15
22 января 2016 г., 01:26
Я смотрю, как Майкл выходит из пейзажа страха; дрожащий, потный, выглядящий таким истощенным, словно он страдает от болезни. Но это не мешает ему идти прямо к Кристине, прислонившейся к стене на противоположной стороне комнаты. Я не слышу, о чем они говорят, но судя по тому, как она краснеет и опускает взгляд на руки, догадываюсь, о чем он ее спрашивает. И если ее улыбка что-нибудь значит, я знаю, каков ее ответ.
Тобиас выходит, как только последний стажер проходит пейзаж, опираясь на стену передо мной; небольшая улыбка изгибает его губы.
— Знаешь, если ты не перестанешь улыбаться, Кристина будет невыносима, — замечаю я.
Он улыбается шире, протягивая руку и проводя по моей руке к шее, затем наклоняется к уху.
— Думаю, она достаточно занята для этого, но если она все равно заговорит… — он замолкает, прижимая губы к моим. — Она мучает тебя все утро? Вытягивает всю подноготную, потому что все еще слишком Искренняя? — дразнит он, отстраняясь и скользя рукой вокруг моих плеч, ведя меня к двери.
— Ей не нужно, — хихикаю я. — Ты все еще не можешь стереть эту ухмылку с лица.
— Ну, ты просто настолько хороша, — шепчет он на ухо так, чтобы слышала только я. Закатываю глаза, но щеки пылают малиновым при напоминании о том, как мы провели утро.
Когда мы пересекаем центральную комнату Шпиля, волнительное настроение переходит от праздничного — последний стажер прошел пейзаж — к чему-то тревожному и пугающему. На секунду все, о чем я могу думать, — это холл Искренности во время нападения Эрудитов, и тот факт, что люди вытаскивают оружие и кричат, всё только усиливает.
Тобиас вклинивается передо мной, вытягивая шею, чтобы увидеть стеклянные двери, и я цепляюсь за его рубашку сзади, не желая его отпускать. Его рука взмывает вверх и машет кому-то, и через секунду рядом с нами появляется Тори. Он тянется назад, переплетает пальцы с моими и ведет меня сквозь толпу людей.
Как только мы выбираемся, я вижу три разбитых грузовика, из одного выскальзывают Эвелин и Эдвард, и с полдюжины афракционеров выбираются из остальных. Я прекрасно осведомлена о Бесстрашных позади нас, заряженном оружии, тяжести в воздухе — как если бы напряженность в отношениях между двумя группами была физически ощутимой.
Эвелин даже не пытается скрыть насмешливую улыбку при виде наших сцепленных рук.
— Мы нашли того, кто напал на тебя в поезде, — говорит она Тобиасу, указывая на кузов грузовика. Эдвард откидывает брезент, открывая несколько тел. — Группа Эрудитов на северном краю города, — поясняет она.
— Как удобно, что все они мертвы, — скучно произносит Тобиас.
— Они сопротивлялись, — пожимает плечами Эдвард. — Не оставили нам другого выхода, кроме как убить их.
Челюсти Тобиаса сжимаются. Я знаю, что ему хочется сказать. Что выбор есть всегда. Вместо этого он указывает на одно из тел и говорит:
— Это ты стрелял ей в грудь?
Я взглядом следую за его пальцем. Сначала я не узнаю девушку. Ее волосы спутанные и неопрятные, а кожа желтоватая, но через минуту я опознаю в ней бывшую девушку Эдварда, Майру. Я смотрю на его лицо, чтобы увидеть его реакцию и избежать рвоты при виде крови и грязи, скопившейся в воронке в ее груди.
Его маска принужденного безразличия на мгновение соскальзывает, показывая не горе, но ликование.
— Да, — говорит он, и ему приходится приложить немало усилий, чтобы удержать уголки губ опущенными и не дать им превратиться в гордую улыбку. Это хуже, чем мое отвращение к телу, и на мгновение я вынуждена отвернуться от всей этой сцены.
— Думаю, это один из способов пережить то, что тебя бросили, — гневно говорит Тобиас, в его голосе звучит отвращение, которое я ощущаю.
Звучит лязг металла, Эдвард делает угрожающий шаг к Тобиасу, но не Бесстрашный останавливает его, а рука Эвелин на его руке, успокаивающая и материнская, как и голос, которым она что-то ему шепчет.
