13
19 декабря 2015 г., 02:53
Мы с Тобиасом спрыгиваем с поезда, когда он подтягивается к остановке у забора. Снег растаял, но все еще холодно; солнце отражается в лужах, слякоть в которых застыла за ночь. Мы ничем не отличаемся от Бесстрашных и афракционеров, с которыми смешались, у многих из них через за спиной оружие и сумки, как у нас.
Мы здесь по очень разным причинам, по секрету, о котором знают лишь немногие, и я улыбаюсь, когда вспоминаю, как Юрайя говорил, что ему нравится меня охранять, потому что мы можем делать всякие «крутые шпионские штучки». Глаза Тобиаса постоянно двигаются, сканируя леса и поля, граничащие с дорогой в Дружелюбие. Не знаю, старается он просто быть осторожен или действительно боится нападения. Хотя когда в поле зрения попадают яблоневые сады, он расслабляется.
Джоанна ожидает нас в своем кабинете, а молодой человек с лицом, полным веснушек, рыжеволосый, немного старше Тобиаса, стоит рядом с ней. Я слегка улыбаюсь ему, когда Джоанна и Тобиас пожимают руки, и, к моему удивлению, он тянет меня в объятия.
— Привет, я Мика.
— Э-э-э… Приятно познакомиться, Мика, я Трис, — говорю я, неловко поглаживая его по спине и ничего больше не желая, кроме как оттолкнуть.
— О! Точно, — говорит он, и его руки меня выпускают. — Бесстрашные не обнимаются при встрече.
— Да, не обнимаемся, — говорит Тобиас, его голос холоден и тяжел, как и взгляд; даже Джоанна смотрит на Мику осуждающе.
В камине трещит огонь, на столе рядом с ним накрыт большой завтрак. Когда мы садимся, чтобы поесть, я не могу не подумать, что это не очень благоприятное начало нашего пребывания здесь, особенно учитывая то, что Мика занимается в Дружелюбии работой, эквивалентной работе Тобиаса в диспетчерской.
В конце концов, речь заходит о том, что происходит в городе.
— Удивлена, что Маркус не с вами, — внезапно говорит Джоанна, и мы с Тобиасом замираем на секунду; вилки, полные еды, застывают на полпути к нашим ртам.
— С чего ему быть с нами? — Тобиас пытается держать голос ровным, но даже я слышу в нем напряжение.
Ее лицо морщится в замешательстве.
— Мне сказали, что он остался в Бесстрашии.
— Кто?
— Несколько членов Отречения, которые недавно присоединились к нам, — она переводит взгляд с Тобиаса на меня, беспокойство рисует новые линии на ее лице, и мне любопытно, стали ли они с Маркусом друзьями за эти годы из-за лидерства, или их отношения глубже. — Если вы хотите поговорить с ними, я могу…
— Нет, — твердо говорит Тобиас. — Мне нужно заняться работой на компьютерах. Трис может с ними поговорить, попробовать выяснить, что происходит.
Остальная часть завтрака проходит в напряженном молчании, потом Джоанна отводит нас в нашу комнату, неловко говоря о том, что не знает, будем ли мы делить одну кровать на двоих или нет, и это заставляет мои щеки вспыхнуть красным. Это нормально в Бесстрашии, когда неженатая пара живет вместе, но это может не одобряться в Дружелюбии, как и в Отречении. Если даже это так, Джоанна не упоминает.
— Тобиас, — начинаю я, как только дверь закрывается. Джоанна и Мика нас ждут, так что у нас всего несколько минут наедине.
— Ты видела кого-нибудь по пути к Маркусу? — прерывает он меня.
— Нет. Никого. — Рядом с нами было так много смертей: друзья, семья, люди, чьих имен мы никогда не узнаем, но которые жили и любили, как мы. Мы уже пережили столько, что потери должны восприниматься легко, но не получается.
— Поговори с Отреченными, посмотрим, сможешь ли ты выяснить, что творится с ними и с афракционерами. Когда закончишь, приходи за мной в диспетчерскую Дружелюбия, и отправим сообщение Тори и Гаррисону.
Он коротко целует меня в губы и уходит.
