14
30 декабря 2015 г., 00:31
Звуки Тобиаса, вошедшего в нашу комнату в Дружелюбии, будоражат меня, но я в ловушке между дремой и полным пробуждением. Не знаю, как долго он там был, — это может быть и минута, и час, — но я, в конце концов, заставляю себя открыть глаза и отыскать его, когда не чувствую, что его руки скользят вокруг меня, как должны были бы.
Он стоит у окна рядом с кроватью, скрестив руки на груди и глядя наружу. Что-то из этого расстраивает меня, гонит по венам адреналин, заставляет мышцы оборонительно напрягаться. Приподнимаюсь, но от этого комната начинает кружиться, и лучшее, что я могу сделать, — это прислониться к спинке кровати и обхватить голову руками, пока движение не прекращается.
Мой голос хриплый, а мозг все еще затуманен сном, и мне хочется спросить его, вдруг нас атакуют, вдруг кто-то пришел за нами, вдруг мы в опасности, но все, что получается, это:
— Что случилось?
— Ничего. Просто не мог уснуть. — Здесь так темно, что я не могу различить его выражение, — сегодня нет луны, которая бы услужливо светила через окно, — но его у него настороженный голос.
Вздыхаю. Я очень надеялась, что мне не придется этого делать.
— Иди сюда, — тихо прошу я. Тобиас мгновение колеблется и осторожно садится рядом со мной на кровать, позволяя мне взять его за руку, что я воспринимаю как хороший знак.
Столь же сильно, сколь мне хочется сказать все то, что я собираюсь, своим рукам или стене, я заставляю себя посмотреть на него.
— Я очень сожалею о том, что сегодня сказала. — И я сожалею, и столь же сильно, насколько люблю его, но все внутри меня восстает против того, что я должна сказать «сожалею» вслух. Моя гордость скорее словила бы еще одну пулю, чем признала, что я была настолько не права, что должна извиниться.
Тобиас поначалу ничего не говорит, но его рука в моей расслабляется, и я понимаю, что даже если он не может забыть то, что я сказала, он может, по крайней мере, притвориться. Мне хочется спросить, что держит его на ногах после такого долгого дня, но возникает ощущение, что это вскроет едва затянувшуюся рану, так что я ничего не говорю.
— У тебя был кошмар? — спрашивает он, в конце концов.
Я стараюсь заставить свой мозг что-нибудь вспомнить, но приходит только серия бессвязных образов, в которых я не могу разобраться.
— Нет, думаю, просто спала. И тебе тоже нужно поспать, — мягко говорю я.
— Я не настолько устал, — у него ровный голос, и я узнаю этот тон, хоть и не слышала его несколько месяцев. Та же самая интонация у него была, когда мы вернулись в Яму и он не хотел спать, потому что не хотел видеть сны.
— Тогда просто полежи со мной, — я тяну его за руку, побуждая опуститься вниз и лечь так, что его голова покоится у меня на животе. Он спинывает обувь и подтягивает колени. В этом действии есть что-то детское, что-то уязвимое, и это заставляет меня думать, что он нуждается в этом, как и я нуждалась в нем в последний раз, когда мы были в Дружелюбии.
Он мурлыкает себе под нос — звук идет из глубины горла и выражает удовольствие лучше, чем слова, — когда я прочесываю пальцами его волосы. Он все еще держит их длинноватыми, в стиле Бесстрашных, и кудри свободно завиваются вокруг моих пальцев.
— Ты закончил с компьютерами?
— Да, — бормочет он тихим голосом; такое ощущение, что сейчас время для мягких голосов. — Утром можем отправляться домой.
— Уже спрятал тело Мики?
— Нет, — смеется он.
— Хорошо. Не думаю, что это помогло бы Бесстрашно-Дружелюбным отношениям.
— Вы с Робертом, похоже, прекрасно уживаетесь, — огрызается он.
— Это потому, что он не знает меня так, как ты. — Это лучшее, что я могу сделать, — отпустить это, обратить в шутку, сделать Роберта чем-то незначительным, хотя какой-то части меня нравится, что Тобиас ревнует. Но я давлю в себе это, потому что было время, когда я ревновала, видя, как девушки смотрят на него, и чувствовала, что хочу разорвать их пополам, и понимаю, что это ничуть не приятнее для Тобиаса, чем было для меня.
