрашивает она, и теперь моя очередь гореть от смущения. — О… хм… никуда, вообще-то, — бормочу я, поднимая вилку и сосредотачиваясь на еде передо мной, но это не помогает. — Надеюсь, вы, ребята, больше не ссоритесь. Я стараюсь спрятать улыбку, расползающуюся по моему лицу, и с треском проваливаюсь. — Нет, не ссоримся. — О мой Бог! — выдыхает она, я поднимаю глаза и вижу, что она смотрит на меня с удивлением. — Ты и Четыре… в смысле… — запинается она. — О Боже. — Тс-с! — сурово шиплю я ей, опираясь на стол, чтобы она меня слышала. — Не могла бы ты, пожалуйста, потише? Я правда не хочу, чтобы все Бесстрашие об этом узнало. — Ее глаза блестят любопытством, но прежде чем она успевает перейти в режим допроса, я ее опережаю: — Я не хочу об этом говорить, — твердо сообщаю я. Она лукаво улыбается мне. — Может, мне надо пойти к Майклу и сказать, что люди могут преодолеть свои страхи. Вилка выпадает из моих рук, громко звеня о тарелку. — Ты не посмеешь, — выдыхаю я в ужасе. Она легкомысленно смеется и встает. — Нет, я бы не стала. — Я до сих пор смотрю на нее пристально, с подозрением, но тут Тобиас садится рядом со мной, и она понимающе улыбается. — Что это было? — Ничего, — бормочу я, переключая внимание на свою еду. — Как прошло с посвященными? — Обучаемыми, — исправляю я его. — Хорошо. Они быстрее справляются с моделированием. — Были дивергенты? — Не уверена. Некоторые, кажется, справляются чуть быстрее других, но никто из них не манипулирует симуляцией, как я. — Никто никогда не манипулировал симуляцией, как ты, — подкалывает он. — Ты меня напугала до чертиков, когда это сделала; все равно что нарисовала у себя на лбу большую мишень. Нашу беседу прерывают Тори и Гаррисон, присоединившиеся к нам, заговаривая о суде, который идет во Втулке. — Первый день прошел хорошо, — говорит Гаррисон. — С Максом связаны пара человек; неизвестно, как глубоко они вовлечены в дела, так что пришлось послать сообщение нашим охранникам в Дружелюбие, чтобы привезли их. Наклоняюсь ближе к Тобиасу и шепчу ему на ухо: — Я думала, суд начался неделю назад. Его внимание остается сфокусированным на Гаррисоне, но он наклоняется, шепча: — Должен был, но из-за метели люди не могли добраться во Втулку. Пришлось дожидаться, пока снег растает, чтобы автобусы могли ходить. Тобиас был ранен, а потом были прочие события, затмившие все остальное, и я даже не понимала, как серьезна была метель. И я теперь так редко покидала Бесстрашие, что все за его пределами касалось меня все меньше и меньше. — Как мы получали продукты? Дружелюбным приходилось ездить в бурю? Тобиас качает головой, его глаза все еще на Гаррисоне. — В плохую погоду они погрузили все в поезд; это единственный раз, когда он останавливался в каждой фракции. Смотрю вниз на поднос еды передо мной. Я никогда не задумывалась о том, как она попадает из Дружелюбия к нам в тарелки, как и никогда не думала о том, что компьютеры контролируют все в городе. Я «думаю слишком мелко», как сказал Тобиас. К тому времени как Гаррисон заканчивает говорить, возвращается Кристина, и Юрайя, Зик и Шона занимают пустые места за нашим столом. — Я слышал ответ Джоанны. Она согласилась и сказала, что суббота была бы лучше, — загадочно говорит Тобиас. Очевидно, это что-то только для ушей Тори и Гаррисона, и я могу только догадываться, о чем он, а все остальные за столом выглядят смущенными. Все знают, что лучше не спрашивать, о чем он говорит. Не знаю, верят ли они, что если бы они должны были что-то знать, Тобиас бы сказал им, или что он скажет это со временем, но это не так уж важно. Они ему доверяют. Быть Лидером — не та работа, которой Тобиас когда-либо хотел заниматься, но он хорош в этом, и я им горжусь. Беседа постепенно перетекает на темы, не связанные с фракциями и войной; Кристина и Шона сплетничают, Зик и Юрайя устраивают битву на больших пальцах, Тори и Гаррисон говорят о вещах, происходивших во время их посвящения. Оглядываю столовую и вижу еще с десяток похожих сцен за столами вокруг нас. Как будто даже счастливее, чем до войны. Люди, кажется, менее напуганы, но, может, это только мое мнение. До войны у меня было так много вещей, которые