***
— Беатрис, — выдыхает Сьюзан при виде меня, как вздох облегчения. Она выглядит настолько иначе, одетая в красную рубашку, синие джинсы, с волосами, распущенными по плечам, что мне требуется время, чтобы узнать ее. Она отряхивает руку, которой разбрасывала корм для кур, столпившихся у ног, и протягивает ее мне в знак приветствия. — Сьюзан, ты… изменилась, — бездумно говорю я, и она прячет лицо за волосами. Это, наверное, единственный раз, когда я видела ее смущение. — В лучшую сторону, — поспешно говорю я. — Мы можем где-нибудь поговорить? — спрашиваю я, пытаясь сбросить напряжение. Пока она ведет меня из курятника к группе деревьев позади него, я ругаю себя за то, что так много времени провожу с Кристиной: ее Искренние привычки отражаются и на мне. — Маркус с тобой? — жадно спрашивает она, когда мы усаживаемся на деревянную скамью под деревьями. — Нет. — Он передавал какие-нибудь сообщения? Он в порядке? Я в замешательстве, не зная, что и как сказать. Может, и нет хорошего способа сказать то, что нужно. — Он не в Бесстрашии. Я не знаю, где он. Выражение надежды на ее лице распадается под тяжестью страха. — Он умер? — шепчет она, глядя на свои руки, сложенные на коленях. — Не знаю. Я вижу в ней внутреннюю борьбу, усилия, попытки отстраниться от собственных эмоций и стать самоотверженной. В этом есть что-то прекрасное — что-то, чему я завидую. — Сьюзан, мне нужно, чтобы ты рассказала мне, что происходит в Отречении. Когда я встретилась с Маркусом, он сказал, что у афракционеров были какие-то сведения, которые они скрыли ото всех в городе. Ты знаешь, что это? Что-то о дивергентах или о том, что за Стеной? — С чего мне что-то знать об информации афракционеров? — ее голос все еще полон эмоций, но каждое слово выходит чище и ровнее предыдущего. — Потому что Маркус знал, что это было. — Не знаю, почему ты думаешь, что он сказал мне, но я не была Лидером или вообще кем-то, кому бы он признался. Он спросил меня о тебе, потому что знал, что мы дружили. — Ты уверена, что ничего не видела и не слышала? Ее брови сходятся от раздумий, но мгновением позже она качает головой. — Тебе нужны Томас и Натаниэль Фарлан, Маркус с ними жил. — Они здесь? — Да. Не знаю, где Натаниэль, но думаю, что Томас ухаживает за коровами. Роберт может тебя проводить, — говорит она и встает, ведет меня вокруг здания, наверное, чтобы найти ее брата. — Почему ты думала, что Маркус в Бесстрашии? — Я думала… когда он не вернулся… что вы его забрали туда, — ее голос сдержан, и я знаю, что она пытается удержаться от обвинения, но я все равно его чувствую.***
— Как Сьюзан здесь оказалась? — спрашиваю я, когда мы с Робертом подпрыгиваем на грунтовой дороге. Дружелюбие далеко позади нас, и я понятия не имею, сколько нам ехать к месту назначения, но надеюсь, что не слишком долго: я до сих пор не люблю грузовики. — В тот день, как она навещала тебя, я прибыл с небольшой группой Дружелюбных, чтобы встретиться с Лидерами Отречения по поводу памятника жертвам войны. Когда мы добрались, дом моих родителей кто-то разорил, думаю, они что-то искали, — говорит он, перекрывая грохот кабины, пока мы мотаемся по горбам и провалам дороги. Я могу лишь тупо на него глазеть. Ни на одной из дверей Отречения нет замков, но никто никогда их не взламывал и не делал ничего похожего. Это преступление — от зависти, но когда все имеют одинаково мало, нет ничего такого, чему можно завидовать. Более того, любой Отреченный отдал бы все, что имел, тому, кто бы захотел этого. — Это напугало ее, по-моему, хоть она и пыталась это скрыть, — его глаза тускнеют при воспоминании о событии, частью которого я не была. — Но через несколько дней, до того как я должен был уехать, она пришла домой ужасно напуганная, сказала, что кто-то преследовал ее до зала заседаний и пытался схватить. — О Боже, — шепчу я в ужасе. — Конечно, я думал, придется похитить ее, чтобы заставить вернуться сюда: «фракция превыше крови» и все такое. Как будто это теперь имеет значение, — он хмурится, выглядя обеспокоенным. — Я