— Между вами что-то было в Отречении?
— Нет, мы просто были брошены вдвоем постоянно из-за Калеба и Сьюзан, но никогда не были близки. — Я не говорю Тобиасу, что если бы я и Роберт остались в Отречении, мы, вероятно, поженились бы. Это было бы актом поражения, самоотверженного принятия своей жизни, но точно не любви. — Я не смогла бы полюбить его, никогда бы не пошла в Эрудицию, чтобы спасти его, как было с тобой, — слова слетают с моих уст, прежде чем я успеваю остановить или осознать их вес. Он знает, почему я пошла туда, но я никогда не говорила — вслух — что это ради него. Трудно говорить правду, делая себя уязвимой, признавая, сколько власти любовь к кому-то имеет над тобой.
Мои щеки ярко, сильно пылают от признания.
— Я пошел бы, если бы не ты, — говорит он.
— Знаю. — Но я просто не могла позволить этому случиться без боя, так же, как я не могла застрелить его той ночью в диспетчерской. Не то чтобы пожертвовать собой было хорошей идеей; он все еще винит себя, так же, как и я. Его гневное «ты умрешь, и я умру тоже» по-прежнему иногда преследует меня в кошмарах.
Он очень тих и спокоен несколько мгновений, потом говорит, и я чувствую неудобство, которое создают его слова, даже раньше, чем они вылетают из его рта.
— Ты никогда не спрашивала, почему я не просил тебя выйти за меня замуж.
— Не уверена, что хочу знать ответ на этот вопрос, — выдыхаю я. В прошлом, когда это звучало однажды, все, что я чувствовала, — это укол ужаса, что он этого не сделал, несмотря на то, что я ответила бы «нет». После этого каждый раз, когда мои мысли приближались к этой теме, я давила их.
— Потому, что я не могу тебе доверять, — медленно говорит он, сосредоточившись на пальцах и переплетая их с моими. — Я не могу быть уверен, что ты захочешь остаться в живых, если дела снова примут дерьмовый оборот.
Первое, что я чувствую, — это боль, глубокая и ноющая, оттого, что он не может мне доверять после всего, через что мы прошли. Второе — это гнев, потому что он ведет себя как лицемер. Даже если мы оба отрицаем это, в самой глубине нас живет самоотверженность, и не потому, что она укоренилась в детстве, а потому, что это то, что мы есть, если отбросить прочь все остальное.
Я не отдала бы «напрасно» свою жизнь, как пыталась сделать, когда была убита горем, но по-прежнему есть люди, за которых я бы умерла, как поступил бы и он. Просить друг друга остаться в живых перед лицом целесообразной жертвы… это самая эгоистичная просьба.
И от этого мне хочется оттолкнуть Тобиаса, от этого его вес на мне кажется сдерживающим, а не теплым, знакомым и желанным. Такое чувство, будто он меня наказывает или ставит ультиматум, как в тот день в штаб-квартире Искренности.
Но прежде чем я успеваю сделать что-то сверх молчаливого негодования, раздается мягкий, быстрый стук в дверь, и кто-то шепчет мое имя сквозь щель в дверном косяке.
Тобиас молча соскальзывает с кровати, обходя мои джинсы, брошенные вчера на пол, и вытягивает из тумбочки пистолет. Он проверяет, есть ли в нем пули и прячется за дверью.
Мои ладони потеют, дыхание становится быстрым и неглубоким, но голос ровный и легкий, когда я спрашиваю, кто там, держась в стороне от двери на случай, если человек с той стороны решит пустить в нее пулю при звуке моего голоса.
— Это Томас, мне нужно с тобой поговорить, — поспешно отвечает он.
Мне в голову приходит миллион вопросов, но они не включают в себя такие, как: почему он сейчас здесь, почему не дождался, когда мы проснемся утром. Очевидно, происходит что-то, что нужно держать в секрете.
Тобиас молча кивает мне, я открываю дверь и делаю шаг назад. Как только Томас оказывается внутри, Тобиас закрывает дверь, и — Томас замирает на месте — приставляет пистолет к его голове. Мне хочется отчитать его за это, но я знаю, какую лекцию получу взамен, так что я молчу. Уверившись, что он безоружен, Тобиас обходит его, вставая рядом со мной.
