16
22 января 2016 г., 01:25
Примечание: Таня, мой подарок.
Такие моменты — моменты, когда кажется, что Тобиас не может отвести от меня рук, — заставляют меня задаваться вопросом, почему люди так радуются тортам, газированным напиткам и мороженому, ведь это гораздо лучшее окончание трапезы. Одно ощущение его ладоней, скользящих по внешней стороне бедер, пальцев, нажимающих на них, когда он тянет меня ближе, так, что его бедра могут прижиматься к моим, вкуснее любой пищи, что я когда-либо пробовала. — Ты не ответил на мой вопрос, — напоминаю я, покусывая его за шею. — Еще раз, какой был вопрос? Я улыбаюсь, наклоняя лицо к его плечу, наслаждаясь ощущением его рук, движущихся по моей спине и поднимающих мою рубашку выше, когда они путешествуют к плечам. — Что у тебя на уме? — Намного меньше одежды, — говорит он, стягивая мою рубашку через голову. — Да? — хихикаю я. — М-м-м-хм-м, — бормочет он, прижимаясь губами к моей татуировке. Он гладит одну из моих грудей, пальцы задевают кружевной край бюстгальтера. Либо он просто вежлив, оставив его на мне, либо ему достаточно ощущения моего затвердевшего соска в его ладони — не знаю, мне слишком хорошо, чтобы волноваться об этом. Он отстраняется достаточно, чтобы я могла почувствовать, как его губы образуют слова на моей коже, когда он спрашивает, может ли он попробовать меня на вкус. Я отстраняюсь чуть сильнее, обхватив его лицо руками, пытаясь прочесть выражение его лица. — Пожалуйста? — Я узнаю интонацию, с которой обращалась к маме, когда была маленькой и просила чего-то, что, как я знала, вероятнее всего, не получу. Я медленно наклоняюсь, прижимаясь вплотную к его груди, скольжу пальцами в его волосы, когда целую его. Поцелуй медленный, нежный, любящий, охватывающий нервной дрожью предвкушения. Я никогда не делала этого раньше, но могу сказать, что он действительно этого хочет, и, если честно, я тоже хочу. — Да. Он улыбается мне в губы, руки затягиваются на моей талии. Я целую его, пока легкие не разрываются без воздуха, пока я не задыхаюсь, и тогда я отстраняюсь. — Мы должны перенести это в спальню, — говорит он, целуя мое плечо. — Хорошо. Через секунду я вскрикиваю от удивления, когда он поднимает меня, бросая через плечо. Я не могу не улыбнуться его энтузиазму. Стягиваю его рубашку, когда он мягко укладывает меня на кровать. — Так-то лучше. Тобиас охватывает меня, укладываясь в колыбели ног. Даже так, отделенные слоями одежды, его вес и тепло на мне пьянящие, головокружительные. Я позволяю ему вести меня, позволяю углубить наш поцелуй и вжать меня в кровать. Он, кажется, не спешит, руки медленно бродят по моему телу, и это нормально, потому что я сейчас далека от усталости. Я даю своим рукам тоже исследовать его тело. Мне никогда не надоест чувствовать, как напрягаются и расслабляются его мышцы под моими руками, как горит его кожа от моего прикосновения, как его сердце бьется под ребрами, когда мои пальцы огибают пояс его штанов. Он подцепляет носом ремешок лифчика, сталкивая его с плеча, стягивает его пальцем вниз, чтобы открыть твердые кончики грудей, прежде чем рука скользит вниз по моему боку. Он слегка стаскивает мои джинсы, расстегнув ширинку, но все, на чем я могу сосредоточиться, — это влажное тепло его рта; мое дыхание становится частым и рваным от удовольствия, которое я испытываю с каждым движением его языка по моему соску. Его бедра покачиваются в мои, подкармливая жар, ломоту, напряжение внизу живота; влажное скольжение моих трусиков даже отдаленно не обеспечивает трение, которого жаждет мое тело. Я не пытаюсь заглушить постоянный поток стонов и вздохов, вылетающих из меня, и они, кажется, поощряют Тобиаса, так что он уделяет много времени моей груди. К тому времени, как он целует мой живот и путь вниз, к бедрам и ногам, пока стягивает мои штаны, я задыхаюсь. Я пытаюсь выровнять дыхание, запуская пальцы в свои волосы и делая длинные, глубокие вдохи. — Ты должна будешь помочь мне, — говорит он. Его голос звучит издалека, и все, что я могу сделать, это слабо кивнуть, слишком поглощенная нуждой в том, чтобы он сделал больше, чем это. Он целует мою лодыжку, и я слабо улыбаюсь, вспоминая ночь в нашей старой квартире, и кажется, будто это происходило миллион лет назад. Я так нервничала, боялась быть обнаженной, не просто