знаю, Бесстрашные и Дружелюбные не друзья от природы — как лев, улегшийся рядом с ягненком, — но я не знаю, безопасно ли ей здесь, или было бы лучше ей поехать с тобой. Я смотрю в окно через коричневые поля, полные сухой травы и грязи, на поросль деревьев в отдалении. Когда мы пришли сюда, в ночь симуляционной атаки, пейзаж был мирным. Не безопасным, но сейчас он кажется угрожающим, словно с него сорвало пелену. — В любом случае, Томас может рассказать тебе о том, что происходит в Отречении, лучше меня, — говорит он спустя минуту, тон его голоса не слишком веселый, но хотя бы спокойный. Когда мы подъезжаем к коровникам, у меня все болит от талии и вниз, и меня страшит обратный путь. Здесь тоже есть охранники, и хотя Бесстрашные приветствуют меня вежливым кивком, афракционеры смотрят с подозрительностью и враждебностью. Тем не менее, они меня не останавливают, пока я иду за Робертом в здание. Первое, что меня поражает, это запах, подавляющая вонь навоза в закрытом пространстве. Второе — мягкое мычание животных, будто они бормочут друг другу разные мелочи, двигаясь вокруг здания, от кормления до дойки. После нескольких минут поиска мы находим небольшую группу людей, и я узнаю Томаса Фарлана с еженедельных собраний Отречения, но лишь потому, что даже в монотонной серой одежде он буквально выделялся: и он, и его брат чрезвычайно высокие. Я быстро объясняю ему ситуацию, не приукрашивая ту часть, где никто не знает, где Маркус, но не слишком подробно ее касаясь. Томас, кажется, хорошо воспринимает новости, по крайней мере, лучше, чем Сьюзан. И еще в ней есть склонность верить в лучшее, будь оно подтверждено фактами или нет. — Так Бесстрашие хочет знать… Что именно? — спрашивает он, когда я заканчиваю. — Я встречалась с Маркусом три недели назад. Он сказал, что афракционеры украли какую-то информацию у Эрудиции, но не сказал, какую именно, и пытался использовать это как рычаг. Информация в обмен на убежище, которые мы предложили другим Отреченным. Взгляд Томаса становится жестким при упоминании Маркуса, но это исчезает так же быстро, как и появляется, и выражение его лица становится ровным и спокойным, как у животных вокруг нас. — В любом случае, это было то, что они пытались скрыть от всех нас, может, что-то о дивергентах или о том, что за Стеной, но это может быть что угодно. Сьюзан Блэк сказала, что он жил с тобой перед тем, как исчез, и я задаюсь вопросом, не говорил ли он что-нибудь об этом. Он оценивающе смотрит на меня, от макушки до кончиков пальцев ног, замечая черную одежду, татуировки и нож. — Нет, — говорит он наконец, — не говорил. Кусаю губы, раздумывая. Очевидно, он мне не доверяет. Отреченные не лгут, но используют молчание, чтобы манипулировать людьми, и сейчас — как и всегда, кажется, — это может довести их до смерти. — Я не виню тебя в том, что ты меня не узнал, — говорю я. Он вопросительно поднимает брови, но ничего не говорит, так что я продолжаю: — Мои родители — Натали и Эндрю Прайор. — Они мертвы, как и их дети. Я приятно удивлена, что Маркус и другие Лидеры сдержали слово и распространили ложь о моей смерти даже в Отречении. Конечно, если бы Тобиас узнал, что я призналась кому-то, кому мы пока не знаем, можем ли доверять, он был бы в ярости. — Роберт, — зову я его; он беседует с хорошенькой Дружелюбной в желтом платье и резиновых сапогах. — Скажи Томасу, откуда мы знаем друг друга. Он смотрит на меня с любопытством, но рассказывает. Выражение Томаса немного смягчается, но он сжимает губы, и я знаю, что нет никакого способа вытащить из него информацию. Он все еще думает, что я насквозь Бесстрашная, но то, что я перешла, не значит, что я ничему не научилась в свое время в Отречении. — Все, что ты мог бы рассказать, было бы нам полезно, — говорю я мимоходом, как будто это не имеет значения. — Даже если просто ты слышал или видел что-то, что показалось странным или, наоборот, незначительным. А потом я перехожу к более безопасным темам, словно забывая последние несколько минут. — Мы слышали, что