— Кто ты? — строго спрашивает он голосом Четыре.
— Томас Фарлан из Отречения, — отвечаю я за него, потому что он, кажется, временно онемел. — Я говорила с ним ранее. Маркус жил с ним и его братом, прежде чем исчез. — Тобиас резко вдыхает, и я понимаю, что это была не лучшая рекомендация. — Им пришлось уйти из-за афракционеров, — добавляю я, пытаясь сгладить впечатление.
— Слушай, я не знаю, что вы двое здесь делаете, но это не осталось незамеченным, — говорит Томас с нотками истерии. — С тех пор как мы поговорили, единственным способом избегать охранников-афракционеров, сопровождающих меня повсюду, стало притвориться спящим и выбраться тайком из окна! — почти кричит он.
— Ну, если ты хочешь, чтобы тебя нашли, ты отлично справляешься, — насмешливо говорит Тобиас. Отталкивает его в сторону и распахивает дверь, проверяя, нет ли кого-то в коридоре, затем подходит к окну и проверяет и там тоже. — Садись, — сурово говорит он, подтаскивая стул от стены, поставив в изножье кровати и подталкивая Томаса к нему. — Говори.
Он колеблется, и даже в темноте я вижу, как его пальцы нервно подергиваются на колене.
— Я даже не должен этого знать, — бормочет он, наконец. — И я услышал это не от Маркуса, а от других Лидеров; они упоминали, что если вы не покинете город в ближайшее время, у нас могут быть «гости», и это звучало не слишком дружелюбно.
Это не откровение — что за воротами есть другие люди — после видео Эдит Прайор. Беспокоит то, что если они желают нам зла, им достаточно было бы запереть нас, отрезав город от живоносного продовольственного снабжения Дружелюбия. Даже если они этого не сделают, мы не сможем защитить себя, потому что, несмотря на беженцев, Бесстрашие — по-прежнему единственная фракция, обученная сражаться, и наше число невелико.
Пока я осмысляю все это, Тобиас встает и начинает ходить.
— Ты никому этого не говорил?
— Моему брату, больше никому.
— А он?
— Никому, — уверенно говорит Томас. Я верю в это, а Тобиас, кажется, сомневается.
— Это не объясняет, почему афракционеры так тобой интересуются.
— Может, хватило того, что Маркус жил с ним, и они решили, что он знает, что происходит, — говорю я.
— Может быть.
— Он в опасности в любом случае. Ему надо поехать в Бесстрашие с нами, и его брату и Сьюзан тоже. — Знаю, что с последней будет проблематично.
— Возможно, они нам потребуются, — задумчиво говорит Тобиас. — Многие Отреченные до сих пор не доверяют нам после того, что случилось. С их помощью будет легче, если придется эвакуировать эту часть города.
— Почему нам придется?.. — перебивает Томас, сбитый с толку.
— Если не считать афракционеров? Вы тут просто ходящие и говорящие мишени, которые не желают защищать себя, — едко говорит Тобиас.
— Перестань, — огрызаюсь я.
Тобиас раздраженно фыркает, но не спорит со мной.
— Мы должны уходить. Сейчас же. Если мы хотим пройти незамеченными мимо охранников. Ты сможешь уговорить Сьюзан?
— Не знаю, она не хотела идти со мной, когда мы с Робертом говорили с ней раньше. Она не хочет учиться драться.
— Скажи, что мы найдем ей работу в лазарете, или что-то вроде того.
— Постараюсь, — говорю я, поднимаясь на ноги. — Что насчет твоего брата?
— Он проснулся, ждет, пока я вернусь. Думаю, мы оба можем сбежать через окно незамеченными.
— Хорошо. Встретимся за офисом Джоанны через пятнадцать минут. Если тебя там не будет, уйдем без тебя. — Тобиас проверяет коридор и позволяет Томасу выйти. Он останавливает меня, держа руку на моем плече. — Пятнадцать минут, Трис. Если ты не сможешь убедить Сьюзан, мы уйдем без нее.
Я с трудом сглатываю. От этой мысли мне не хорошо. Более того, это неправильно.
— Трис?