раздетой, перед ним. Сейчас я тоже нервничаю, но это совсем не так, как тогда. Это та же нервозность, которую я чувствовала, взбираясь на колесо обозрения, прыгая в сетку и в тысяче других вещей, которые я сделала, оставив Отречение позади. Она опьяняющая, хотя есть опасения, зудящие на краю разума, но я блокирую их, напоминая себе, как я наслаждалась, взяв его в рот тогда в душе и все разы с тех пор. Тобиас целует мою ногу выше, обхватывая пальцами колено, чтобы отодвинуть его и дать себе достаточно места между моих бедер. Они дергаются от щекотки его волос, и он смеется. Я нажимаю на его бедро ногой, раздраженная, но все, что он делает, это целует мою плоть, потянув кожу в рот с такой силой, чтобы оставить след. Моя голова резко поднимается, и я смотрю на него, ошеломленная. — Слишком? — нервно спрашивает он, потирая синяк большим пальцем, словно может стереть его. — Нет, — выдавливаю я, роняя голову обратно. Определенно не слишком, судя по толчку удовольствия, которое это послало сквозь меня. — Просто неожиданно. — Неожиданно хорошо или неожиданно плохо? — Хорошо. — Хорошо, — повторяет он в ответ, его голос звучит удовлетворенно. Он целует мою промежность, и я пытаюсь заглушить стон подушкой. Даже сквозь трусики это тепло, влажно, и оказывает давление там, где я хочу его больше всего. Но этого не достаточно, потому что я до сих пор одета, а напряжение, созданное во мне, требует облегчения. И я не получаю ничего. Он захватывает ткань пальцами и тянет их вниз по ногам, бросая на пол к моим и его штанам, и начинает путешествие обратно по другой ноге. К тому моменту, когда он доходит до сгиба колена, я в отчаянии: это не поддразнивание — это пытка. — Тобиас, — ною я, когда он высасывает на моем бедре след, делая близнеца другого синяка. — Если что-то будет чувствоваться плохо, ты скажешь мне, не так ли? — его лицо по-прежнему наклонено к моему бедру, но голос звучит нервно, и я понимаю, что он, вероятно, растягивает это, потому что не уверен, как принести мне удовольствие таким способом. — Да, — обещаю я ему, проводя пальцами по его волосам, надеясь, что его это обнадежит. Он приподнимается на локте, скользя другой рукой между ног. Мои щеки горят от стыда за то, какая я мокрая, как его пальцы легко движутся по моей плоти, но не могу удержать бедра от движения вверх, навстречу его прикосновению. Я прячу лицо под рукой и подушкой, подглядывая одним глазом, как он облизывает губы и опускается вниз. Я напряжена от первого прикосновения его языка, когда его кончик скользит по моей промежности. Тобиас поднимает глаза к моим, словно прося подтверждения, и я киваю. Он опускается вниз, повторяя свои действия, с каждый проходом толкая язык глубже в меня, и я чувствую, как напряжение растет, возрождается во мне, подкармливая нужду, созданную его первым прикосновением. Он отстраняется, используя пальцы на мгновение, чтобы раскрыть меня. Его язык возобновляет свой путь, скользя вверх и вниз, и теперь он каждый раз спускается ниже, а в верхней точке — щекочет мой клитор. Даже если Тобиас не собирался действовать так медленно, исследуя неизведанные территории, я чувствую, что он нервничает, по напряжению его плеч. Тянусь к нему и мягко играю с его волосами, поощряя его. Это делает его достаточно смелым, чтобы полностью погрузить в меня язык, очень быстро поначалу, но затем это становится частью схемы. Я хмурюсь, пытаясь найти слова, чтобы сказать ему, что это не помогает. Это не плохо и не странно, этого просто… не хватает, я думаю. Когда я чувствую, что он отстраняется, я перевожу взгляд на него. Его брови нахмурены в концентрации, когда он пытается разгадать меня. — Что я делаю не так? — Ничего, — быстро говорю я, потому что потому что в целом это так, и потому, что когда он не касается меня, идеальное, прекрасное напряжение, которое он создал внутри меня, ускользает прочь. — Трис. Я вздыхаю, раздраженная больше собой, чем им, потому что мне так трудно сформулировать, чего я хочу. — Я думаю, мне нужно больше… внутри, — говорю я, чувствуя, как унижение окрашивает мою кожу алым. — Если я попробую использовать пальцы? — неуверенно спрашивает он. Я пожимаю плечами, тоже не уверенная в этом, потому что никогда этого не делала. Он опускается вниз, облизывая кожу между моих бедер, а затем ниже. Он вводит