сектор Отречения был небезопасен, что многие из вас хотят перебраться в Бесстрашие. И мы немедленно договорились, кстати. — Если шок, мелькнувший на лице Томаса, что-нибудь значит, то Маркус никогда ему об этом не говорил. — Но мы не слышали ничего особенного, — говорю я, позволяя вопросу повиснуть в воздухе, растравляя его. — Не худшее, — медленно произносит он, — просто… странное. — Странное, как что? — Всякие мелочи, в основном. Бесстрашие лучше всех других фракций знает, что не все афракционеры — люди, которые не смогли найти себе место в обществе, некоторые из них — преступники, и выброшены из фракций по конкретным причинам. Я думаю об Эдварде, о гневе и нестабильности, которые я видела в нем в то утро, когда мы с Тобиасом бежали из Эрудиции. — Но я говорю не об этом. Эвелин должна контролировать этих людей, и, по большей части, она это делает. Тут другое. За Лидерами, включая Маркуса, следят. Не знаю, зачем, — торопливо добавляет он. — Что-то еще? — Ничего, что я мог бы доказать, — неуверенно отвечает он. — Что насчет того, что ты не можешь доказать?***
Поездка обратно в Дружелюбие так же неприятна, как и из него, но она дает мне время обдумать несколько вещей. Сейчас уже середина дня, Роберт тормозит перед небольшой группой зданий, где находится офис Джоанны и диспетчерская. Я на негнущихся ногах иду к ним. Смотрю через плечо, чтобы убедиться, что на меня никто не смотрит, и мягко стучу в дверь; наверное, это паранойя. Через мгновение она приоткрывается, и Тобиас выглядывает, быстро заводя меня внутрь, как только понимает, кто перед ним. — Где Мика? — спрашиваю я, когда он закрывает за нами дверь. — Все еще на обеде, слава Богу. Останься он подольше — и я бы его задушил. — Может, тебе просто нужно немного хлеба, — язвлю я. — Забавно, он сказал то же самое, — сухо говорит Тобиас, подводя меня к большому письменному столу из грубой древесины. — Он знает? — Да. По-видимому, он использует его, чтобы расслабиться. Монитор компьютера передо мной показывает ряд индикаторов выполнения, каждый медленно отсчитывает. Но Тобиас, не обращая на это внимания, сидит на полу перед серверной стойкой, касаясь небольшого ноутбука, соединенного с одной из машин толстым синим шнуром. — Что ты узнала от Отреченных? — Что за ними следят. — За всеми нами следят, — огрызается он. — Что ты имеешь в виду? Он смотрит на меня через плечо, немного нахмурившись. — Что ты имеешь в виду? — Они думают, что Эвелин наблюдает за ними. Следит за Лидерами, прослушивает зал заседаний, перехватывает сообщения между ними и другими фракциями… — я продолжаю. Все это тревожит, как и его рассказы о патрулях афракционеров, которые Эвелин утвердила ради всеобщей безопасности, но это не то, что по-настоящему беспокоит меня. — Трис? — Я делаю глубокий вдох и моргаю, фокусируясь и видя, что Тобиас смотрит на меня с любопытством. — Есть кое-какие несостыковки, — неуверенно произношу я. — Зачем, по-твоему, Маркус украл жесткий диск? Ты заставил Калеба отключить систему безопасности в лаборатории Джанин, поэтому афракционер мог бы влезть в ее компьютер. — Я сказал, потому что это был единственный способ вывести его из комнаты, полной вооруженных афракционеров, не вызывая подозрений. Он отключил систему безопасности, но в лаборатории были только я, он и Маркус. — Вы перезагрузили систему при всех и после спустились в фойе? — Нет, — коротко отвечает Тобиас, ощетинившись при упоминании его ошибки. — Маркус был единственным человеком в той комнате, который знал, что на компьютере есть что-то помимо видео. — Да, но откуда тебе знать, что Эвелин или один из ее лакеев не проскользнули туда во время боя? Ее условием союза с Бесстрашными был контроль над данными Эрудитов. Мы с Тобиасом оба страдаем от гордости, и хотя я не уличаю и не обвиняю его ни в чем, его поза жесткая и оборонительная, потому что он ненавидит ошибаться, как и я. И еще больше ненавидит, когда кто-то указывает на это. — Когда стало ясно, что остальные не собираются сдаваться без боя, — продолжаю