— Хорошо, — выдавливаю я.
— Обещай мне.
— Я обещаю, — говорю я более уверенно, чем чувствую. Не знаю, верит ли он мне, но он отпускает меня. К счастью, Сьюзан живет в том же здании, что и мы, и хотя снаружи могут быть охранники, внутри их нет.
Я хочу колотить в дверь, но знаю, что это всех перебудит, так что заставляю себя постучать так же, как Томас стучал к нам. Через минуту она открывается, показывая взлохмаченную Сьюзан, сжимающую на себе халат. Я игнорирую ее лепет и заталкиваю обратно в комнату.
Она вздрагивает, когда я хватаю ее за плечи, наверное, от шока и боли, но я не останавливаюсь, потому что должна объяснить ей, какова ситуация.
— Ты должна пойти со мной в Бесстрашие, Сьюзан.
— Я не могу… О чем ты говоришь?
— Тебе здесь небезопасно. Я хочу, чтобы ты пошла со мной, и если ты откажешься, я попрошу Роберта вколоть тебе сыворотку Дружелюбия и доставить тебя в грузовике с яблоками, — отчаянно говорю я, хотя это, наверное, правда: я могла бы так сделать. Роберт беспокоится о ней еще сильнее меня.
— Не понимаю, — медленно говорит она. — Что-то случилось?
Я кусаю губы, обдумывая. Знаю, что того, что случилось с Томасом, недостаточно для того, чтобы убедить ее уйти: с подобным страхом она легко справится. Но даже если это не открытая угроза, это предчувствие насилия, и Сьюзан… Не то чтобы у нее не было воли к жизни, но у нее нет никакого чувства опасности. Не знаю, что из этого хуже, так что я вру. Вроде как.
— Да, кое-что случилось, — говорю я, не конкретизируя. А потом делаю кое-что похуже: — Когда я виделась с Маркусом, он просил убежища для себя и тех, кто остался в Отречении. Теперь, когда он исчез… нам понадобится твоя помощь — и помощь Фарлана — в случае, если придется эвакуировать эту часть города.
В глубине души Сьюзан Отреченная, и мое воззвание к ее самоотверженности не проходит даром; я чувствую, как ее мускулы расслабляются под моими руками.
— Хорошо, — говорит она, нервно выворачиваясь из моих рук и подходя к комоду, чтобы достать оттуда одежду.
— Ничего такого, что ты не сможешь засунуть в мешок и унести. И поспеши, у нас есть всего десять минут, чтобы встретиться с Тобиасом, иначе он уйдет без нас, — напоминаю я. Вероятно, более точным было бы «или Тобиас притащит меня в Бесстрашие за волосы, если ему придется, и оставит тебя здесь».
Кажется, что минуты ускоряются, и я молча ругаю себя, что не захватила нож и сумку перед тем, как покинула свою комнату, потому что придется потратить время впустую, чтобы вернуться за ними. В коридоре меня встречает Бесстрашный охранник, в одной его руке моя сумка и нож, в другой — его оружие.
Он успокаивающе кивает мне, но мне приходится подтолкнуть Сьюзан вперед, потому что даже одного его вида достаточно, чтобы запугать ее. Может, и для меня тоже, но несмотря на его внушительный рост и лысину, украшенную татуировками, он Бесстрашный, как и я, и он, очевидно, здесь, чтобы помочь нам.
Он спотыкается у двери, ведущей на улицу, но это кажется поспешным. Я не спрашиваю, где охранник-афракционер, который должен здесь быть. Такое чувство, что мне лучше не знать. Он идет впереди нас, ведя через лабиринт зданий, тщательно оглядываясь вокруг, прежде чем мы перебегаем от одного к другому.
Фарланы столпились рядом, пока Тобиас и Джоанна держат небольшую карту, и выражение его лица, когда он видит меня, выглядит как чистое облегчение. Наш охранник стоит рядом, как часовой.
— Роберт, — вдруг шепчет Сьюзан. — Он запаникует, если проснется и не найдет меня.
— Он поймет, что ты ушла с нами, как только узнает, кто отсутствует, — успокаивающе говорю я, но она по-прежнему не уверена. Я жду, пока незапланированная встреча Джоанны и Тобиаса заканчивается, чтобы попросить ее передать Роберту, что произошло, и Сьюзан, наконец, выглядит успокоившейся.
