Three parts dead

Таня, это все — тебе. Ещё один маленький подарок, хоть и с опозданием. Пусть все будет ярким, а прода пишется легко :) Homba и evamata

POV Тобиас

      Бытие дивергента должно приносить больше преимуществ. Было бы круто иметь возможность манипулировать реальностью так же легко, как делаю это с моделированием. К сожалению, попытки командовать людьми, которые собрались в нашей с Трис квартире за последние полчаса, ничем не отличались. Все они по-прежнему толпились вокруг огромной карты, расстеленной на кухонном столе, и грызлись друг с другом.       Работа с ними подразумевает необходимость притворяться. Притворяться, что меня волнует, что они скажут, а моя терпимость к людям была низкой и в лучшие времена. И сейчас больше, чем когда-либо, мне хочется кричать на Шону, но я не могу, потому что я Лидер фракции и не должен так себя вести. И я это ненавижу.       — Пожалуйста, давайте придерживаться того, что мы знаем, — огрызаюсь я, раздраженный перспективой слушать, как Шона заостряет внимание на своих параноидальных предположениях о том, что за Стеной, уже в четвертый раз за это время. Ей не важно, что каждый раз ее перекрикивают все в комнате, кроме Зика, и то, вероятно, лишь потому, что он пойдет с ней домой.       — Ну, учитывая, что мы, на самом деле, не знаем, что за пределами Дружелюбия, Четыре, я думаю, что вполне разумно поговорить об этом, — резко отзывается она.       Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, зажимаю переносицу, желая себя успокоить. Это не намного эффективнее, чем попытки угомонить всех остальных. Можно было бы в очередной раз поспорить, что-то, чему нас учили в школе, имеет все признаки целесообразной лжи, чтобы удержать нас напуганными и внутри Стен, но это было бы столь же бессмысленно, как и последние три раза.       — Мы можем сделать аппараты, которые анализируют пробы воздуха и воды, подтверждая их безопасность, — говорит Кара, ее голос отстраненный, словно она в задумчивости. — И они могут быть довольно малы — примерно как наручные часы, так что их легко будет носить с собой.       — И что им это даст, если они будут по колено в радиоактивных отходах? — возражает Шона. Она не счастливее от присутствия в комнате Эрудита, чем от моего.       Кара закатывает глаза.       — Ну, во-первых, если мы откалибруем приборы правильно, они и близко не подойдут ни к чему опасному. В противном случае, думаю, мы должны просто убедиться, что у них есть йодные таблетки и противогазы, — снисхождение в ее голосе заставляет меня усмехнуться. Не должно, но это так. — Мы знаем, что это будет опасно, Шона, поэтому участвуют только добровольцы.       — Если ты мне, то это не имеет значения, — ворчит Юрайя из угла кухни. Несмотря на то, что он продвигает идею быть отправленным за Стену, каждый думает, что это плохая идея.       — Ты всегда можешь мне помочь, Юрайя, — произносит Кара с дразнящей сладостью в голосе. — Мне нужны морские свинки, чтобы увидеть, смогу ли я успешно удалить передатчики Эрудитов.       — С чего мне позволять тебе делать это? Это единственное, что мне подходит, — бурчит он в ответ.       Это правда, в некотором смысле. Если в каждой группе, что выйдет за Стену, будет хотя бы один человек с передатчиком, мы сможем — теоретически — следить за их прогрессом. Конечно, тот факт, что у нас есть десятки людей на выбор, несколько уменьшает вероятность того, что для этого подходит только Юрайя.       — Кара, добавь эти гаджеты в список вещей, которыми мы снарядим наши группы, — говорит Тори, пытаясь повернуть встречу в нужное русло.       — Сколько их нужно?       — Два на каждую группу, чтобы в случае неудачи у них была копия, — говорит Гаррисон, всегда спокойный, как голос разума.       — Ничего с ними не случится, — бормочет Кара, наверное, обиженная самой мыслью, что ее приборы могли бы выйти из строя.       — Просто будьте осторожны, — вежливо произносит Гаррисон, пытаясь сгладить неловкость.       — Фантастика. Теперь, когда это улажено, нам нужны команды, чтобы обследовать Стену, — говорю я, прежде чем Шона снова начнет спорить.       — Можно мне? — спрашивает Юрайя, его голос резкий и раздражительный.       