Глаза Тобиаса сужаются от этого зрелища. Не могу сказать, что удивлена. Эдвард всегда был жестоким, порочным и мстительным, имел все те качества, которые Эвелин ценит и воплощает. Он — ее идеальный сын, тот, которым она всегда хотела видеть Тобиаса во время войны и после; тот, каким Тобиас никогда не будет. Хотя то, как она рисуется, выглядит особенно жестоким.
После того как она успокоила своего суррогатного сына, она подходит туда, где Тори, я и Тобиас выстроились перед Бесстрашием, и эффективно вытесняет меня из разговора, используя свое тело как щит.
— Есть кое-что ещё, — тихо говорит она, как Лидер — Лидеру, своему родному сыну.
Даже когда она стоит спиной ко мне, моя кожа покрывается мурашками от ее близости, не от страха, а от отвращения, как было бы, если бы я столкнулась с чрезвычайно отвратительным жуком.
— Мы нашли тело Маркуса. — Я не могу видеть ее лицо или Тобиаса, но с тем, как его рука судорожно сжимается на моей, мне это и не требуется. Мое сердце делает неприятный рывок, и я не знаю, потому ли это, что я знала его, или из-за чувства вины за то, что я не привела его обратно в Бесстрашие в тот день, когда мы встретились в церкви.
— Хорошо, что было так холодно, — издевается Эдвард, прислонившись к грузовику. — Его кожа зеленовато-желтая, и он воняет, но если бы это случилось летом, всё, что мы бы обнаружили, — это лужу слизи под серой одеждой.
— Где? — голос Тобиаса низкий и сдержанный, и он отпускает мою руку, чтобы пойти за матерью и Эдвардом к другому грузовику; Тори следует за ними. Через несколько минут его глаза находят мои, и он кивает, движение настолько маленькое, что я, наверное, единственная, кто его замечает. Его лицо тщательно скрывает любой намек на эмоции, когда он обменивается несколькими словами с Эвелин, а затем пробирается через толпу обратно в здание.
Я следую за ним, хотя не уверена, что он этого хочет, и сквозь грохот грузовиков, возвращающихся к жизни, я снова слышу, как Тори делает объявление перед Бесстрашными и беженцами, которые высыпали на дорогу.
К тому времени как я догоняю Тобиаса, он заходит в диспетчерскую, и я закрываю за нами дверь. Когда я оборачиваюсь, он сжимает спинку кресла, суставы побелели, а голова опущена.
— Я сожалею, — тихо говорю я, прижавшись к его спине.
— Спасибо, — бормочет он через некоторое время, положив одну руку на мои, сложенные на его животе. — Мне нужно… — начинает он и прокашливается, чтобы прочистить горло. — Мне нужно кое-что сделать до банкета. Увидимся там?
Я распознаю просьбу уйти, и, быстро поцеловав вытатуированного на его шее ворона, выскальзываю из комнаты. Если он хочет побыть один, я дам ему это.
***
— Ты думаешь, Майра правда была одной из тех, кто напал на Четыре и убил Маркуса? — спрашивает Кристина из ванной, где она накладывает на лицо макияж, перед тем как переодеться к банкету. Я открываю глаза, провожу пальцами по волосам, валяясь на постели и пытаясь разобраться в собственных мыслях. Это не единственный вопрос, что у меня есть, хотя о нем я тоже много думала. — Нет. — И я тоже, — говорит она, выходя и открывая шкаф, ища что-то праздничное или, может, просто сексуальное, ведь она, наконец, вольна клеиться к Майклу. — Ты не собираешься переодеваться? Я кидаю ей взгляд, который ясно говорит ей, что это последнее, что я собираюсь делать. — Ты в порядке? — спрашивает она, ее лицо отражает беспокойство. Невеселый смех вырывается из моего горла, и я закрываю рот руками. — Как ты думаешь, он винит меня? — Кто тебя винит и в чем? — Тобиас. Если бы я забрала Маркуса с собой в тот день, он был бы жив. — Думаю, он просто счастлив, что Маркус мертв. Я была бы. Конечно, она была бы счастлива. Она по-прежнему живет в мире черного и белого, а не серого. Хотя он никогда этого и не заслуживал, но если бы Тобиас не любил Маркуса ни капли, он бы не был таким постоянным элементом его пейзажа страха, не был бы в состоянии навредить ему так, как мог. Независимо от того, насколько он ненавидел своего отца, он будет испытывать горе, так же, как я переживаю из-за Калеба. — Как-то странно, что это Эвелин его убила, но, я думаю, у нее