Тобиас ведет нас через сады и поля, подальше от дороги, ведущей к Стене, поезду и городу. В этом есть смысл; очевидно, мы увеличиваем расстояние между нами и Дружелюбием и убеждаемся, что никто не заметил нашего ухода, пока не стало слишком поздно. Однако я удивлена, что мы поддерживаем охрану, но это, вероятно, нужно, потому что мои руки заняты Сьюзан и удержанием ее в вертикальном положении, пока она спотыкается в темноте.
В предрассветные часы холодно, наше дыхание превращается в густой белый пар. Мы все тепло одеты, но через какое-то время мой нос начинает замерзать, а пальцы — перестают чувствовать, что держат локоть Сьюзан.
Какой бы маршрут мы не выбрали, он будет окольным, и нам приходится останавливаться несколько раз, чтобы Тобиас развернул карту и достал портативное устройство, имеющее небольшой экран, отображающий две строки чисел и небольшой компас, и так мы узнаём, где находимся относительно места, где должны быть. Когда первые лучи солнца освещают восток, в поле зрения появляется Стена.
Мы останавливаемся и отдыхаем, согреваясь кофе и чаем из термосов, и пытаемся оценить размеры Стены. Я ожидаю, что Сьюзан испугается, но она явно пытается успокоиться, ее ногти вцепляются в сетку. Высота нервирует — пятнадцать футов прямо вверх — но если не смотреть вниз, это не так уж плохо.
Где бы мы ни были, здесь нет железнодорожных путей, и мне подумалось, что мы могли бы дойти обратно в Бесстрашие исключительно ногами. На мгновение усталость давит на меня. Большинство из нас почти не спали — а Тобиас вообще не спал — и я понятия не имею, сколько нам идти. Но я держу рот на замке — нытье об этом не сделает расстояние меньше.
Несколько часов спустя, когда солнце высоко в небе, мы, наконец, входим в двери Шпиля, усталые, перепачканные, израненные. Я никогда еще не была так счастлива видеть Тори, включая тот раз, когда узнала, что она выжила в симуляционной атаке и сбежала из Эрудиции. Конечно, это может быть из-за кое-какой еды для нас, захваченной в зал заседаний, теплой и манящей.
Пока мы едим, Отреченные среди нас рассказывают ей и Гаррисону то же самое, что сказали нам, и становятся моей проблемой, пока Тобиас и другие Лидеры решают более важные вопросы. Я должна найти им квартиры, убедиться, что там есть кровати со свежим постельным бельем, назначить им рабочие места. Пока они идут за мной через Бесстрашие, как наивные ручные зверьки, я показываю им столовую, лазарет, магазины.
К счастью, старая квартира Тобиаса пуста, как и соседняя с ней. Братья Фарлан поселяются в одной, но мне не хочется оставлять Сьюзан в одиночестве, поэтому я нахожу одну из наших Отреченных обучаемых — Ребекку — чтобы она осталась с ней; я понимаю, что если у нее не будет кого-то, кто может взять ее за руку, она ни за что не выйдет из комнаты.
«Бойся Бога одного» по-прежнему красуется синим цветом на стене, но девушки равнодушно смотрят на надпись, когда я говорю, что они могут нарисовать поверх что-то, что им понравится. Я знаю эту комнату очень хорошо, вплоть до слабого следа на потолке от того случая, когда Тобиас пришел домой пьяный и пнул ботинки с такой силой, что они оставили этот след. Она выглядит странно с двумя односпальными кроватями, поношенным диваном и столом, но к тому времени, как я покидаю Сьюзен и Ребекку, они уже на пути к превращению комнаты в их новый дом.
Я чувствую себя как пьяная, когда иду через Яму, голова кружится и отключается от тела. Мои конечности тяжелеют от усталости, и вместо того чтобы подняться в Шпиль по лестнице, я втискиваюсь в служебный лифт. Интересно, вдруг Тобиас уже в постели? Но наша кровать пустая и холодная, когда я падаю в нее. Накрываю голову подушкой, чтобы спрятаться от вечернего солнца и засыпаю в считанные секунды, все ещё мысленно прикидывая, как давно я не спала и как много мы прошли.