в меня палец, и я вздыхаю, счастливая. Этого по-прежнему не хватает, но это гораздо лучше, чем его язык. Это немного неуклюже поначалу — попытки совместить его руку и рот, но через несколько минут это становится так хорошо, что мне приходится потрудиться, чтобы мои бедра оставались на кровати. — О Бо-о-о-оже, — стону я, выгибаясь, когда его язык находит место, до которого пальцы никогда не добирались. Мои пальцы дергают его за волосы в отчаянной попытке удержать прямо там. Он тихо смеется, потянув одну из моих рук прочь. — Прости, — выдыхаю я, немедленно отводя и вторую руку. — Все нормально, — говорит он, целуя мою ладонь. — Я не против. Я почти начинаю спорить с ним, но тут он вводит в меня еще один палец и пытается найти эту точку снова, и мне становится все равно. Его свободная рука обвивается вокруг бедра и удерживает его, и я снова касаюсь его волос, стараясь не делать ему больно, чтобы направлять его. Когда он находит ее снова, я испускаю громкий стон. Он продвигается в меня, поощренный. Я смотрю сквозь полуприкрытые веки, наслаждаясь тем, как его голова выглядит между моих ног, рассеянно отмечая, как его бедра образовали колеи в простынях. Ничто никогда не было так хорошо. Не то чтобы я не наслаждалась прикосновениями Тобиаса раньше, но ничто и никогда не ощущалось, как это. Я скулю с каждый кругом и движением его языка, мои бедра подпрыгивают всякий раз, когда он проходит особенно чувствительное место. Я лишь наполовину осознаю непристойные звуки его пальцев и языка, моих стонов и его имени, и каждого едва сформированного слова, которое я лепечу, потому что я далека от здравомыслия и ничего не могу с этим поделать. Моя свободная рука находит мою грудь, разминает и пощипывает, и от всего этого так хорошо; моя спина выгибается на кровати, плечи вжимаются в матрас, шея напрягается, все во мне рвется туда, где сейчас Тобиас. Когда его пальцы сгибаются внутри меня, мои мышцы напрягаются, дыхание останавливается, и с последним твердым движением его языка я рассыпаюсь. Мое тело содрогается, фонари сияют и взрываются перед моими глазами, и я выкрикиваю свой оргазм. Он, кажется, длится вечность, и я все еще дрожу от него, когда отталкиваю Тобиаса, слишком чувствительная к прикосновениям. Он целует мои бедра и живот, ожидая, пока я вернусь с небес, и мне требуется минута, чтобы вспомнить, что он, вероятно, тоже хочет освобождения. — Иди сюда, — говорю я, все еще слабо, тело по-прежнему дрожит, когда я хватаюсь за него. Он тянет себя по кровати, опираясь на колени между моих ног. Я пытаюсь подвести его к моему входу, но он отстраняется. — Не надо. Я слишком близко. — Он тянется между нами, собрав немного моей влаги, и берет себя в руку. Я делаю то же самое, и он проливается на живот после нескольких движений. Отдышавшись, он поднимает свою сброшенную рубашку и вытирает меня, отбрасывая ее в сторону, затем перекатывается, ложась сбоку от меня. — Хорошо, что стены со звукоизоляцией, — говорит он, прижимаясь ко мне. — Заткнись, — бормочу я, щеки алеют от напоминания. — Я не жаловался. Мне требуется некоторое время, чтобы сделать что-то еще, кроме того, чтобы лежать, слабой и лишенной костей и обессиленной после оргазма. Но, в конце концов, я понимаю, как липко между моих бедер и как чешется мой живот там, куда кончил Тобиас, и я заставляю себя сесть. — Примешь со мной ванну? Тобиас идет за мной в ванную и прислоняется к туалетному столику, а я наполняю ванну, и он хмурится, когда я наливаю в нее мыло. — Хочешь, чтобы я пах, как девушка, да? — дразнится он. Я закатываю глаза и тяну его за собой, усаживаясь на одном конце, а он садится на другом. Ванна с удобством вмещает нас обоих. Через несколько минут пот бисером оседает на моем лице от пара, но это идеально, приятно, как прикосновения Тобиаса ранее. Я погружаюсь ниже, опираясь лбом на свои сложенные руки и смотрю на Тобиаса напротив меня. Одна его рука поглаживает вверх и вниз мою голень под водой, пока он рассказывает мне, как получил информацию с компьютеров Дружелюбия без ведома Мики. Кристина часто жаловалась, что Юрайя становится сонным после секса. Не то чтобы я хотела знать такие подробности, но я не могу не заметить, что Тобиас становится разговорчивым после. Я задаюсь вопросом, оттого ли это, что он более расслаблен, или