больше оснований, чем у большинства. — Я смотрю на нее, подняв бровь и прося объяснений. — Тьфу… Да они все были чертовски подозрительны. Единственный раз, когда Эдвард сказал правду, — это когда говорил о Майре; только в этот момент его руки были расслаблены. У Искренних есть свои преимущества. У меня было ощущение, что я что-то упускаю, но глаза Кристины увидели то, что я чувствовала. Я вздыхаю, заставляя себя встать. — Мы опоздаем, если не пойдем сейчас же, — напоминаю я ей. У меня подавленное настроение, когда мы идем через Яму в столовую. Вокруг ни одного Отреченного — они, наверное, тихо скорбят по своему погибшему Лидеру. Я сажусь рядом с Юрайей и Зиком, взгромоздившимися на один из столов; первый протягивает мне бутылку с коричневым алкоголем и успокаивающе сжимает мое плечо. — Отвратительно, — говорю я, сделав глоток. Зик смеется, громко и бурно, его лицо уже пьяно покраснело. — Говорят, пиво на вкус, как лошадиная моча, — говорит он Юрайе. — А тебе это знакомо? — отвечает тот, ухмылка поднимает уголок рта. Зик игнорирует насмешку. — Вот, Трис, попробуй это. Он протягивает мне полную чашку клюквенного сока. Он обжигает путь по горлу, но это не плохо. — Что в нем? — Секретный рецепт, — говорит Зик. — То есть добавить немного водки в клюквенный сок теперь «секретный рецепт»? — дразнит Юрайя. Я немного смеюсь, глядя на все это. Это так легко — быть рядом с Юрайей и Зиком. Когда в толпе нарастают беспокойство и нетерпение, микрофон визжит при включении, и все глаза устремляются на Тори, стоящую между Тобиасом и Гаррисоном. Она произносит короткую речь, объясняя разницу между тем, через что прошли наши стажеры, и старым процессом инициации Бесстрашных. Я чувствую, будто прячусь за Юрайей, когда она просит меня и Кристину встать, чтобы нам поаплодировали, но что-то вроде гордости возникает на лице Тобиаса, когда он хлопает, и это медленно начинает развязывать нервный узел в моей груди. После того как она заканчивает свою речь, открываются рейтинги, и звучат поздравительные выкрики друзей тех, кто получил хороший результат. Почти все планируют как следует повеселиться сегодня, и после дня, который у меня был, я тоже могу себе это позволить, но это просто не то, что я есть. Пить, чтобы забыть то, что утром вернется, кажется мне бессмысленным. Я вижу, как Тобиас выскальзывает из двери, и я могу, по крайней мере, понять это. Я беру несколько кусочков пиццы на тарелку и иду за ним, хотя меня подстерегают стажеры с вопросами о том, на какие должности они теперь могут претендовать, и дюжина или около того людей, которые передают Тобиасу свои соболезнования. Тобиас не в нашем любимом месте на дне пропасти и не в диспетчерской, и когда я отправляюсь в нашу квартиру, чтобы найти его, там темно и пусто, так что мое последнее предположение — что он проходит свой пейзаж страха. Это кажется вершиной мазохизма — делать это сегодня вечером или каждый вечер, но я ничего не могу сделать, чтобы остановить его. Я съедаю кусочек пиццы, кладу остальные в холодильник и заползаю в постель, потому что у меня нет никакого желания делать что-то еще. Через час я по-прежнему лежу в темноте, когда слышу, что Тобиас пришел. — Спишь? — тихо спрашивает он. — Нет, — тем не менее, он смягчает свои шаги и присаживается на край кровати. — Я захватила домой пиццу, если ты голоден. — Я в порядке. — Он до сих пор в твоем пейзаже? — Откуда ты?.. — Не смогла тебя найти. Сделала вывод, что ты там. — Да, — он тяжело вздыхает и потирает лицо. — Мне кажется, я никогда не смогу от него освободиться, — выдыхает он, плечи вздымаются от его попыток подавить свое разочарование и печаль. Я тяну его вниз, к себе, обнимая руками, защищая, потому что не знаю, что еще сделать; потому что он сделал это для меня после смерти родителей. Его руки сжимают мою рубашку, когда он цепляется за меня, хороня лицо на моей груди. И мне больно слышать его плач, чувствовать, как он дрожит рядом со мной. Это заставляет меня чувствовать себя бессильной, потому что лучшее, что я могу сделать, — это молча провести его через боль; боль, которой я никогда до конца не пойму, потому