***
Когда я просыпаюсь в первый раз, снаружи темно, рука Тобиаса, теплая и тяжелая, обнимает меня за талию. Я стаскиваю с себя штаны, ставшие раздражающе тесными, но мои глаза слишком устали, чтобы сосредоточиться на цифровом светящемся дисплее часов и увидеть, который час; я слишком усталая и больная, чтобы волноваться об этом. Во второй раз я просыпаюсь, прилепленная к его спине; он пахнет потом и усталостью. Мой рот пересох, и хотя я бы предпочла остаться в кровати, это поднимает меня на ноги. Я окаменевшая и больная, когда спотыкаюсь в кухню и захватываю с собой несколько бутылок воды. Осушаю одну вместе с несколькими таблетками болеутоляющих, и он бормочет что-то невнятное, когда чувствует, что мои руки снова его обнимают. В третий раз я просыпаюсь оттого, что Тобиас неловко смещается рядом, и мои глаза распахиваются. Я слишком проснувшаяся, чтобы вернуться ко сну, и слишком усталая, чтобы встать и принять душ, в котором, я знаю, я нуждаюсь. На часах четыре утра, и я с ужасом понимаю, что прошло полных двадцать четыре часа, как мы покинули Дружелюбие. Кажется, будто целую жизнь назад. Ему требуется еще полчаса, чтобы проснуться и притянуть меня к себе. Он еще долго молчит, просто поглаживает мою руку, лежащую на его груди, и время от времени целует мои волосы. — Тори и Гаррисон знали о Маркусе, — говорит он, в конце концов. — Один из Лидеров Отречения говорил с ним в первый день суда, и они отправили нескольких человек посмотреть на него. Ничего не нашли. Его голос раздражен, и я не знаю, потому ли это, что его держали в неведении, или потому, что он считает это пустой тратой ресурсов. Возможно, и то, и другое. — Хочешь поговорить об этом? — Тут не о чем говорить, — категорично произносит он. Я раздраженно вздыхаю, потому что есть о чем, и он закрывается от меня, но заставлять его — не то, что было бы правильным. Если это к чему-то и приведет, то только к большему сопротивлению, потому что иногда мы слишком похожи друг на друга. — Что ты собираешься делать с Отреченными? — Пока не знаю, — говорит он, потирая лицо в отчаянии. — Не знаю, можем ли мы оставить их здесь. Бесстрашие никогда не предназначалось для размещения многих людей. Есть здание к востоку от Шпиля, мы могли бы разместить их там, но на это потребуется время. Гаррисон собирается сегодня туда пойти, так что здесь кто-то займет его место в наблюдении за пейзажем страха. Я щурюсь на циферблат часов. Совсем забыла, что сегодня наши обучаемые проходят пейзаж страха. К счастью Кристина сказала, что убедится, что они все там, но и я должна там быть, а Тобиас — оценивать их. Хлопаюсь обратно: у нас есть еще несколько часов до назначенного времени. — Хочешь попробовать заснуть? — Нет, я уже слишком проснулась, — говорю я, прижимаясь к нему теснее, отчаянно цепляясь, пока другие мысли вползают в мой разум. — Это плохо выглядит, Тобиас. Будто город снова разделяется перед войной. — Знаю. — Он перекатывается, прижимая меня под собой, его ноги между моих, а руки по обе стороны от моего лица. — Я должен знать, что ты попытаешься остаться в живых, Трис. Я не смогу пройти через это снова. Он пытается удержать голос спокойным, но я слышу в нем страх, отчаяние, которое отражает мое собственное, и мое сердце болезненно сжимается. Какая-то часть меня хочет огрызнуться «если ты так хочешь», но сейчас не время для этого. Вместо этого я тянусь, удерживая его щеку в своей ладони, и шепчу: — Всегда. И, как и в Дружелюбии, его облегчение безошибочно. Даже если он не формулирует это, я чувствую, как он излучает его, когда целует меня. Наши поцелуи быстро превращаются в голодные, требовательные, заставляющие меня желать большего и чувствовать себя так, словно я никогда не смогу насытиться. Отбрасываю его рубашку и слепо прослеживаю линии, которые являются неотъемлемой частью его; наслаждаясь ощущением того, как двигаются его мышцы под моим прикосновением, когда он избавляет меня от трусиков и