нужно скрывать, так много людей, которым я боялась открыть те секреты, которых у меня теперь нет. Тобиас слегка касается моей спины, вытягивая меня из задумчивости. — Готова идти? — его голос достаточно тих, чтобы только я могла услышать, но в нем звучит нотка неловкости, чуждая для такого простого вопроса. Тем не менее, я киваю и позволяю ему вести меня к двери, глянув на Кристину, когда ее «спокойной ночи» звучит чересчур многообещающе. — Мне нужно ехать в Дружелюбие в эти выходные, — говорит Тобиас, когда дверь нашей квартиры закрывается за нами. — Удалить вирус из их компьютеров. — Забавно, но я вроде как догадалась, — ухмыляюсь я. Щелкаю выключателем камина и сажусь на диван, стаскивая ботинки. — Да, что ж, — он прочищает горло. — Это может занять все выходные, и я думал — хотел узнать — не хочешь ли ты поехать со мной? — Зачем? Тебе нужна я, чтобы поговорить с Джоанной или зачем-то еще? Что бы ты ни думал, она не слишком меня любит, — говорю я, запутавшись. — Просто подумал, что ты бы хотела пойти со мной и выбраться из Бесстрашия на несколько дней. — Ладно. Он садится на диван, притягивая мои ноги к себе на колени, когда я вытягиваюсь. Он лениво их поглаживает в уютной тишине, установившейся между нами. — Устала? — спрашивает он в конце концов. — Нет, просто расслабилась. Он встречает мой взгляд на мгновение и ложится рядом, но на полпути останавливается, приподнимая подол моей рубашки и целуя открытые участки кожи. Это не кажется правильным — просто знакомым. — Тебе еще больно? — я чувствую, как его губы образуют слова, как они оседают на моей коже и цепляются за нее. Секунду я размышляю, лежа рядом с ним. Есть что-то в его действиях, слишком внезапное, слишком принужденное и неестественное. Я беру его за подбородок и заставляю посмотреть на меня. — Что ты делаешь? Он вздыхает, побежденный, и зажимает мои пальцы рукой. — Я идиот. Мне просто не нравится, что в то время как я чувствовал… то, что чувствовал, ты испытывала только боль. — Его щека горит под моими прохладными пальцами. — Я подумал, может, сегодня вечером, — неуверенно говорит он. — Но ты все еще… — Уже нет. Вообще-то, все ещё да, но кажется, что объяснять ему это — гиблое дело. Все не так уж плохо. Ничего общего с болью, только чувствительность; у меня бывали синяки, проходившие гораздо дольше. — Я не думала, что «следующий раз» был бы сегодня, но я не говорю «нет». Просто не хочу, чтобы это было так. — Как? — По принуждению и… — И что? — Я что, похожа на Питера? — Что? — он издает смешок. — Не хочу, чтобы это было так, будто ты мне должен или я у тебя в долгу. Я не хочу так жить, — сердито смотрю на него. И я не хочу, чтобы секс был ожидаемым, не потому, что это больно — как это и было — но ведь я не смогу представить все то, чего хочу, если это будет рутинно, как чистить зубы. Но я ему этого не скажу. Я, все еще в полотенце, в облаке теплого пара из душа, стою на пороге ванной. Солнце льется сквозь окна от пола до потолка нашей спальни, бликуя на пистолете, который лежит на комоде, в котором копается Тобиас. — Для чего это? — набрасываюсь я, сама не желая этого. Тобиас переводит взгляд с меня на пистолет, затем осторожно поднимает его и засовывает за пояс джинсов. Рукоять закрывает символ Дружелюбия на пояснице. — Мне сегодня нужно в Искренность. Я чувствую, как паника пронзает меня, острая и холодная. — И тебе нужен пистолет для этого? — Да, — просто отвечает он, натягивая куртку и подходя ко мне. Он скользит руками по плечам, по шее, наклоняет мое лицо так, чтобы наши глаза встретились. Тяжело вздыхает и прижимается губами к моим. Я хватаюсь за его бедра, и мне приходится сделать сознательное усилие, чтобы не впиваться в него пальцами, пытаясь удержать. Не понимаю своей реакции: я никогда не была такой девушкой, даже когда мы жили в зоне активных военных действий. — Я вернусь вечером. — Мне по-детски хочется, чтобы он мне пообещал. Вместо этого я обвиваю его руками и притягиваю ближе. — Все будет в порядке, — успокаивающе говорит он. — Мы с Зиком пойдем с группой Бесстрашных во Втулку, и потом Искренние нас проводят к их штаб-квартире и обратно; ночью мы уедем из Втулки с той же группой Бесстрашных. Со мной все будет хорошо. И я позволяю себе поверить ему. И тогда отпускаю его.***