я, — для нее бы имело смысл захватить один из компьютеров с наиболее важной информацией. Кроме того, Маркус не говорил, что это была та информация, которую они хотели, но они оба что-то знали и скрывали от нас. Тобиас отворачивается к маленькому компьютеру на коленях, стуча по клавишам непривычно сильно. — Что еще не сходится? — спрашивает он через некоторое время. — Дом Сьюзан ограбили в тот день, когда она пришла ко мне в Бесстрашие, и кто-то попытался схватить ее ночью по пути из зала заседаний. Все, что происходит… У них есть лишь подозрения, но дом Сьюзан перевернули с ног на голову; тут нет никаких сомнений в том, что произошло. В этом нет смысла. — Знала ли она что-нибудь об этой мифической информации, в которую, кажется, верят все, кроме нас? Я хмурюсь его затылку, раздраженная его упрямством и сарказмом. — Она ничего не знает. — Так она говорит, но Маркус доверял ей. — Маркус использовал ее, — твердо говорю я. — Она ничего не знает. — Калеб всегда был ближе к Сьюзан, чем я, в ней нет никаких скрытых частей, никаких скрытых мотивов. — Как ты думаешь, он мертв? Тобиас смотрит на меня через плечо. — Есть одна вещь, в которой Маркус Итон хорош, — это самосохранение, — сурово говорит он. — Пока не увижу тело, не поверю в это. Когда мы раньше думали, что Маркус был мертв — после того, как вынуждены были покинуть Дружелюбие, — я ожидала, что Тобиас ощутит освобождение, потому что человек, бывший его кошмаром шестнадцать лет, умер. И позже я осознала, что его напускное равнодушие было прикрытием для его горя. Может, из-за того, что я была так погружена в свою печаль, я не заметила этого. Казалось бессмысленным, что он будет расстраиваться из-за Маркуса, но любовь и горе порой странные. — Знаешь, там будет военный мемориал, — говорю я, в конце концов. — Слышал. — Роберт показал мне плиты, на которых выгравируют имена погибших. — Это с ним ты говорила в тот день, когда мы ездили к Стене? — Да, он брат Сьюзан. Он думает, что она здесь в опасности; думает, что она должна уехать со мной в Бесстрашие. — Хорошо, — рассеянно говорит он, закрыв ноутбук и укладывая его в рюкзак. — Я хочу приехать, когда они откроют памятник, — говорю я, когда Тобиас встает и потягивается. — Плохая идея. Кто-то может тебя узнать. — Мне все равно, — категорично говорю я. — Трис… Я прижимаю руки к лицу, потирая глаза и вызывая вспышки сияющих огней; фантастический пейзаж из калейдоскопа цветов вырастает и меняется за моими веками. Это лучше, чем снова заплакать. — Мы не были на похоронах, Тобиас. Я не простилась с ними. — Какой тогда смысл всего, что я сделал, чтобы уберечь тебя? — Ты не понимаешь! И если ты так беспокоишься о моей безопасности, почему не ты говорил с Отреченными? — огрызаюсь я и тут же жалею, потому что он понимает, даже слишком хорошо. Похороны Эвелин всегда были полузабыты мной, и оттого, что она жива, их легко забыть, но какими бы фальшивыми ни были ее похороны, для Тобиаса они были настоящими. Даже зная, что Маркус, вероятно, мертв… в это слишком трудно поверить без тела. Стук в дверь звучит как за миллион миль отсюда, потому что Тобиас стоит передо мной, и я чувствую, как гнев растет в нем. Я не боюсь его — никогда не боялась — но боюсь его реакции, потому что есть черты, которые не пересекают, а я только что сделала это. — Пойти в Дружелюбие и поговорить с несколькими людьми — не то же самое, что воскреснуть из мертвых перед толпой людей, — его голос, низкий и напряженный, в точности отражает его вздувшиеся мышцы. — Ты стояла перед Искренними и назвала их Лидера идиотом. Как ты думаешь, никто из них не заметит, что ты жива, хотя я похоронил тебя несколько месяцев назад? Он идет к двери и распахивает ее. Мика стоит по тут сторону, жуя кусочек хлеба, и взгляд Тобиаса ясно дает мне понять, что я должна уйти.***
