Three parts dead

      Мы с Тобиасом и года не знакомы, встречались и жили вместе и того меньше, но некоторые вещи кажутся вечными, неизменными, как запах его кожи. Теплый, мужской, отличный от любого другого. Это не его мыло или шампунь — это он сам: дом, уют и желание.       Прижимаюсь ближе к нему, касаясь кожи шеи, которая мягче, чем можно было бы подумать. Пальцы Тобиаса вплетаются мне в волосы, прижимая меня к нему, довольный вздох выскальзывает из его губ. И так будет всегда. Когда я представляю это в месяцах, годах и десятилетиях, это страшно. Но если я думаю о том, чтобы никогда не сдаваться — для этого у меня нет слова. Ликование, возможно. Чем бы это ни было, это, безусловно, полная противоположность страху.       Я не знаю, засыпали ли мы вчера, но чувствую себя бодрее, чем после любой другой бессонной ночи. Слушать, как Тобиас рассказывает о том, как отыскал это место, о его планах жить здесь и быть самодостаточным, о его мыслях, как наше общество должно выглядеть, было более спокойным, чем просто спать в большом незнакомом доме. С закрытыми глазами и его голосом, звучащим в моих ушах, я смогла себе представить такую жизнь, увидеть в ней ту красоту, что видит он, несмотря на опасности.       Никто из нас не знает, возможно ли это. Если враги есть за Стеной и внутри нее, мы так далеки от безопасности… Но когда он так близко, очень легко держаться в стороне от этой мысли или любой другой, способной напомнить мне, что мое «навсегда» может исчисляться часами или днями.       — Нам надо вставать, — бормочет Тобиас в мои волосы, но не предпринимает никаких попыток. Лишь обнимает меня крепче. Сразу же после его слов ветер завывает вокруг дома, будто мать-природа хочет, чтобы мы оставались там, где лежим. — Или нет, — тихо посмеивается он.       Его настроение тоже кажется чем-то вечным. Не знаю, можем ли мы считаться «жаворонками», но Тобиас игривый и счастливый по утрам в отличие от любого другого времени суток. Ночью он усталый, тихий и угрюмый, а с утра он все тот же мальчик, сказавший мне, что придет на мои похороны, только если будет торт. Его юмор утром скорее мягкий, чем саркастичный.       Я опираюсь на его грудь, тянусь вперед и прижимаюсь губами к его губам. Его поцелуи такие же, как его юмор. Позволяю ему положить руки на бедра и вытащить меня на него сверху. Грубое шуршание нашей одежды и нейлона спальных мешков звучит издалека в отличие от того, каким близким кажется Тобиас. Все кажется далеким, когда мы такие. Наше прошлое и будущее кажутся иллюзорными, когда его руки на моей спине, а губы прижимаются к моим. Я рада, что мы подождали с тем, чтобы заняться сексом, но даже если бы мы этого не сделали, даже если бы переспали в Дружелюбии, не думаю, что это изменило бы то, где мы сейчас.       Целую щеку, линию челюсти, место, где плечо переходит в шею, которое кажется моим личным убежищем.       — Что мы скажем людям, когда вернемся? — я так близко, что чувствую свое дыхание, прижимаясь к нему.       Ему не нужно пояснять, о чем я говорю. Единственное, что мы не обсуждали, это кольцо, что он надел мне на палец, как только мы легли. Вряд ли он обдумывал, что будет после того, как я скажу «да». Скорее, ждал, пока я подниму эту тему.       Пальцы лениво прослеживают мою спину, заставляя меня дрожать.       — Даже если мы никому не скажем, ты не умеешь делать непроницаемое лицо, Трис, — дразнит он. — Кристине хватит одного взгляда на тебя, и все будет кончено.       — Заткнись, — отвечаю я с шутливым возмущением, сдвигаясь, чтобы слезть с него, но руки сжимаются плотнее и удерживают меня на месте.       — Мы им скажем, — поспешно говорит он. — Нашим друзьям, и они на некоторое время станут невыносимыми, все Бесстрашие будет сплетничать об этом, а Кристина замучает тебя свадебным платьем; но как только с ними, наконец, это пройдет, они будут просто счастливы за нас. Поэтому мы скажем им, — его голос должен быть раздраженным, учитывая слова, но это не так. Он не безумно счастлив — это был бы не он — но даже если это не так, его голос полон довольства и надежды, потому что, хотя наше будущее может оказаться коротким и мрачным, у нас до сих пор есть этот яркий свет, у нас до сих пор есть мы.       На часах Тобиаса звенит будильник, и мы оба стонем, когда я скатываюсь с него. Он быстро меня целует и исчезает наверху, чтобы убедиться, что патруль проезжает, когда должен.       — Это будет не только платье, — говорю я, когда он возвращается. — С Кристиной, в смысле. Она захочет сделать это огромным событием.       — Ты всегда можешь сказать ей «нет», Трис, — напоминает Тобиас, опускаясь рядом со мной, чтобы бросить в камин свежий журнал и разжечь пламя. Мы варим яйца вкрутую в маленьком котелке и несем на третий этаж все еще в нем, чтобы они остались теплыми, пока мы едим сухари и сухофрукты. Могу себе представить, какой роскошью будут яйца для тех, кого отправят за Стену.       