что мы выросли настолько по-разному. К тому времени, когда он заканчивает, моя рубашка мокрая, а его голос хриплый, но мы оба это игнорируем. — Извини, — говорит он, отодвигая меня, чтобы смущенно утереть лицо. — Эй, — я беру его за руку и тянусь, чтобы вытереть его лицо своей. — Это… — я запинаюсь, неловко подбирая нужные слова. — Я не хочу, чтобы ты скрывал это от меня. — Знаю, просто ненавижу, каким чертовски слабым он делает меня. — Это не делает тебя слабым, это делает тебя человеком. Большим человеком, чем этот подонок Эдвард, — отрезаю я, прежде чем успеваю остановиться. Я хочу забрать обратно свою последнюю фразу: последнее, что сейчас нужно Тобиасу, — это напоминание о еще одном родителе, чьим стандартам он не соответствует, но он обхватывает мое лицо руками и осторожно прижимает губы к моим.***
— Ну, — говорит Юрайя, натягивая тетиву лука. — Что ты думаешь об этом парне, Майкле? — раздается щелчок и тихий свист, прежде чем его стрела вонзается в край мишени с глухим стуком. Я отпускаю свою стрелу, и она попадает в яблочко. Снова. Юрайя хмурится. После моей первоначальной неуклюжести мне требуется всего несколько попыток, чтобы с легкостью поразить цель, к его досаде. — Ты ревнуешь? В смысле, я о Майкле, а не о твоих грустных попытках превзойти меня, — дразнюсь я. Он игриво пихает меня в бок. — Нет, не совсем. Просто это странно, понимаешь? Это не похоже на то, будто я расстался с девушкой. — Не понимаю, вообще-то, — говорю я, стреляя еще раз. Он посмеивается про себя. — Да, ты бы вряд ли поняла. Да! Наконец-то! — выкрикивает он, сам попадая в центр. Я выпускаю еще одну стрелу. — Позёр, — бормочет он, отправляясь подобрать стрелы, чтобы мы могли бы начать заново. — Объясни. Его брови поднимаются. — Серьезно? — Ты бы не поднял эту тему, если бы не хотел об этом говорить, так что говори. Он вздыхает, собираясь с мыслями, натягивая тетиву в очередной раз. — Если подумать, я не хочу быть с ней. Мы были друзьями год и спали вместе несколько месяцев, и если бы я влюбился в нее — сейчас было бы самое время. Но весь мой опыт до этого момента был… другим. Я просто не знаю, как реагировать на то, что она нашла кого-то нового. Его стрела поражает верхнюю левую часть мишени, и он чертыхается себе под нос. — Мозг говорит мне, что я должен ревновать и грустить, но моему сердцу просто как будто «все равно». В смысле, я скучаю по ней, но это в основном потому… — Хватит, — поспешно говорю я, прерывая его, прежде чем узнаю больше о том, что происходило между ним и Кристиной; честно говоря, того, что я слышала от нее, мне хватит на всю жизнь. — Ты все еще такая скромная, это очаровательно, — дразнится он. — Заткнись, или следующая стрела полетит в тебя. Дверь открывается позади нас, и внутрь проскальзывает Тобиас. — Твоя девушка вселяет ужас, — ухмыляется Юрайя. Тобиас посмеивается, но ничего не говорит, просто прислоняется к стене и смотрит, как я выпускаю еще одну стрелу в центр мишени. — Серьезно, она никогда прежде не брала лук, и после четырех выстрелов она каждый раз попадает в центр. — Давайте, ребята, вы мне нужны наверху, — серьезно говорит Тобиас, в полную противоположность шутливому тону Юрайи. Юрайя смотрит на меня, молча спрашивая, но я лишь качаю головой. Понятия не имею, что происходит у Лидеров. Каждый раз, когда я спрашивала Тобиаса, он говорил, что объяснит все, когда узнает больше. — Как тебе луки? — спрашивает он, пока мы идем через Яму. — Они хороши, очень тихие, — отвечает Юрайя, опережая меня. — Смертельны? — Может быть. Я предпочел бы пистолет. Поездка на лифте до квартиры Тори проходит в молчании. Я удивлена тому, как много людей нас ожидает. Тори, Гаррисон и Лиам сидят рядом на диване и разговаривают с Бадом. Здесь Зик, Шона, Кристина и Кара. Еще троих людей я знаю в лицо, но не знаю по имени; они примерно того же возраста, что и Тори. Мест для сидения не хватает, так что мы с Тобиасом прислоняемся к кухонной стойке. — Я знаю, всем вам интересно, что мы здесь делаем, — начинает Тори, и все сразу стихает. — Ответ прост: мы хотим найти людей, чтобы выбраться за Стену. Гаррисон, Четыре