Требуется некоторое время, чтобы унять дрожь в руках, унять дрожь во всем теле. Я брожу в яблоневых садах до заката, чередуя выговоры о моей глупости и беспокойство о том, что будет, когда я столкнусь с Тобиасом лицом к лицу за ужином или в постели, или где угодно. Наконец, становится так холодно, что я вынуждена уйти. Я сажусь со Сьюзан, зная, что она не будет много говорить, даже если заметит мой потрепанный вид, скорее всего, отпечатанный на моем лице. И она милосердно не говорит ничего кроме «привет», по крайней мере, до тех пор пока Роберт не садится рядом с нами. — Думаю, ты должна поехать в Бесстрашие с Трис, — говорит он ей. Ее глаза немного расширяются. — Нет… Нет, я не могу этого сделать. — Там много Отреченных, Сьюзан, — убежденно говорит он. — Но мне придется учиться драться и стрелять, — заикается она, переводя взгляд на меня. — Разве нет? Я вздыхаю, болтая ложкой в мути на дне миски. Я верила, что хочу умереть, до того момента, как это стало реальностью, но в Сьюзан сидит ядро Отречения. У нее просто нет стимула выжить, который есть у большинства людей, даже если они этого не знают. По той же причине Отречение не выгоняет афракционеров из своей части города, независимо от того, как они опасны. — Я знаю, что Лидеры Бесстрашия сказали, что рады всем, и что у нас есть люди из Отречения, из Искренности и Дружелюбия, но тебе нужно пройти обучение, как и всем остальным, да. Она переключает внимание на брата, ее выражение решительно. — Я здесь в безопасности, Роберт, — говорит она, встает, собирая наши грязные тарелки, и исчезает в кухне. — Разве для нее нельзя сделать исключение? — Это не ко мне. Роберт хмурится, и я знаю, о чем он думает. Сьюзен не была в опасности, пока не пришла ко мне в гости. В немалой степени это моя вина, что она вообще в опасности. Я иду за Сьюзан на кухню, встав рядом с ней, пока она загружает посуду в большую раковину. Это кажется нормальным, естественным — укладывать каждую тарелку, которую она протягивает мне после мытья; это кажется Отреченным. — Ты видела Калеба? — спрашивает она, когда все остальные уже покинули кухню. — Нет. — Я слышала, что его будут судить. — Да, это так. — Как ты думаешь, его казнят? — ее голос дрожит, грозя сорваться, и хотя я сказала больше лжи и полуправды за последние шесть месяцев, чем за предыдущие шестнадцать лет, я никогда бы не хотела солгать больше, чем сейчас. Но ложь не изменит реальность, и я не хочу давать Сьюзан ложную надежду. — Да, — я стараюсь говорить ровно, но ответ болезненно царапает мое горло на выходе, оставляя его раненым. Она кивает себе, приступая к новой корзине грязных столовых приборов. — Раньше я лежала в постели ночью и представляла, как все будет после твоего, Калеба, и Роберта посвящения в Отречении. Не могу удержаться, смотрю на нее краем глаза. Могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз я слышала, как она говорит о себе, но никогда ее голос не был таким грустным. — Я всегда представляла, что вы с Робертом поженитесь, — слегка смеется она. — А мы с Калебом. — «И наши дети будут ходить в школу вместе», — восполняет моя память, как она говорила что-то вроде этого. — Ты любишь его? — Да. Незваная цитата «по-настоящему зол тот человек, которого не оплачет ни одна женщина» возникает в моем мозгу. Это было в книге, которую я когда-то читала, и больше ничего о ней не могу вспомнить, и хотя Калеба утешила ложь о моей смерти, меня утешила любовь Сьюзан к нему. — Как надолго ты приехала? — спрашивает она, когда мы заканчиваем. — До завтра. — Я не буду тогда прощаться, просто скажу «спокойной ночи», — она посылает мне улыбку с плотно сжатыми губами и выскальзывает в заднюю дверь. Я оглядываю вместительную кухню. Единственное место в Дружелюбии, где больше нержавеющей стали, чем древесины. Я не видела Тобиаса за ужином, что означает, что он все еще работает. «Или хоронит тело Мики», — печально думаю я, потому что его я тоже не видела за ужином. Он, вероятно, все еще злится на меня, так что я решаю позволить ему ту же роскошь, которой хочу я, а именно — пространство. Я возвращаюсь в комнату, которую мы делим, и вползаю в постель. И, к удивлению, я способна заснуть, хоть мне и не хватает теплой тяжести его рук вокруг меня.