скользит сначала одним пальцем, а потом вторым, внутрь меня. Я скучала по этому. Скучала по этой потребности в нем. Скучала по ощущению его, теплого, надежного и твердого, надо мной. Скучала по желанию большего. И эта мысль быстро подталкивает меня. Конечно, он подросток, так что он, вероятно, всегда думает о сексе, так или иначе, и мои слова «эй, я очень хочу заняться с тобой сексом» были бы единственным разрешением, которое ему требуется, но не думаю, что я смогла бы это сделать. Одна эта мысль унизительна, потому что настолько же, насколько я хочу спать с ним, я все же не Кристина — я не привыкла давать слово таким желаниям. — Больно? — спрашивает он, останавливая свою руку, когда замечает, что я кусаю губу. — Чт… Не останавливайся! — слова вылетают изо рта, прежде чем я успеваю их остановить, и все, чего я хочу, — это закрыть лицо руками и спрятаться от унижения, когда чувствую его смешок. — Придурок, — бормочу я, но его губы на моей шее заставляют меня забыть обо всем остальном на некоторое время. Мне так хорошо. Словно все внутри меня оживает от его прикосновения. Я чувствую его от макушки до кончиков пальцев ног, и когда этого становится слишком много, я хватаю его за запястье. — Я еще не готова закончить, — бормочу я, надеясь, что этого достаточно, чтобы передать мое желание. — Ты уверена? — нервозность в его голосе заставляет меня улыбнуться, потому что я тоже нервничаю. — Несомненно. — Скажи мне, если это больно, если ты захочешь, чтобы я остановился, — торопливо говорит он, шаря под собой, пытаясь выскользнуть из боксеров и не переставать касаться меня одновременно. Он не упускает того, как мои мышцы напряглись в предчувствии боли, которая была в прошлый раз, когда он устраивается у моего входа. Хватается за мое бедро, напоминая мне, чтобы я дышала, и заставляет меня смотреть на него в мягком рассветном свечении, отраженном окнами окружающих зданий. Он осторожно покачивается в меня на дюйм и обратно, каждый раз погружаясь глубже, пока не оказывается полностью внутри меня. — Все хорошо? Эти ощущения не такие сильные, как от его пальцев, но это не больно, просто легкое растяжение. — Да, — киваю я. — Просто начни медленно. — Ты уверена? — снова спрашивает он, и я чувствую, что закатываю глаза. — Да. — Скажи, когда ускориться. Чем дольше он говорит, тем дальше и дальше мое освобождение ускользает от меня, так что я вцепляюсь в его волосы и прижимаюсь к его губам, поощряя его, и он милостиво начинает двигаться. Через минуту боль уходит полностью, и ощущение становится приятным. Не таким приятным, как раньше, но тем не менее это удовольствие. Без боли, отвлекающей меня в первый раз, у меня появляется миллион вещей, порхающих в голове, и основная — что мне делать с ногами. Я не могу позволить им просто лежать, поэтому пытаюсь обнять ими его, но их трудно удержать, и я не уверена, что это хорошее решение, потому что они немного сдерживают его движения. Я довольствуюсь тем, что прижимаю свои бедра к его, а оставшаяся часть моих ног опутывает его ноги. Тем не менее, мне кажется неправильным просто лежать, позволяя ему делать всю работу, если нет других причин, из-за которых я чувствую себя рассеянной, не так сфокусированной на нем, как раньше. Он сдвигается и останавливается, резко дернув меня за волосы, я шиплю от боли, и нам приходится полностью остановиться на минуту, чтобы я могла их закрутить и закрепить за головой, и теперь я чувствую себя просто неловко, а не возбужденно. Я стараюсь занять свои руки и губы, пытаясь сосредоточиться на нем, но ничего из этого, кажется, не помогает. — Хочешь побыть сверху? — спрашивает он, слегка задыхаясь от напряжения, и я задаюсь вопросом, чувствует ли он, как энергия между нами ускользает в никуда. — Я не… Я не знаю, как это сделать, — заикаюсь я, мгновенно занервничав. — Я помогу тебе, — успокоительно говорит он. — Это может быть лучше… для тебя, в смысле. Я проглатываю комок в горле, полная