Погода ухудшается еще больше; мы сидим у окна, порывы снежного ветра сперва эпизодические, а затем постоянные. В некоторые моменты мы вообще не видим Стену.       Несмотря на это мы задерживаемся столько, сколько можем, не потому, что пытаемся тщательно выполнить свою работу, а потому, что это место нетронуто войной. У нас нет воспоминаний о страхе, потере или боли, только о счастье, и это так редко случается, что мы оба не желаем отпускать этот момент.       Но, в конце концов, мы уходим. Идем другим путем обратно к поезду, избегая Стены и надеясь, что снег скроет все следы нашего присутствия. Но я до сих пор беспокоюсь. Снег дает нам некоторое укрытие, но это палка о двух концах. Если кто-то наблюдает за нами, мы их не увидим. Когда мы запрыгиваем в поезд, я чувствую некоторое облегчение, но не доверяю ему, пока последняя команда не присоединяется к нам.       И только тогда Тобиас тоже расслабляется, и я, хотя не часто об этом думаю, вспоминаю, что несмотря на то, что он никогда не хотел быть Лидером, он отлично справляется. Он ценит людей в нашей фракции, заботится о них, и он ни за что не отправит их туда, куда сам бы не пошел. Он бескорыстен и храбр. Я наклоняюсь и целую его, и когда он обнимает меня за плечи, я практически чувствую излучаемое им облегчение оттого, что все возвращаются домой.       Гаррисон ждет нас, но поскольку нет никакой информации, требующей немедленных действий, мы можем поехать домой и отдохнуть несколько часов, прежде чем встретимся с Тори и со всеми остальными. Поднимаемся наверх и принимаем душ, едва потрудившись натянуть футболки и нижнее белье, и падаем в кровать. Я наблюдаю, как за окном падает снег, моя левая рука лежит у сердца Тобиаса, а он играет с кольцом на пальце.       Должно быть, в какой-то момент я заснула, потому что следующее, что я осознаю — Тобиас трясет меня, напоминая, что мы должны идти на встречу. Я вслепую натягиваю одежду и спотыкаюсь по дороге в ванную. Он подходит сзади, пока я проталкиваю расческу сквозь волосы, и кладет руки на плечи.       — Готова? — я знаю, о чем он спрашивает. Готова ли я к Кристине и Зику, ко всему вниманию, которое мы получим, как бы мимолетна ни была наша новость. Он спрашивает, уверена ли я, хочу ли я этого, хочу ли я его.       Смотрю на наши отражения. Мы носим черное, но есть части нас, которые, вероятно, всегда будут серых цветов Отречения. Это то, кто мы есть, почему мы понимаем друг друга, даже если не всегда согласны. Но не поэтому мы любим друг друга, а если бы было и так, многое из Отречения вписывается в рамки Бесстрашия. Не знаю, могу ли определить или объяснить любовь, но знаю, каково ее чувствовать; знаю, что если бы кто-нибудь попытался отнять у меня Тобиаса, я бы сожгла весь мир, чтобы вернуть его. И знаю, что он сделал бы для меня то же самое.       — Я готова, — мой голос устойчив и уверен, потому что действительно готова. Переплетаю свои пальцы с его и вывожу нас из ванной, а потом и из квартиры.       В лифте мы решаем, что дождемся конца встречи, чтобы сообщить о нашей помолвке. И поначалу, кажется, все идет по плану. Каждый настолько занят приветствиями и едой, расставленной на кухонном столе Тори, что никто не замечает кольца у меня на пальце. Да и с чего бы? Мы с Тобиасом, конечно, в курсе, но оно маленькое, тонкое и не привлекает внимание, и хотя наши друзья поучаствуют в нашем счастье, это не изменит их жизнь так, как нашу.       Конечно, все идет прахом в ту минуту, когда Кристина проскальзывает в дверь. Она опоздала почти на двадцать минут и выглядит необычайно покрасневшей и взволнованной; хитрая улыбка, от которой она не может избавиться, поднимает уголки губ. Она посылает Юрайе виноватый взгляд, потому что прервала его доклад о том, что происходит в восточной части города, но по-прежнему не может перестать улыбаться, как бы ни пыталась.       Она крадется по комнате на цыпочках, не обращая внимания на взгляды, которые ей кидает Тори, и сразу же несется к столу, взять кусок пиццы. Мельком смотрит на меня, и ее глаза останавливаются на моей руке, обнимающей талию Тобиаса. На секунду выражение ее лица непроницаемо, но раньше, чем я успеваю спрятать руку, она говорит:       — Что за чертовщина? — так громко и таким шокированным тоном, что все внимание комнаты обращено на нее, а затем на меня.       Единственное, о чем я могу думать — не сейчас, не сейчас, не сейчас. Ни Тобиас, ни я не успеваем ее остановить, она отталкивает его и хватает меня за руку.       — Вы обручились? — она практически вибрирует от волнения, широко раскрыв глаза.       — Эм… Да, — говорю я, и голос отражает мою неловкость; все взгляды словно пригвождают меня к месту. Через секунду она выбивает из меня дыхание сильным объятием, шквал вопросов вылетает из ее губ. Я не улавливаю и половины из них, потому что не могу дышать.       Беспомощно смотрю на Тобиаса, но он прилагает все силы, чтобы не смеяться надо мной и энтузиазмом Кристины. Я все еще ухмыляюсь, когда Зик хватает его сзади в стальные объятия, сжав вдвое и поздравляя, требуя ответить, почему он не был в курсе. Видимо, Тобиас никому не говорил о своих планах.       Я отталкиваю Кристину в сторону, выдавливая: «Я не могу дышать, Кристина». Ей требуется мгновение, чтобы отпустить меня, но тут же меня обнимает Юрайя, тоже высказывая свои поздравления. К счастью, он меня не душит в процессе.       Лица и голоса сливаются. Я получаю объятия, а Тобиас — столько хлопков по спине, что я почти уверена, там будет синяк. Требуется некоторое время, чтобы волнение улеглось, но внимание Кристины так и не возвращается к собранию; она просто убивает время, пока не сможет начать задавать вопросы, которые я проигнорировала ранее.       Хотя собрание, вообще-то, важное. Мы составляем предварительный график отправки групп за Стену, не слишком скоро, чтобы ночная температура поднялась достаточно высоко, и это дает нам время на их обучение. И мы решаем, что подготовка будет похожа на прежнюю инициацию — в том, что у нас будет больше людей, чем нужно, и мы будем выбирать наиболее подходящих. В течение последних нескольких недель мы утвердили список кандидатов, длина которого составила двадцать пять человек — вдвое больше, чем нам понадобится, — для этого нужны добровольцы, и есть вероятность, что ни один из них не вызовется. Если дела пойдут именно так, мы обратимся ко всей фракции, но сейчас лучше держать это в секрете, потому что не хотим делать это достоянием общественности.       Кара задает серию вопросов об оборудовании, которое она отправила с нами, старательно делая заметки о наших предложениях по улучшению или о других устройствах, которые могут оказаться полезны.       В попытке избежать допроса Кристины я помогаю с уборкой, когда люди начинают расходиться. Знаю, что это меня не спасет, так что как только мы оказываемся среди друзей, я спрашиваю у нее, почему она опоздала.       — Потеряла счет времени, — отделывается она от меня. — Так как скоро мы пойдем за платьем? — спрашивает она, сияя улыбкой.       — Эм… Не знаю, — смотрю на Тобиаса, молча спрашивая у него, потому что мы еще не обсуждали практические аспекты. Он пожимает плечами.       — Можем хоть сейчас, если хочешь.       — Когда это ты стал таким охренительно милым? — поддразнивает его Кристина.       — Что? Я бы не делал предложение, если бы не был готов, — защищается он. — Не вижу смысла предлагать девушке выйти за тебя, если не имеешь в виду именно это.       — Видела бы ты его, прежде чем они начали встречаться, — подключается Зик. — Он тосковал по ней. Наблюдал за ней в столовой взглядом щенка. Чертовски очаровательно.       — Ты бы заткнулся, — огрызается Тобиас, скорее, смущенный, чем злой.       Зик поднимает руки в знак капитуляции.       — Эй, я просто сказал, — ухмыляется он, прежде чем снова обращается к Кристине, намереваясь подкрепить смущение Тобиаса. — Знала бы ты, сколько ночей я провел, слушая его рассказы Шоне о том, что это означало, когда Трис посмотрела на него именно так? Думал, это никогда не закончится. Боже мой, — хохочет он, переводя взгляд на Шону. — Помнишь тот день, когда она схватила его за руку в тренировочном зале?       — Хватит, — говорит Тобиас, вставая и отталкивая Зика. Но это Бесстрашие, так что все, что любой из нас бы сделал — это сдвинул журнальный столик, и мы смеемся.

***

      Как я и предполагала, Кристина пытается раздуть все, что связано с моей грядущей свадьбой. Некоторые вопросы — например, когда это произойдет — решаются, но ей этого не хватает, так что, пропустив разговор о деталях, которые я считаю незначительными, а она — важными, я ускользаю, чтобы пообедать с Тобиасом.       Диспетчерская темна, прохладна и спокойна как всегда. И как и всегда Тобиас склонился над клавиатурой. Он откидывается на спинку кресла, прижимаясь головой к моему животу; когда я наклоняюсь над ним, чтобы поцеловать, легкая улыбка на мгновение нарушает концентрацию на его лице, прежде чем он возвращается к работе.       С последним стуком по клавише он поворачивается ко мне, а я подтаскиваю стул и ставлю на стол наш обед.       — Что было сегодня? Больше платьев?       — Цветы, — я качаю головой.       — Это мне кое-что напомнило — Тори приходила раньше, предлагала устроить церемонию в саду Бесстрашия. — Обычно свадьбы проходят у пропасти, как и похороны, но мы с Тобиасом хотим, чтобы это было только для наших друзей — нашей суррогатной семьи, вообще-то, — а не для всей фракции.       — У Бесстрашия есть сад? — изумляюсь я.       — Да. Выше Шпиля. — Он открывает ящик стола и достает маленький ключ. — Доступен только Лидерам. — Я беру ключ, верчу его между пальцев и пытаюсь представить, как Макс и Эрик сговариваются убить целую фракцию в окружении благоухающих цветов, но это кажется слишком нелепым.       — Ты в порядке?       Оглядываюсь и обнаруживаю, что Тобиас наблюдает за мной, наморщив лоб.       — В порядке, а что?       Он вздыхает и ставит обед на стол, пристально глядя на меня.       — Суд Калеба через несколько дней.       Все, что я могу ответить, это «ой», но бутерброд вдруг становится безвкусным и сухим.       — Я думал, кто-то мог уже тебе сказать.       — Нет, никто ничего об этом не говорил, — произношу я, положив бутерброд.       — Хочешь пойти?       — Не думала, что это возможно, — заикаюсь я, удивленная его предложением. До сих пор единственным местом, куда меня отпускали после моей «смерти», было Дружелюбие. Единственный раз, когда мы говорили о моем появлении на публике — на открытии военного мемориала — закончился ссорой.       — В зале суда есть балкон. Там сидит не так много людей, но и не так мало, чтобы это привлекло внимание. Если придем пораньше, можем проникнуть туда и обратно. — Я перевариваю идею, раздумывая, хочу ли присутствовать при, скорее всего, последних часах жизни моего брата. Все еще есть вопросы, на которые я хочу ответы — те, которые решила бы сыворотка правды, но мысль о ней скручивает мой желудок узлом. — Тебе не обязательно решать сегодня, — осторожно говорит Тобиас. — Просто имей в виду, что я буду там.       Мои глаза встречают его взгляд. Насколько я знаю, он не посещал ни один суд с тех пор, как они начались, но, вероятно, с Калебом все иначе. Как бы я ни хотела игнорировать причину, у меня не получается. Если бы Маркус был отдан под суд за все, что сделал с Тобиасом, я была бы там, сидела в первом ряду, где он не мог бы не заметить меня или мое торжество над ним, получающим, наконец, возмездие за все те ужасные вещи, что он сделал.       Тобиас заканчивает работу в молчании, глаза скользят ко мне каждый раз, когда он откусывает от бутерброда. Стряхивая последние крошки с рук, он спрашивает, хочу ли я подняться и посмотреть сад. Думаю, это его способ подбодрить меня, а может, просто отвлечь, так что я пожимаю плечами и встаю. Он вставляет ключ в крошечный слот под кнопочной панелью в лифте, и пока мы едем вверх, я понимаю, что никогда не была так высоко в Шпиле.       — Ты бывал здесь раньше? — мой голос звучит хрипло, приходится откашляться, чтобы вопрос был внятным.       — Только однажды. Сразу после моего посвящения Макс привел меня сюда, пытаясь убедить вступить в руководство.       — В саду? — я не могу убрать скепсис из тона, и Тобиас ухмыляется мне через плечо. Дело не столько в саду, сколько в мысли, что Тобиас позарится на какие-то особые привилегии, которые мог бы получить, приняв предложение Макса.       — Ага, — хихикает он. — Думаю, это было что-то типа испытания: посмотреть, есть ли способ меня подкупить. Его квартира прямо под садом, он мне ее тоже показал.       — Я думала, все квартиры руководства были на том же этаже, где Юрайя. Разве они не заняли апартаменты Эрика?       — Да, они все там, но жилье самого старшего Лидера — особенное, — пожимает плечами он. — Он владел целым этажом и разными уникальными дополнениями, типа личного бассейна и кухонного лифта, который отправляет еду, чтобы ему не пришлось обедать с остальными. Представляешь, они единственные, кто не должын покидать фракцию, когда станут слишком старыми. Должно быть, все равно отстойно перейти с такой роскоши на какую-нибудь дыру в Яме.       Звучит сигнал, и двери лифта разъезжаются. Мои глаза немедленно встречают черные ворота, закрывающие нам путь. Их украшает жирная надпись с черепом и костями, гласящая: «Эти растения могут убить».       Я вопросительно выгибаю бровь и прохожу через ворота, обнаруживая сад, полный болиголова и паслена, беладонны и аквилегии, опиумного мака и полыни. Обманчивая, смертельная красота. Даже ракитник, изогнутый, обвитый желтыми цветами, достаточно токсичен, чтобы вызвать судороги и кому.       Тем не менее, он красивый, воодушевляющий, и даже несмотря на ледяное небо за его пределами, здесь словно лето. Воздух теплый и ароматный, и если бы не стеклянный купол, ни за что не догадаешься, что находишься внутри. Через сад ведут дорожки, мох вырос мягким ковром между камнями; ненавязчивое журчание падающей воды в фонтанах, больше напоминающих природные источники, создает успокаивающую мелодию.       