— Трис, — скрипит зубами Юрайя. — Если ты еще раз щелкнешь ручкой, я ее сломаю пополам. Я пристально смотрю на него и бросаю ручку на стол, и выхожу из столовой, выхожу из фракции. Поднимаюсь на ту же ржавую пожарную лестницу, где мы сидели с Кристиной, прячась от снежков, приваренную по всей длине стены заброшенного здания. Даже не знаю, почему я здесь, но я будто чувствовала себя потерянной посреди фракции. Слишком много людей улыбаются и не заботятся о своей жизни, как будто трагедия не может застигнуть их в любой момент. Сажусь на крышу, прислонившись к старому воздуховоду. Я не могла ни на чем сосредоточиться, только наполовину будучи со стажерами и их моделированием. До самого обеда я даже не понимала, почему так расстроена. Меня не должно беспокоить то, что Тобиас собирается в Искренность. Мы переживали гораздо худшее, были так близки к смерти множество раз, и уже почти не нужно было пальцев, чтобы сосчитать тех, кого мы могли бы назвать нашими близкими. Но так было до того, как Тобиас был выброшен из поезда, и потери в войне стали казаться гораздо меньше, чем угроза покушения, тем более что тот, кто пытался его убить, все еще не был пойман. Такого ожидаешь в дымке пулеметного огня и крови. Не тогда, когда ждешь его домой в самый обычный день. И сколько бы раз я не была почти мертва, я ни разу не видела Тобиаса таким сломленным и слабым, как после этого. Я даже таких слов не должна связывать с ним, но сейчас ничего не могу с собой поделать, потому что так и было. Когда солнце начинает садиться, я набираю несколько камешков и начинаю бросать в одну точку на стене, окружающей крышу. Дышу, как Тобиас учил меня при стрельбе, успокаивая свой разум и сосредотачиваясь только на цели. Это срабатывает на некоторое время, пока я не начинаю дрожать от холода и не могу поразить цель в двух футах от меня, не говоря уж о двадцати. Мои пальцы немеют, пока я спускаюсь обратно вниз, но когда я добираюсь до дверей Шпиля, там стоит фигура в ожидании меня. Юрайя поворачивается и улыбается мне, и ласковое «Эй» слетает с его языка. Как и его брат, он легко прощает, даже если не получает извинений. — Думал, ты ждала бы здесь, — говорит он, покачиваясь вперед-назад с пятки на носок. Вытаскивает из кармана фляжку и передает мне. Вкус все еще не очень, но напиток согревает меня. — Думал, пока ждал Зика. Он старается удержать голос обыденным, и я понимаю, что я не единственная в Бесстрашии, кто сегодня беспокоится за любимого. Зик был с Тобиасом, когда его атаковали, и я чувствую себя глупо оттого, что не вспомнила этого раньше. — Уверена, что больше не хочешь? — спрашивает он, когда я возвращаю фляжку. Я качаю головой, убирая руки в карманы. — Бьюсь об заклад, пьяная ты была бы забавной, очень смешливой, — он посылает мне кривоватую озорную улыбку, забирая у меня флягу. — Ха-ха. — Она разговаривает! Я шутливо бью его в плечо. Наши головы разом поворачиваются, чтобы взглянуть на рельсы, которые начинают гудеть от вибрации приближающегося поезда. Мгновением позже он попадает в поле зрения, и люди начинают выпрыгивать. Я считаю каждого, мои глаза задерживаются на последнем прыгуне. Ночь безлунна, но есть миллион крошечных признаков, по которым я понимаю, что это Тобиас, хоть я и не могу разглядеть его лица. Может, мы никогда не будем парой, которая бежит навстречу друг другу, визжа «привет» после дня порознь, но улыбка, разделяющая его лицо, когда он видит меня, согревает сильнее, чем все то, что есть во фляжке. Его руки обнимают мою талию, мои — его шею, и впервые с тех пор как он ушел утром, я чувствую, что могу дышать. Он поднимает меня, мои ноги болтаются в воздухе, пока он целует путь от моих губ к уху и шепчет: — Я всегда буду возвращаться к тебе, Трис. Вспыхивает дружный свист под руководством Юрайи и Зика, который весело добавляет: — Похоже, кому-то сегодня перепадет. — Тобиас крепче перехватывает меня одной рукой и показывает ему средний палец другой, потом ставит меня на ноги и ведет внутрь.
Примечания:
Простите за задержку, сайт тормозил невероятно.