Я поворачиваюсь и пристально смотрю на него.       — Может быть, если ты перестанешь вести себя, как глупый ребенок. — Он мгновение смотрит на меня в ответ, потом опускает взгляд. Оборачиваюсь к группе и обращаюсь к ним: — Мы с Трис возьмем юг, я знаю там неплохое место.       Я ожидаю от Тори и Гаррисона возражений, учитывая мой статус Лидера. Это не так опасно, как идти за Стену, но город по-прежнему внушает опасения; группы Эрудитов и афракционеров вне нашего контроля, так же, как и провалы, обрушившиеся здания и все то, что мать-природа может швырнуть в нас. Они переглядываются, но никто ничего не говорит, так что я продолжаю:       — Когда мы возвращались из Дружелюбия, мы пересекли Стену вот здесь, — говорю я, указывая место на карте. — Там нет защиты, здания прогнили до основания, но дальше на восток я видел скопление домов; тот, кто пойдет, должен их проверить.       Мы быстро выбираем полдюжины людей, в том числе Юрайю, чтобы провести необходимую разведку. Кара взволнована, потому что получит возможность проверить свои изделия в реальном мире. У меня есть ощущение, что она ожидает по возвращении полный и тщательный обзор тех прототипов, что отправляет с группой.       Я чувствую наползающее истощение, когда Трис и Кристина раздают толстые папки с бумагами. Близится полночь, а встреча в ближайшее время не завершится. Обе пускаются в рассуждения о программе тренировок для тех, кто пойдет за Стену, делая заметки. Они упорно работали над этим всю неделю, и, в сочетании со всем остальным, это означало, что у нас с Трис не было времени на себя. Редкую ночь нам удавалось поспать до самого утра, и даже тогда мы спим буквально несколько минут. И это одна из причин, по которой я вызвался добровольцем.       К часу ночи все заканчивается, и если у меня были какие-то иллюзии насчет людей, которые уходят, то с окончанием разговора все они немедленно исчезают. Они все движутся к двери, но ужасно медленно. Зик помогает мне прибираться, собирая грязные тарелки, а я мою их, пока Трис вежливо выпроваживает всю толпу.       — Удивительно, что ты не вызвался пойти с Юрайей, — бормочу я, когда он встает рядом со мной с полотенцем в руках, чтобы вытирать посуду.       — Шона бы говном изошла, если бы я это сделал.       — Почему?       — Мы решили, что нет более опасного дерьма, когда мы пытаемся завести ребенка, — говорит он, как самую очевидную в мире вещь, и, я полагаю, так оно и есть.       Я смотрю на раковину, полную мыльной воды и грязной посуды, пытаясь скрыть неодобрение и разочарование, которые наверняка отражаются на моем лице. Не то чтобы я думал, что дети — плохая идея, но это просто плохая идея именно сейчас, в том мире, в котором мы живем. Я не могу себе представить появление новой жизни в этом хаосе. И моих усилий, кажется, недостаточно.       — Что это за взгляд?       — Ничего, — я качаю головой. — Просто… вы двое действительно это делаете?       — Да, — он пытается сдержать улыбку, и терпит полный провал. — Это будет хорошо, а немного хорошего никому из нас не повредит.       До сих пор я думал, что ребенком Шона отчаянно пытается восполнить потерю Линн, и для нее, вероятно, все так и есть — для нее, но для Зика речь идет о надежде; надежде на лучшее будущее, лучший мир, чем тот, что есть у нас сейчас. И я могу понять это, даже если и считаю по-прежнему, что это ужасная идея.       Шона вкатывается в кухню, кладет на стол несколько пивных бутылок и посылает мне неприязненный взгляд. Готов поспорить, она до сих пор злится.       — Готова? — Зик осушает последний стакан и хлопает меня по спине на прощание.       Трис оборачивается, запирая дверь, на ее лице видимое облегчение. Она тащится в спальню, и я иду за ней, выключая по пути свет. Когда она касается туфель, чтобы снять их, я хватаю ее за руку и разворачиваю лицом к себе. Все в ней говорит об усталости.       Я обхватываю ее лицо руками, пальцы проводят под глазами, словно могут стереть оттуда темные круги.       — Прости, — бормочу я в ее губы. Я даже не знаю, за что именно извиняюсь. Будь то ее недосып из-за моих кошмаров прошлой ночью или то, что друзья осаждали нашу квартиру.       — Все нормально, — говорит она, отстраняясь и проводя пальцами по волосам. Губы чуть изгибаются в улыбке, когда она берется за подол моей рубашки. Я раздеваюсь, отдавая ее ей, чтобы она могла в ней спать. Через минуту она накрывает нас синим одеялом и устраивается в моих руках.       Сейчас это так привычно — лечь на спину, чтобы она могла лечь рядом с моим боком, уложив голову мне на плечо и перекинув через меня руку и ногу. Она по-прежнему единственный человек, который мне нужен, единственный, перед кем я не должен притворяться, но, надеюсь, я никогда не приму это как должное. Я до сих пор считаю, что Отречение не напрасно рассказывало нам о ценности прикосновений, но то, что это было чем-то запретным, лишало нас части человечности. В этом есть что-то уютное, что-то, что не может быть выражено словами.       Я закрываю глаза и поглаживаю ее спину. Она сонно и довольно гудит. Я знаю, что должен спать на диване, и часть меня раздражает ее нежелание меня отпускать, но большая часть переполняется гордостью, ведь, чего бы ей это ни стоило, она все равно не дает Маркусу встать между нами.       Ее дыхание выравнивается, углубляется, когда она засыпает, тело теплое и тяжелое рядом с моим, немного не так, как когда она бодрствует. Это кажется заступническим, собственническим, но мне это тоже нравится. Прежде чем она буквально упала в мою жизнь, это было что-то, как я предполагал, ненужное мне. Но теперь я знаю, что так было потому, что, по моему мнению, я бы никогда не получил, никогда не заслужил этого. Иногда худшие раны вовсе не те, что кровоточат.       Жду, что сон придет, но знаю, что это бесполезно. Мысли слишком разбросаны, тело гудит от нервной энергии, несмотря на то, как я устал. Я даже не могу удержать глаза закрытыми и через какое-то время отказываюсь от попыток. Мир за нашим окном кажется серебристым и черным, луна освещает его, совсем как солнце — днем. Принуждать взгляд задержаться там так же бесполезно, как и пытаться удержать глаза закрытыми. Я сдаюсь и позволяю им перейти на комод, к нижнему ящику, в задней части которого спрятано кольцо, и мои мысли стремятся к нему.       Я купил его после того, как был выброшен из поезда; в первый же день, когда я смог спуститься в Яму, я сделал именно это. И спрятал его, ожидая подходящего момента. Сначала я думал, что просто жду, чтобы сделать ей предложение, как только смогу доверять ей в том, что она останется в живых. Не то чтобы у меня не было этого страха, но то, что я не давал ей кольцо… Дело было не в этом. Дело было во мне, в моей неспособности доверять кому-то, даже Трис.       И это только укрепилось, когда она рассказала, что отказала бы мне, потому что не могла мне доверять, потому что иногда чувствовала, будто я незнакомец, хотя она меня любила. Это была горькая пилюля, которая сделал молчание гораздо привлекательнее, чем до этого разговора.       Но это не то, кем я хочу быть. Не хочу быть человеком, что ворвался в лабораторию Джанин, не хочу быть тем, кто не доверяет ей достаточно, чтобы сказать, что происходит в моей голове или что я чувствую. Я хочу такого рода отношений не больше, чем она.       Поэтому я изменился, или, по крайней мере, пытаюсь. Потому что она была — есть — мой выбор, с тех пор как я решил остаться в Бесстрашии. Может, я и не думал о браке, но когда я сказал, что буду ее семьей, я имел в виду именно это, с кольцом или без. Но трудно набраться смелости, после того как эхо от ее «нет» до сих пор звенит у меня в ушах.       Теперь накопились эти разговоры. Беседы о том, что происходит за Стеной, внутри Стены, между нами. Но Зик был прав в тот день, когда сказал, что нет подходящего момента. И моя жизнь пройдет мимо, если я буду ждать, пока все станет идеально. Идеал в любом случае недостижим, и ожидать его — трусость. Даже если она скажет нет, хочу, чтобы она знала, что я хочу жениться на ней, чтобы знала, что какое бы будущее мы не выбрали, я не позволю больше ничему встать между нами.       Я закрываю глаза, притягиваю ее ближе и пытаюсь раствориться в ней, в ее аромате, в тепле. В следующий раз, когда мы ляжем в эту постель, у нее может быть кольцо на пальце. Я пытаюсь сосредоточиться на таком исходе, а не на альтернативном.