Мы с Тобиасом идем рука об руку. Высота не смущает его; стороны здания скрыты за высокими растениями, так что трудно понять, насколько далеко мы на самом деле от земли. Не уверена, нравится ли мне идея пожениться здесь, но я предпочту это место Яме, столовой или нашей квартире.       — Лучше припрячь ключ, — говорит Тобиас, когда мы идем обратно к лифту. — Уверен, Кристина тоже захочет его увидеть.       Подталкиваю его локтем в бок, но это лишь смешит его. Мы проводим остаток дня с Тори, Гаррисоном и Кристиной, опрашивая людей, которых мы выбрали для похода за Стену. Некоторые не заинтересованы, но большинство, по крайней мере, готовы рассмотреть эту возможность. Трудоемкая работа продолжается до самого ужина, выгоняя из головы мысли о Калебе.       И они не возвращаются, пока Сьюзан не приближается к нам в столовой, робкая и застенчивая; она подходит к столу, где мы все расположились. Как и все остальные, она поздравляет нас с Тобиасом и даже просит показать кольцо. Она счастлива за нас, но за ее взглядом скрывается печаль; уверившись, что все за столом вернули свое внимание ужину, она спрашивает о Калебе.       Я сразу же чувствую себя виноватой за то, что так счастлива. Это, должно быть, кажется ей извращенным и жестоким. Я выхожу замуж за парня, которого люблю, а все, что остается ей — смотреть, как тот, кого она любит, умирает. Когда я говорю ей, что не пойду на его суд, она прощается и уходит с непроницаемым лицом.       Тобиас тянется и обнимает меня за талию, притягивая к себе, и от этого мне становится немного лучше, но потом Калеб преследует меня, паря в глубинах сознания, пока я бодрствую, и будучи главным героем моих снов, пока я сплю. Накануне суда Тобиас снова спрашивает, хочу ли я пойти, но я отрицательно качаю головой и без лишних слов вползаю под одеяло. Ранним утром, когда он просыпается, я притворяюсь спящей и игнорирую поцелуй, который он оставляет на моем плече, прежде чем уйти.       Переворачиваюсь на спину и очень долго смотрю в потолок, рассеянно пробегая пальцами по волосам. У меня на сегодня есть дела, в том числе необязательные, которые могут меня немного отвлечь, но я знаю, что мой разум будет во Втулке, как, возможно, и мое сердце. Машинально встаю с кровати, натягиваю одежду и выхожу за дверь. Тобиас был бы в ярости, если бы узнал, что я сделала; когда я прыгаю на поезд, ко мне присоединяется все больше людей в одежде разных цветов, и мы несемся сквозь город. Я стараюсь не обращать внимания на голос, который звучит, как звон в ушах, ругающий меня за что-то столь опасное.       Сердце болезненно колотится в груди, когда я осторожно пробираюсь по обледенелым и грязным улицам, окружающим Втулку. Я не знаю точно, куда идти, но позволяю толпе нести меня в холл, к лифту и двери с пометкой «зал заседаний». И только сейчас я понимаю, что не знаю, как добраться до балкона. Но через некоторое время нахожу дверь, которая к нему ведет, дальше по коридору.       Как и сказал Тобиас, здесь сидят несколько людей, но у меня поднят капюшон и я сижу в тени, так что они не уделяют мне особого внимания. Калеба вводят как раз в тот момент, когда я сажусь. У него скованы руки, охранник держит его за локоть, но он выглядит таким забитым, что я не могу представить, как он будет бежать или сопротивляться. Они сажают его в кресло в центре зала. Перед ним полукругом расставлены четыре стола, за которыми сидят представители Дружелюбия, Искренности, Бесстрашия и афракционеров. Они отделены от зрителей барьером высотой по пояс.       Хоть я и стараюсь удержаться, глаза немедленно ищут Тобиаса, и его нетрудно найти. Он в первом ряду, за присяжными Бесстрашия. Не слышу, что он говорит, но вижу, как он наклоняется вперед и разговаривает с одним из них, прежде чем Найлз впрыскивает Калебу дозу сыворотки правды и призывает всех к тишине. Чувство дежавю охватывает меня, когда он просит Калеба назвать полное имя, имена родителей, фракцию рождения и фракцию, в которую он перешел.       В отличие от Тобиаса и от меня, Калеб не борется — не может сопротивляться сыворотке. На долю секунды мне жаль его. Должно быть, ужасно слышать собственный голос, обвиняющий тебя потоком слов, который невозможно остановить. Потом Найлз спрашивает его, что он имел в виду, когда сказал, что всегда был Эрудитом, даже когда должен был находиться в Отречении.       — За год до того, как я перешел, меня позвали за школу. Один из учителей объяснил, насколько я Эрудит, — легкая улыбка скользит по его губам, но голос плоский и невыразительный. — Он спросил, не туда ли я планирую перейти. Мы подружились.       — И вы были друзьями? И все? — голос у Найлза мощный и звонкий. Полная противоположность Калеба.       — Нет, я знал, что он ищет информацию, которую мог бы использовать против Отречения, как, например, о том, как Маркус Итон обращался с сыном. Он никогда так не говорил, но я знал.       — И что ты ему говорил?       — Ничего. Мои родители никогда не были жестоки со мной, моей сестрой или друг с другом, и дома они не говорили о своей работе. По крайней мере, там, где я мог их услышать.       Найлз просматривает бумаги, кажется, осмысливая ответы, прежде чем переходит к новому набору вопросов.       — Расскажи мне о своем посвящении в Эрудиции, — говорит он, в конце концов, усаживаясь поудобнее, когда голос Калеба снова эхом разносится по комнате.       Он говорит Найлзу о своих первых днях там, о встречах с другими инициируемыми и выборе темы для исследования, по которому его оценят перед вступлением во фракцию. Даже рассказывает о том, как я приходила к нему и о своем беспокойстве, что его выкинут прежде, чем он успеет присоединиться к Эрудиции. Тем не менее, в его инициации нет ничего примечательного, поскольку Найлз позволяет ему говорить непрерывно, пока речь не заходит о ночи симуляционной атаки.       — Почему ты был в секторе Отречения той ночью?       Я срываюсь с места, наклонившись вперед, чтобы не пропустить ни слова из его ответа, с плохим предчувствием от того, что это может быть.       — Я узнал о нападении, пытался их предупредить, — просто говорит он. Я выдыхаю, не понимая, что задержала дыхание, но тут глаза Калеба оглядывают комнату, истерия искажает его черты, несмотря на туман сыворотки правды. — Не знаю, — решительно произносит он. — Не знаю, что было поставлено на карту, как важно было, чтобы Эрудиция получила информацию. Если бы знал, то не мешал бы.       Осознание того, что он имеет в виду, не проходит даром, и я тяжело сглатываю. Если бы он знал причину атаки, он не пытался бы никого спасти. Ни наших родителей. Ни наших друзей. Ни наших соседей. Ни меня. Никого. Он истинный Эрудит.       — Когда ты узнал, что было поставлено на карту? — ровно спрашивает Найлз.       — Через некоторое время, — говорит он, коротко описывая наше путешествие из сектора Отречения в Бесстрашие, а затем к Дружелюбию, о необходимости бежать оттуда. После того как мы с Тобиасом ушли в Искренность, Калеба отыскал предатель-Бесстрашный недалеко от штаб-квартиры афракционеров. — Они отвели меня к Джанин. Она рассказала, что Отречение планирует использовать дивергентов, чтобы уничтожить наше общество.       — И ты ей поверил?       — Не сразу. Но она показала мне свои исследования и видео Аманды Риттер.       «Как умно с твоей стороны», — не могу удержаться от мысли. Даже голос в моей голове звучит с отвращением. Не зная о моем молчаливом язвительном комментарии, он продолжает:       — После этого она сказала мне, что я в уникальном положении. Я подумал, что она собирается просить меня за ними шпионить, но она не просила.       — О чем она тебя попросила?       — Найти мою сестру Беатрис и следить за ней и другими Бесстрашными, сбежавшими после нападения. Чтобы найти среди них дивергентов и держать ее в курсе их планов; особенно если они собирались атаковать Эрудицию.       — Ты это делал?       — Да. Пока они не вернулись в Шпиль, — в голосе Калеба нет раскаяния, и хотя я хочу верить, что это вина сыворотки правды, я знаю, что это не так. Она подавляет эмоции, но не стирает их, даже если ты и не решаешь, что говорить, под ее влиянием.       Он говорит суду о том, как использовал знания, которые извлек, шпионя за нами, чтобы выбирать людей, которых Джанин помещала в моделирование, чтобы они доставляли ему ее сообщения; как он узнал, что мы с Марлен были подругами за то время, что он был в Искренности. Вкус крови наполняет мой рот, и я понимаю, что обгрызла ноготь слишком сильно. Марлен умерла из-за меня, потому что имела несчастье подружиться со мной. Как я снова смогу смотреть в лицо Юрайе, зная об этом?       Он продолжает, его повествование охватывает возвращение в Эрудицию и то, как он помог решить проблему иммунитета дивергентов к сыворотке моделирования на двух людях — Тобиасе и мне. Слушать его рассказ об этом — все равно что переживать все это заново. Боль, безнадежность, но в основном — предательство и гнев. И ненависть. Я ненавижу Калеба и то, как бесстрастно он рассказывает эту историю со своей точки зрения.       Больше всего я хочу причинить ему боль, заставить его ощутить то, что я тогда чувствовала и чувствую до сих пор, всякий раз, когда думаю о наших родителях. На сей раз я рада, что они мертвы, потому что так они не узнают, каков их любимый сын на самом деле. А мне придется с этим жить. Всю оставшуюся жизнь я должна буду жить еще и с тяжестью утраты. Я стараюсь абстрагироваться, позволить его словам стать столь же бессмысленными, как жужжание насекомых, но не могу. Каждое из них неизгладимо запечатлевается у меня в мозгу.       — Что ты можешь сказать в свою защиту? — спрашивает, наконец, Найлз, и становится ясно, что это его последний вопрос.       — Моя сестра, Беатрис, — тихо говорит он. — Я помог ей бежать.       Шок, что я чувствую, находит свое отражение в бормотании, которое прокатывается по залу подо мной, и я впервые понимаю, насколько он полон. Тобиас сказал, что суд над Калебом будет одним из самых важных среди Эрудитов, но даже знание всех его преступлений не било меня до сих пор, пока я не увидела всех этих людей, достаточно заинтересованных, чтобы прийти и посмотреть, столь болезненным образом.       — Что подразумевает «помог ей бежать»?       — Когда я узнал, что Джанин собирается ее убить, я помог одному из ее охранников организовать ее побег. Он уже придумал подменить сыворотку смерти паралитической сывороткой, но нуждался в моей помощи, чтобы сфальсифицировать кардиомонитор. Я подстроил все так, будто Беатрис умерла.       Значит, Калеб был тем Эрудитом, что помог Питеру, который знал, кто такой Калеб, знал, что мы связаны. Он мог бы сказать мне и Тобиасу, что был тем, кто все подстроил. Если бы не сыворотка и знание того, что Калеб не дивергент, я могла бы подумать, что он лжет. Все, о чем я могу думать — то, что он поклялся Питеру молчать, либо чтобы спасти свою шкуру в случае, если план не сработает (и в таком случае, он не знает Питера), либо потому, что он не хотел, чтобы я знала, потому что совсем отдалился от меня.       — Почему ты пытался ей помочь, если думал, что она настолько опасна?       — Я не мог жить с ее смертью на моей совести; я знал, что она в любом случае скоро умрет — и так и случилось — но не хотел, чтобы это было по моей вине.       «Эгоист», — рявкает голос в моей голове. Даже его акт искупления эгоистичен. Он совершил его не ради меня, он совершил его ради себя. И точно так же он признался в нем сейчас, когда появился шанс, что это сохранит ему жизнь. В любом случае, это заставляет меня ненавидеть его еще больше. Каким же хорошим лжецом он был, чтобы заставить меня поверить, что любит кого-то из нас.       Найлз обращается к присяжным, напоминая им, что они должны решить, является ли Калеб виновным в государственной измене и целом ряде других преступлений, и если так — заслуживает ли он заключения или смертной казни за это.       Пока присяжные переговариваются, я вижу, что действие сыворотки прекращается. Калеб потирает лицо, моргает, будто может этим отбросить все, что случилось. Его поза становится жесткой, напряженной; даже с такого расстояния я вижу, как пот проступает сквозь его рубашку. Умереть — не так-то просто. Я не удивлена, когда вижу Сьюзан, идущую по центральному проходу. Он отказывается смотреть ей в глаза, когда она садится. Хотя он этого не заслуживает, у него есть доброе лицо, которое поможет ему встретить его судьбу.       Впервые с тех пор, как Калеб заговорил, я смотрю на Тобиаса. Он наклонился вперед, руки опираются на перила между ним и присяжными; он глубоко погружен в беседу. Они, вероятно, пытаются решить, заслуживает ли его попытка меня спасти некоторого снисхождения. И ответ приходит с небольшим покачиванием головы Тобиаса.       Найлз снова призывает к тишине. Поочередно один представитель каждой фракции и афракционеров встает и говорит, что Калеб виноват, и что они думают, что он заслуживает смерти. Голос Найлза наполняет зал суда, когда он сообщает, что подсудимый будет расстрелян в конце дня. Калеб не сопротивляется, когда охранники поднимают его на ноги и выводят, но звуки, что он издает, нечеловеческие.       Это звуки тоски, горя, и то, что он оплакивает сам себя, не имеет значения. Я не могу даже смотреть на него, потому что слишком хорошо знаю, что он чувствует. Я чувствовала это каждый раз, когда должна была смотреть, как умирает друг или член семьи, и не могла спасти их. Я чувствовала это, когда шла по коридору Эрудиции, зная — не думая — зная, что мне предстоит умереть.       Когда я поднимаю взгляд, большая часть толпы разошлась. Несколько групп людей еще сидят, но я знаю, куда пошли присяжные. От Гаррисона я знаю, что частью их долга является быть свидетелями казни. Это сделает их более справедливыми — то, что они увидят последствия своих решений.       Ускользаю с балкона, выбирая лестницу, потому что знаю, что Тобиас будет среди людей в лифтах. Чтобы полностью избежать возможности столкнуться с ним, я иду сквозь лабиринт служебных коридоров к невостребованному выходу в задней части здания. Крадусь в сторону дороги, когда вижу их. Ряд заключенных в кандалах, которых ведет большой отряд охранников.       