чувствует себя ближе ко мне, или он так восполняет мою потребность узнать его, чтобы я не чувствовала, словно делаю все это с незнакомцем. — Лидеры Отречения спросили, не хотел бы я сказать что-нибудь при открытии военного мемориала, — говорит он, вытянув меня из мыслей. — Из-за Маркуса, — добавляет он, когда я смотрю вопросительно. — Что ты ответил? — Нет, — саркастично говорит он. — Мне нечего сказать о его смерти. И то, что я сказал бы ему, если бы он был жив, — не то, что я хотел бы объявить всему городу. — Что бы ты сказал? — спрашиваю я, прежде чем успеваю остановиться. Он смотрит на меня, и я понимаю, что он решает, может ли он вообще говорить об этом, но прежде, чем я успеваю извиниться за вопрос, он открывает рот, чтобы заговорить. — Не знаю, на самом деле, — медленно говорит он. — Я так его ненавижу… что для этого нет слов. Я бы просто орал на него; ничего не говорил, просто кричал. — Он тянет мою ногу из воды, поставив себе на грудь, и его пальцы разминают стопу. — И нет ничего, что он мог бы сказать мне, что заставило бы меня простить его. Если бы он попросил об этом, я бы его послал. Но то, чего я хотел и, как я знаю, никогда бы не получил, — это чтобы он признал, что-то, как он поступал со мной, было неправильным. Я знаю так же хорошо, как и он, что Маркус никогда бы этого не признал, не потому, что он слишком горд, чтобы признать ошибки, но потому, что он никогда по-настоящему не видел в этом ничего неправильного. Ложь, что он твердил себе, оправдывая избиение Тобиаса и запирание его в шкафу, была для него не ложью, была правдой. Тобиас роняет мою ногу в воду, тянет вверх другую, точно так же массируя ее. — Ты скажешь мне, что думаешь, или я должен угадать? — говорит он, в конце концов. — Я просто хотела бы больше тебе помочь. — Потому что все еще чувствую, словно учусь плавать в глубоком горе Тобиаса. Это не то, что я чувствовала, когда мои родители умерли; это минное поле гнева, плохих воспоминаний и сожалений. — Ты делаешь больше, чем знаешь, — говорит он, улыбка изгибает уголки его губ. Я перенаправляю разговор к новой задаче, к сбору группы людей для похода за стену, упоминаю готовность Юрайи, и мне она не слишком нравится. — Я знаю, что он хочет пойти, но я не думаю, что это хорошая идея. Все это с Кристиной… Я не думаю, что он смог забыть Марлен. — Думаешь, он горюет по ней, как ты по родителям? — Слово безрассудно повисает в воздухе между нами. — Думаю, он пытается сбежать, — говорю я, щелкая по остывающей воде. — Может быть, он должен идти. — На самоубийственную миссию? — огрызаюсь я. — Я не спорю с тобой, просто говорю. Если бы ты умерла, я бы, наверное, первым ушел за Стену. — Ты уверен, что не хочешь пойти? — спрашиваю я, все тепло покинуло мой голос. — Я уверен, — говорит он, потянув меня сквозь ванну и встретив посередине, чтобы осыпать поцелуями мое лицо, шею и плечи. — Если только ты не захочешь пойти? Я не думала об этом, но мысль, что мы могли бы умереть… Все внутри меня восстает при идее о потере Тобиаса. Может, остаться — это трусость, но после родителей и Калеба я не могу потерять и его тоже. Я качаю головой, уложив ее на его плечо и сцепив руки вокруг его талии. В конце концов, мы выходим из ванной; спальня купается в серебряном свете полнолуния, и Тобиас выглядит призрачно, сидя на краю кровати. И она все еще здесь — мысль, что я могу потерять его, — что заставляет меня прижать его к смятым простыням и одеялам у подножия кровати. Есть и желание, что я чувствовала прежде, но в основном мне просто нужно чувствовать его, близким, живым и моим. Он тянет меня в постель, полотенца присоединяются к сброшенной на пол одежде. Я все еще чувствую себя на его губах, сладковато и остро на его деснах, когда он открывает для меня рот. Выдыхаю его имя, когда он входит в меня; руки обнимают его плечи, лодыжки цепляются за его талию. Он медленно движется, выходя на всю длину и так же медленно толкаясь обратно, и это скорее любовь, чем занятие сексом. Это то, что мне сейчас нужно, — возможность почувствовать каждый его дюйм. Он бормочет разные мелочи, говоря, что любит меня, снова и снова, прежде чем мы оба выходим за край. Никто из нас не заботится о том, чтобы одеться. Он растягивает над нами одеяло и обнимает мое тело своим; мы засыпаем, утешая друг друга.