POV Трис

      Я ползу по кровати и встряхиваю Тобиаса, пытаясь разбудить его. Не знаю, когда он заснул прошлой ночью, но, вероятно, позже меня. Я дала ему поспать как можно дольше, но круги под глазами никуда не деваются.       Он выпутывается из одеяла и тянет меня к себе.       — Пора вставать, — говорю я ему в шею.       — Я предпочел бы остаться здесь.       — Ты же объявил нас добровольцами на проверку Стены.       — Что ж, это была ужасная идея, — невозмутимо говорит он.       — Это была твоя идея, — напоминаю я. Он стонет, выпустив меня, и садится.       — Да, была.       Даю ему чашку кофе и иду в туалет, собирая рюкзак и одежду. Если честно, я сама от этого не в восторге. Перспектива провести ночь вне Шпиля, в чужой и незнакомой части города, непривлекательна, но, возможно, это поможет Тобиасу, как-то сбалансирует то, как он был несчастен, проводя совещание в нашей квартире. Тори сказала, что это только справедливо, потому что Гаррисон проводил два последних в своих апартаментах. Справедливо или нет, но это была ужасная идея.       К тому времени как мы заканчиваем упаковывать сменную одежду и туалетные принадлежности, раздается стук в дверь. Кара достает содержимое второго рюкзака, а Элайя, Тобиас и я наблюдаем, как пользоваться каждой вещью, или как она улучшила что-то основное, вроде спального мешка. Они следуют за нами наружу, смешиваясь с остальными тремя группами, что отправляются к другим частям Стены. Юрайя здесь, смеется и шутит с Зиком и Шоной, счастливый, что может, по крайней мере, что-то сделать, потому что никто, кажется, не думает, что это хорошая идея — отправить его за Стену.       Когда рельсы начинают гудеть от приближения поезда, мы поспешно прощаемся и бежим в сторону путей. Холодный, горький ветер лишь усиливается с приходом поезда, и как только мы внутри, Тобиас тянет меня на пол, усаживая между ног, чтобы мы могли согреться; моя спина прижимается к его груди, его руки вокруг меня.       Тобиас напряжен — должно быть, волнуется о том, что мы найдем, когда прибудем. Я никогда прежде не была в южной части города, но Тобиас был; прошлой ночью, когда мы вызвались, он сказал, что «нашел там хорошее место».       — Так как ты обнаружил это место… что бы это ни было? — спрашиваю я, наклоняя голову к его плечу, потому что так мне не придется перекрикивать ветер.       — Позже, ладно? — Я хмурюсь, но он лишь усмехается и легко целует меня.       Мы наблюдаем, как спрыгивают другие группы, пока не остаемся последними. Не могу вспомнить, когда в последний раз мы с Тобиасом были в вагоне одни. Может, тем вечером, когда он показал мне, как Эрудиты не гасят огни, несмотря на городские постановления. Место, где мы спрыгиваем, пустынно. Пучки мертвой травы торчат над тонким слоем мокрого снега, Стена в поле зрения и ее довольно много.       — Там следы шин, — говорю я, замирая, когда мы достигаем ограды.       — Это патрули. Хотя в это время суток мы не должны перед кем-то отчитываться, — отвечает он.       — Бесстрашные? — спрашиваю я, стараясь попадать в его следы.       — И афракционеры.       Я затягиваю шарф покрепче. Надвигается буря, но вряд ли она станет слишком сильной до завтрашнего вечера. Если и есть какая-нибудь влага в воздухе, то, я уверена, она превратится в снег: для этого достаточно холодно.       — Помнишь, в начальных классах нам говорили, что перед глобальным потеплением наступит весна?       — Да?       — Должно быть, приятно будет, если теплая погода в этом году наступит рано. — Тобиас смеется, по-настоящему смеется, и даже если холодно, я не могу избавиться от ощущения тепла при этом звуке. Это слишком редко случалось в последнее время. — Такая погода — отстой.       — Да, хотя мы, вероятно, должны быть за нее благодарны.       — Напомни об этом, когда я потеряю пальцы рук и ног от обморожения, — язвлю я, и он снова смеется. — Как далеко мы должны идти?       Он указывает на скопление деревьев впереди, и мне приходится подавить стон при виде того, как далеко они находятся. Сейчас слишком ветрено и холодно для разговора, так что мы идем в тишине. Я смотрю на ноги, сосредоточившись на том, чтобы ставить одну перед другой, и не обращаю внимания на то, как удалена точка нашего назначения. К счастью, от этого прогулка кажется короче.       