беспокойства, что это не сработает для него и мне не будет лучше на нем, чем под ним. — Хорошо, — неуверенно говорю я. Он скатывается, устраиваясь на кровати, и осторожно ведет меня наверх, его руки нежны и терпеливы, все его существо источает нежность. Это напоминает мне о пребывании в тренировочном зале, когда он учил меня драться и говорил всегда держать напряжение в животе. Он ведет меня одной рукой и выравнивает наши тела, помогая мне медленно опускаться на него сверху. Мое лицо слегка морщится, когда он задевает что-то внутри меня. — Больно? — Нет, — качаю я головой, пытаясь подобрать слова о том, что чувствую. — Просто… глубоко, я думаю. Это точно не больно. — Ты уверена? — Это прекрасно, — огрызаюсь я, раздраженная тем, что приходится отвечать на этот вопрос еще раз. Не похоже, что он верит мне, но не спорит. Я позволяю его рукам направлять меня вверх и вниз, и как только между нами вырабатывается ритм, я снова чувствую, как он расслабляется. Его руки скользят от моих бедер по бокам к груди и обратно. Взгляд замирает на мне, и хотя в глазах нет ничего, кроме любви, это по-прежнему напоминает мне обо всем, чем я не являюсь; заставляет меня жалеть, что у меня нет пышных бедер и тяжелых грудей. Его взгляд оставляет чувство незащищенности, открытости, уязвимости, которой не было, когда я была благополучно скрыта под ним. — Трис? Мои глаза распахиваются, и я даже не поняла поначалу, что держала их закрытыми. Не знаю, как выглядит мое лицо, но выражение Тобиаса полно беспокойства. — Мне это не нравится, — мой голос звучит надтреснуто, на грани слез. Он садится, обняв одной рукой мою талию, другая касается моей щеки. — Что не так? Больше всего мне хочется попросить мою рубашку обратно. Думаю, я смогла бы это сделать, если бы была скрыта. Или если бы было темно и он не видел бы меня. Но все это разочаровывает меня, потому что Тобиас видел меня раньше, сказал, что любит меня и что считает меня красивой и хочет меня. И я не собираюсь надевать рубашку и поддаваться страху. Склоняю голову к плечу, думая о том, как сделать это более сносным. Уходит минута, чтобы понять, что это нормально, когда он сидит. Мне нравится ощущение его рядом со мной, и я не чувствую себя беззащитной. — Можешь остаться сидя? — спрашиваю я, и мой голос звучит выше. — Как думаешь, это сработает? — Мы заставим это сработать, — успокаивает он меня. Мы снова начинаем двигаться, и даже когда он слегка приподнимается, трудно найти нужный ритм, но он сдвигает нас ближе к подушкам, и я могу держаться одной рукой за его плечи, а другой — за стену, и это постепенно становится приятным. Лучше, чем приятным, хотя тонкий слой пота появляется на моей коже, а волосы отказываются оставаться за ушами. Когда я скольжу вниз, он вздымается вверх, задевая что-то внутри меня, что заставляет меня скулить его имя и рождает самодовольную улыбку на его губах. Он по-прежнему глубоко, но теперь это не странно, теперь это хорошо. Так удивительно хорошо. И помогает то, что я не должна играть в «пятьдесят вопросов», потому что я могу сосредоточиться на том, как ощущается его грудь напротив моих сосков и как одна из его рук крепко удерживает меня между лопаток, пока он покусывает меня. И хотя это немного неловко, когда его рука скользит между нами, мне все равно, потому что это все, что мне нужно, чтобы кончить с криком, который я пытаюсь заглушить в его шее. И в этом тумане меня не волнует, когда он опрокидывает меня на кровать и резко бьется в меня, догоняя собственное освобождение. К тому моменту, когда последние остатки моего оргазма отпускают меня, он застывает в моих руках и проливается внутри. Он падает на меня сверху, и хотя это должно быть неудобным и сдерживающим, мне это нравится. И нравится даже больше, когда он поднимает лоб с моего плеча и смотрит на меня с глупой мальчишеской улыбкой, расплывающейся по его лицу, от которой он, кажется, не может избавиться всю оставшуюся часть утра.