и я вам полностью доверяем, и мы хотим знать ваше мнение, прежде чем что-то предпримем. — О чем мнение? — уточняет Бад. — Всё, что нам известно, — что это самоубийство, — говорит Тобиас, отталкиваясь от прилавка и обращаясь ко всей комнате. Он перечисляет все вещи, которых мы не знаем; опасности, с которыми можно столкнуться. За пределами Стены есть целый ряд мин-ловушек, о существовании которых мы не знали прежде, — информация, которую он нашел в компьютерах Дружелюбия, пока избавлял их от вируса. Единственный вопрос, на который он не может ответить, зачем нам это делать, почему мы должны уходить. В конце концов, в комнате становится тише, люди сводят брови и кусают губы, пока обсуждают ситуацию. Один из тех, кого я не знаю, задает тот вопрос, который хочу задать я: — Так чего же вы хотите от нас? Добровольцев? — Если вы вызоветесь, не думаю, что кто-то будет возражать, — говорит Гаррисон. — Но то, чего мы по-настоящему хотим, — ваш совет и ваша помощь. Мы не можем просто так кого-то отправить, мы должны подготовить их, насколько возможно, ко всему, с чем они могли бы столкнуться. — Он быстро перечисляет список навыков, которые пригодятся при контакте с неизвестностью. Становится ясно, что мы с Кристиной подходим, и они надеются, что мы займемся дополнительным обучением добровольцев. Звучат имена, некоторые мне знакомы, некоторые — нет. К моему удивлению, Юрайя предлагает свою кандидатуру, и его немедленно обрывает Зик. Он ворчит, что в отличие от своего брата у него нет никаких оснований держаться в стороне, но его отношение к этому как к какому-то приключению кажется мне слишком неправильным. К тому времени как мы прерываемся на ужин, ничего еще не решено, и Тори предлагает снова собраться через несколько дней, а пока у нас есть возможность все обдумать. — Хочешь спуститься вниз и поесть? — спрашиваю я, пока мы идем к лифту. — Я бы предпочел остаться, — отвечает он. Я не удивлена. Он больше ничего не говорил о Маркусе, но избегал людей как можно больше, и когда он находился рядом с ними, он сильнее раздражался. Его кошмары тоже ухудшились достаточно, чтобы он метался и просыпался с криком по несколько раз за ночь. Он несколько раз хотел перелечь на диван, но я ему не позволяла. Сама не знаю, почему, кроме того, что это кажется мне поражением. Когда мы оказываемся одни в нашей квартире, он начинает вытаскивать продукты из холодильника, собираясь готовить обед, чтобы успокоить свое чувство вины за то, что продолжает будить меня своими кошмарами. — Сядь, — говорит он, когда я пытаюсь помочь, прогоняя меня на диван. — Почему ты мне не сказал? — Я не знал, найду ли что-нибудь на компьютерах Дружелюбия, и мы с Тори и Гаррисоном договорились ничего никому не сообщать, пока не узнаем больше. — Слышится звяканье кастрюли, потом щелчок зажигающейся плиты. — Если тебе это поможет — от Лиама тоже все скрывали. Это не помогает, хотя я знаю, что должно. И чтобы понять, почему, мне требуется все оставшееся время приготовления ужина. Блюдо из курицы и овощей, которое он ставит передо мной, простое, но напоминает мне о доме. Он аккуратно подцепляет кусок моркови вилкой. — Ты хочешь уйти? — наконец, спрашиваю я. — Ты говорил, что хотел покинуть Бесстрашие. Он замирает на мгновение, глаза не встречаются с моими. — Я передумал, когда встретил тебя, — тихо говорит он. Я не могу не изумиться. Тобиас не романтик, но порой он говорит вещи вроде этих, и это заставляет меня чувствовать, будто мое тело слишком мало, чтобы вместить всю мою любовь к нему. Я не могу ничего такого ответить на его признание, что не показалось бы банальным, так что просто переплетаю пальцы с его, сжимая его руку. Он, кажется, понимает, что я пытаюсь сказать. — Ты сильно устала? — спрашивает он, когда мы заканчиваем с ужином, ставим грязные тарелки на журнальный столик, и тянет меня к себе на колени. — Зависит от того, что ты имеешь в виду. Не думаю, что влезла бы сегодня на какое-нибудь колесо обозрения. Его смех низкий и хриплый, и даже прежде, чем он начинает целовать мою шею, я уже знаю, что даже отдаленно не близка к тому, что он имеет в виду.