Тобиас берет меня за руку и ведет через рощу мертвых деревьев и кустарника. Весной, после дождей, все это оживет и зацветет, но сейчас оно болезненно коричневое. Когда мы выходим из леса, мои глаза расширяются. Я вижу целый ряд домов. Нет, не домов — особняков. Мне знакомо это слово, но я никогда не видела здания, соответствующего этому определению.       — Люди жили здесь? — выдыхаю я.       — По всей видимости.       — Но они такие…       — Большие? — предполагает Тобиас, оттенок его голоса подсказывает, что его мысли соответствуют моим.       — Да. — Некоторые из домов достаточно большие, чтобы вместить три или четыре таких, в которых я выросла. Если бы у семьи не было дюжины детей, они бы никогда не нуждались в таком пространстве. Эта вычурность почти оскорбительна.       Мы идем посередине того, что раньше было улицей. Это жутко. Это была явно богатая часть города, где люди могли позволить себе строить дома из камня и кирпича, а не из дерева. И в силу материалов и того, что здания так далеко от центра города, они почти идеально сохранились, по крайне мере, снаружи. Кажется, будто люди наблюдают за нами из окон.       У большинства домов грандиозные входы, выходящие на улицу, с гордостью провозглашающие богатство и статус владельца, но тот, к которому меня ведет Тобиас, не такой. Он чуть меньше других и больше похож на государственное здание, чем на дом. Окна узкие и закрыты тяжелыми коваными решетками, входная дверь находится сбоку. Все это создает впечатление непроницаемости.       Мы проходим мимо двери. Она выглядит неприступной, поскольку тоже защищена арматурой.       — Как ты узнал про это место? — спрашиваю я, когда мы обходим здание и останавливаемся на тяжелой железной пластине, вкопанной в землю.       — Когда я узнал, что Эвелин жива, я понял, что не смогу присоединиться к афракционерам, но и в Бесстрашии я оставаться не мог. И начал искать какое-нибудь место в городе, куда бы я мог пойти, — говорит он, тяжело поднимая пластину и открывая лестницу, ведущую вниз к деревянной двери.       Кроме этих забытых окрестностей, здесь ничего нет, и нет никакой надежды на пищу. Афракционеры были сосредоточены вокруг сектора Отречения, потому что могли получать раздаточные материалы, но это место далеко, и, вероятно, потому оно так хорошо сохранилось. Но жить здесь было бы невозможно.       — Ты бы умер с голоду, — говорю я, спускаясь за ним по лестнице.       Мы включаем фонарики, а он закрывает пластину над нами и ведет меня через деревянную дверь. Подвал огромен и пахнет промозгло и затхло. Воздух несвежий, но он хотя бы не пахнет плесенью.       — Я был бы в порядке — какое-то время, — говорит Тобиас, светя фонариком на стопку банок на кухонном столе, покрытых слоем пыли. — Но сейчас это не так уж важно.       Нижние этажи темны. Железные решетки на внешней стороне окон выглядят декоративными по сравнению с тяжелыми деревянными ставнями, сковавшими их изнутри.       — Это ты сделал? — спрашиваю я, освещая их фонариком.       — Нет, дом такой же, каким я его нашел.       Оглядываясь вокруг, я не могу избавиться от ощущения беспорядка повсюду. На всем лежит толстый слой пыли, но похоже, будто жильцы только что вышли и не вернулись. Здесь мебель, книги, газеты. Это заставляет задаваться вопросом, почему они ушли. Ушли ли они по собственной воле, или их вытаскивали на улицы, чтобы казнить, как Отреченных?       Мы поднимаемся на второй этаж, я вижу солнце, пробивающееся сквозь окна, и чувствую, как узел в моей груди слабеет. На этих окнах тоже есть решетки, но здесь не возникает клаустрофобии, как на лестнице. Мы продолжаем идти, пока не достигаем третьего этажа. Это одна длинная открытая комната, окна размечены деревянными рамами, между ними поставлены скамьи.       — Теперь будем ждать, — говорит Тобиас, усаживаясь.       — Голоден?       — В основном, хочу пить.       Я вытаскиваю бутылку воды и отдаю ему, садясь на другой конец той же скамьи. Через голые ветви деревьев я отчетливо вижу Стену.       — Что ты об этом думаешь? В смысле, ты считаешь, что Шона смехотворна со своими рассказами о токсичных отходах и монстрах, но ты никогда не говорил, что сам об этом думаешь.       — Я больше озабочен тем, кто там, — нервно говорит он. — После видео Аманды Риттер и того, что сказал Фарлан… Я не думаю, что дикие животные — то, о чем мы должны волноваться.       — Они бы уже пришли, — тихо говорю я. — Если бы там кто-то был, они бы пришли во время войны. — «И остановили бы ее», — добавляю я про себя.       — С чего бы? — издевается он. — Они, вероятно, хотели посмотреть, что случится, когда их маленькая утопия погрязнет в хаосе. Мы всего лишь их лабораторные крысы. Как только они выяснят, где ошиблись с этой версией эксперимента, наша полезность закончится.       Его тон жесткий, черствый, и я его терпеть не могу.       — Перестань, — огрызаюсь я. Одной и первых вещей, что Тобиас рассказал мне, было то, что он ожидает от людей худшего и глубоко недоверчив. Война только усилила это, по понятным причинам, но иногда это перебор.       Он резко выдыхает через нос, на его лице раздраженный взгляд, и он смотрит в окно.       — Это, на самом деле, не так, как я себе воображал, — бормочет он в конце концов.       — Что?       — Это, — говорит он с безрадостной усмешкой. — Я очень о многом хотел бы с тобой поговорить, но каждый раз, когда я пытаюсь, я все порчу или что-то мешает. В Дружелюбии это была катастрофа, — добавляет он.       — Ну, здесь никого нет, кроме меня и тебя. По крайней мере, я надеюсь на это… Так говори. — Я бы напомнила ему, что мы живем вместе, но после первого совещания о выходе за Стену у нас было так мало времени для себя, что это даже смешно; если бы я не знала, то подумала бы, что вся фракция сговорилась, чтобы удержать нас от всего, кроме работы и сна.       Его рука дергается к карману куртки, но он, кажется, что-то обдумывает и встает, начиная расхаживать перед окном. Он несколько раз ходит вперед-назад, проводя руками по волосам, как бывает, когда он расстроен, прежде чем начинает говорить:       — Я не знаю, что там, Трис. Но не думаю, что это что-то хорошее. Мы провалили то, ради чего нас посадили сюда.       — Но неужели они, в самом деле, просто убьют всех нас?       Он бросает на меня взгляд, который ясно говорит, что именно так он и думает.       — Так что же нам делать, если это их план?       — Не знаю. Бороться, конечно, но я сомневаюсь, что у нас хорошие шансы. Даже если мы все объединимся… — он замолкает, уставившись в окно.       Я стараюсь взглянуть на проблему логически, но могу отыскать лишь одну предполагаемую слабость нашего невидимого врага.       — Если там действительно война, кто бы там ни был, они не организованы. Если мы соберемся, это даст нам преимущество.       — Может быть, — неуверенно говорит он.       — Но.?       — Но тот, кто это устроил, имеет деньги, власть и влияние. Простая группа людей не сможет отгородить город, в котором сотни квадратных миль. Они, по крайней мере, достаточно организованы, чтобы держать нас отрезанными от внешнего мира десятилетиями.       — Тогда почему они не появились здесь? Если они наблюдали и ждали, почему они не пришли убить нас, как ты думаешь, как только началась война и стало ясно, что мы — проблема, а не решение? — хотя я знаю, что должна быть обеспокоена, здорово говорить об этом так, как я высказывала мысли после нападения на Искренность. Независимо от моих и Тобиаса недостатков, когда мы работаем вместе, получается намного лучше.       — Погода, — просто говорит он. — Насколько мне известно, за пределами Дружелюбия нет никаких дорог. У них должна быть техника, которая могла бы проезжать по такой местности. Летом это, наверное, не слишком трудно, но сейчас, из-за снега и постоянных бурь, вероятно, все непроходимо. Но это не объясняет, почему они не пришли осенью, когда у них был шанс.       — Или они не узнали, что случилось, пока не стало слишком поздно, — предполагаю я.       — Может быть. Отреченные не слишком спешили с информацией. Если они общались с этими людьми… — речь Тобиаса замедляется, пока он обдумывает идею. — Они либо пытались скрыть это от них, либо не могли связаться с ними. Я предполагаю, что творцы, — издевается он, — возможно, надеются, что мы сможем продолжить выполнять наше предназначение, или попытаются сохранить всех нас живыми, — добавляет он как запоздалую мысль.       — В Дружелюбии ты сказал, что за всеми нами следят, — медленно говорю я. — Ты это имел в виду?       — Типа того. Я думал, что они могли осуществлять какое-нибудь наблюдение за нами и без помощи Лидеров Отречении.       — Зачем идти за Стену, Тобиас? Что мы от этого получим?       — Зависит от того, кого ты спрашиваешь.       — Я спрашиваю тебя.       Он тяжело вздыхает, выглядя старше восемнадцати лет.       — Информацию. Мы могли бы найти какую-то слабость. В лучшем случае, найдем что-то, что сможем использовать как рычаг, чтобы они оставили нас в живых.       Я не спрашиваю про худший случай. Понятно, что в нем мы все будем мертвы.       Мы оба замолкаем на некоторое время; Тобиас продолжает вышагивать, я жую губу, мой разум кипит от вопросов, что жужжат в нем.       — Если они не захотят нас убить, как ты думаешь, что произойдет? — спрашиваю я.       Тобиас пожимает плечами.       — Не знаю. Может, просто сотрут все наши воспоминания и начнут эксперимент заново.       Чем больше идея вертится в голове, тем она ужаснее. Это страшнее смерти. Потерять все свои воспоминания, потерять себя… Горло начинает сжиматься при мысли, что я забыла бы, как красива была моя мать с распущенными волосами и как храбра и добра она была; мысли, что я бы забыла, как было утешительно, когда отец проводил рукой по моим волосам; даже о том, что я бы забыла, как смеялась с Калебом, когда мы играли в детстве.       Когда мысли приходят к тому, что я забыла бы Тобиаса, мне приходится прикусить щеку, чтобы сдержать слезы, застывшие в глазах, от выплескивания на щеки.       — Я предпочла бы умереть, — произношу я, каждое слово мучительно скребет горло и рот.       — Знаю, — говорит Тобиас. И я удивлена тяжестью его голоса.       Я была неправа. Смерть — не худший сценарий. Хуже — заставить нас забыть, кто мы есть.       — Точно в срок, — бормочет Тобиас, и его непоследовательность отвлекает меня от тяжелых мыслей. Я перевожу взгляд на окно и вижу грузовик, проезжающий мимо Стены. Даже на таком расстоянии я замечаю, что люди в нем вооружены.       — Как часто они приезжают?       — Три раза в день: восход, полдень, закат. По крайней мере, столько раз они патрулируют вместе. Афракционеры могут посылать сюда людей чаще, но я в этом сомневаюсь.       Я провожаю грузовик глазами, пока он не исчезает из поля зрения. Когда я поворачиваюсь, Тобиас наблюдает за мной со странным взглядом.       — Что?       — Есть кое-что еще, о чем я бы хотел с тобой поговорить.       Мне приходится проглотить саркастичный ответ. Если это что-то вроде последней темы, я не уверена, что сейчас к этому готова.       — Хорошо, — медленно говорю я, с нетерпением ожидая новых ужасов.       — Я не хотел сваливать все это на тебя в один день, но так уж получилось, — начинает он и опускает глаза, легкий вздох раздражения выскальзывает из его губ. — Мы ни разу не говорили о том, что ты подслушала между мной и Зиком. По крайней мере, не так, как я хотел.       Я готовлюсь защищаться. Это правда, мы не говорили; все последующее затмило ту беседу.       — Но я много об этом думал, — продолжает он. — И Зик прав. Не бывает подходящего момента. — Он тянется в карман и вытаскивает что-то маленькое. Я не вижу, что это, но мгновение спустя он ставит небольшую коробочку на пустое место между нами. Крышка откинута, и тонкое кольцо сверкает под солнечным светом, отражающимся от камня на вершине, создающего внутри себя целую радугу.       Прежде, чем мозг успевает хотя бы сформулировать слово «брак», реагирует мое тело. Сердце словно останавливается, все останавливается, весь мир со скрежетом замирает. Я смотрю на него, пока он не расплывается, и это дает мне маленькую вечность, чтобы ощутить полный, абсолютный ужас. Ужас, который замораживает тебя на месте, не дает двигаться, кричать, что угодно делать. Все меркнет перед его лицом.       -…не очень хорош в этом, — голос Тобиаса звучит как за миллионы миль, и я, должно быть, пропустила первую часть, потому что мозг пытается понять смысл его слов. Но лучшее, что мне удается — это сосредоточиться на том, что он говорит сейчас. — Я знаю, между нами, возможно, все не так, как тебе хотелось бы — и мне тоже — но я стараюсь.       Он делает глубокий вдох, и я знаю, что должна попытаться встретиться с ним взглядом, но все, что я могу — это смотреть на кольцо.       — Но я сделал свой выбор, когда решил остаться в Бесстрашии. И когда я сказал, что стану твоей семьей, я подразумевал это. Суд над Калебом будет на следующей неделе, и я хочу, чтобы ты знала, что тебе не придется переживать это в одиночку. Я всегда буду любить тебя, всегда буду на твоей стороне. То, что произошло в лаборатории Джанин, никогда больше не случится. И нет слов, чтобы сказать, как сильно я сожалею.       Я, наконец, вдыхаю, осознав, что мне нужен воздух, потому что я не дышала все то время, пока он говорил. Когда я смотрю ему в глаза, в них любопытная смесь опасения и мольбы.       — Я не ожидаю, что ты скажешь «да» сегодня. Я просто хочу, чтобы ты знала, что брак — то, к чему я стремлюсь, — он смотрит на коробочку, аккуратно ее поднимает и убирает обратно в карман. — Однако, сколько бы это не заняло, я буду ждать.       — Кажется, ты все время чего-то от меня ждешь, — бормочу я. Рука взлетает ко рту, закрывая его, глаза расширяются, но слова уже произнесены.       — Думаю, что так, — посмеивается Тобиас, но в этом нет юмора, только боль.       Я хочу извиниться, но нет ничего, что забрало бы удар этого замечания.       — Ну, давай что-нибудь съедим, пока не приехал следующий патруль, — говорит он, протягивая мне руку. Я позволяю ему отвести меня на второй этаж, но его рука кажется чужой. Я сижу в ступоре, пока он разжигает один из каминов, с опозданием понимая, что мы в спальне.       Мы едим молча, у пищи нет никакого вкуса. Я жую, стараясь быть вежливой, чтобы не огорчать его; чтобы он не видел, как я не могу есть из-за того, что он сказал. Когда темнеет, мы берем спальные мешки, что Кара нам положила, один кладем плашмя на землю, а другим будем укрываться, как одеялом. Тобиас добавляет в огонь дров, я и смутно узнаю жидкость, что он на них распыляет — Кара как-то говорила, что это сделает горение бездымным.       Я почти сбрасываю руку Тобиаса, когда она ложится на меня. Она кажется незнакомой. Обычно его вес и тепло ощущаются как дом, но не сегодня. Я жду, пока не выравнивается его дыхание, и выскальзываю из-под него. Брожу между комнатами, обдумывая причины его предложения, которые столь же сильно меня расстраивают.       В конце концов, я нахожу то, что выглядит, как детская игровая комната. Крошечный трехколесный велосипед смотрится призрачно в лунном свете. Я прислоняюсь к окну и грызу ногти, наблюдая за пейзажем внизу, переходящим от серебристого к черному, когда облака закрывают луну. Здесь холодно, и я слегка дрожу, но игнорирую это.       — Между нами все хорошо?       Я пугаюсь от звука голоса Тобиаса и подпрыгиваю, обнаружив, что он наблюдает за мной с порога.       — Все нормально, — небрежно бросаю я, хотя это не так, и отворачиваюсь.       — Я не дурак, Трис.       — Тогда зачем спрашиваешь?       — Потому что я не знаю, что еще сделать, — говорит он, встав рядом со мной.       Я вздыхаю, пытаясь найти в себе мужество на то, что нужно сказать, и заставляю себя посмотреть ему в глаза.       — Я не хочу, чтобы ты хотел на мне жениться, потому что ты… Не знаю… Пытаешься что-то доказать. Или потому, что боишься, или из чувства вины. Я не хочу этого.       Я отвожу взгляд, но он делает маленький жест рукой, удерживая мое внимание.       — Я хочу на тебе жениться, потому что люблю тебя, Трис. Нет никаких других причин. Я не знаю, сколько продлится наше «навсегда», но независимо от этого, ничто для меня не имеет значения, если у меня нет тебя. Вот почему я хочу на тебе жениться.       Тепло заливает мои щеки под уравновешенностью его взгляда, определенностью его тона.       — Тобиас, — все, что я могу сказать, потому что я не слишком хороша в этом — в выражении или принятии любви — хоть это и легче с Тобиасом. Перспектива «навсегда» ужасает своими масштабами, но я абсолютно точно знаю, что не захочу никого, кроме него.       Я смотрю на ноги, когда его руки скользят вокруг меня, он подталкивает носом мою щеку, его шепот «выходи за меня» оседает на моей коже и посылает сквозь меня дрожь, не имеющую ничего общего с температурой.       Мои руки сжимают в кулаках его куртку, мне приходится сделать глубокий вдох, но когда я произношу «да», мой голос тоже тверд.