Калеб среди них. Тобиас следует за присяжными. Технически, любой может наблюдать за казнью, как и за судом, но я не знаю, как часто это происходит. Как я вижу, Тобиас единственный не-присяжный, и это то, что заставляет меня за ними следовать — интерес, настолько ли глубока его ненависть к Калебу, что он хочет убедиться в его смерти.       Я придерживаюсь переулков, ловя просветы между зданиями. Заключенных пятеро, но Калеб единственный, кого судили сегодня. Они казнят людей всего несколько раз в неделю. Не знаю, лучше это или хуже — иметь время, чтобы поразмышлять о своей смерти.       Они идут к пустырю в десяти минутах от Втулки. В одном углу стоит трактор, очевидно, используемый, чтобы рыть траншеи, шрамы на мерзлой земле. А перед ним — шесть деревянных столбов. Они озадачивают меня, пока я не вижу, как к каждому привязывают заключенного. Бесславный конец. Без скорбящих, без пышности, без почтения к жизни. Может, они заслужили такой финал. У этих людей не будет мемориала, не будет ничего в память о них, только их жертвы, потому что, хоть Калеб никого и не убивал собственными руками, это не означает, что он не убийца.       Малая толика торжественности. Зачитывается список их преступлений, им дают последние желания. Калеб поднимает голову к небу и закрывает глаза. За секунду до выстрелов мир задерживает дыхание. Ни звука, ни движения, ничего. И тогда воздух разрывает звук.       Мое тело дергается, точно так же, как у Калеба, будто я чувствую пулю в себе. Через секунду он оседает на землю, его тело безжизненно. Я осознаю, что мой рот открыт в беззвучном крике, и закрываю его. Зрение заливает темнота, и я заставляю себя глубоко вдохнуть, прежде чем позволяю ей поглотить меня.       Знаю, что нужно двигаться, если я не хочу, чтобы меня обнаружили, но это, кажется, занимает у меня вечность — оторвать ноги от земли и потащиться по переулку дальше от той ямы, от тех продырявленных пулями тел, от моего брата, от моего жениха. Прежде, чем я прихожу в себя, я понимаю, что удаляюсь от железнодорожных путей, что я в другой части города, далеко от тех мест, где должна быть. Ссутуливаюсь и прислоняюсь к разрушающемуся зданию, пытаясь оправиться от шока.       Через некоторое время я поднимаюсь на ноги, потому что, если нет других причин, солнце все равно скоро сядет, а я не хочу бродить в темноте, пытаясь найти дорогу домой. Невеселый смех пробегает сквозь горло при мысли, что Калеб, может быть, переживает то же самое, где бы он ни был сейчас. И тогда я начинаю плакать.       Слезы приходят так сильно и быстро, что я какое-то время пробираюсь по городу вслепую. Думаю о Калебе, о каждом моменте, что был у нас в прошлом году, потому что это казалось безопасным, потому что, что бы он ни чувствовал, Эрудиция еще не запустила в него свои когти. Но я по-прежнему будто оплакиваю брата, которого я бы хотела, и, возможно, позволила себе поверить, что он у меня был, но на самом деле — нет.       Ходьба помогает, достаточно прочищая голову, чтобы я могла составить список всех смертей, которые могу приписать Калебу, прямо или косвенно. Повторяю каждый кусок повествования, с сегодняшнего дня, и собираю вместе с нашими встречами во время войны, аккуратно пряча где-то внутри себя, чтобы больше не трогать. Я снова скорблю по Марлен, и это приносит новую волну слез, но, в конце концов, я убираю и это подальше. Я должна сказать об этом Юрайе в какой-то момент, но не сейчас, не сегодня.       Пока я иду, солнце садится, но Шпиль виден на расстоянии как маяк, и я следую к нему. Чем ближе я подхожу, тем сильнее мои мысли вертятся вокруг Тобиаса, вокруг движения его головы, которое могло бы отменить смерть Калеба, к кольцу, давящему на мой палец. Он несколько раз говорил мне, что Калеб умрет за свои преступления, но это совершенно не то же самое, что увидеть все в действии.       Мог ли Тобиас что-то сделать, чтобы спасти его? Другие присяжные проголосовали за его смерть, может, и Бесстрашные тоже, независимо от Тобиаса; может, они просто спросили его мнение, потому что его больше всех затрагивали действия Калеба. И в самом деле, не сделала ли я то же самое, когда сказала Маркусу, что он должен поделиться с нами тем, что знает, прежде чем мы защитим его? Я не убивала его, но не спасла, и Тобиас не имел ко мне претензий, совсем наоборот.       Мысли вертятся в голове, пока она не начинает кружиться. И как только я прохожу через двери Шпиля, ноги несут меня туда, куда я всегда иду, когда расстроена. Они отыскивают Тобиаса. Он в диспетчерской, несмотря на время — это его убежище, когда мир становится слишком хаотичным. Запираю за собой дверь, и когда он слышит щелчок замка, он встает и смотрит на меня, вытирая ладони о джинсы. Все, о чем я могу думать — это то, что я делаю, когда нервничаю.       Как я сделала в Дружелюбии, я целую его, потому что знаю, что его губы отвлекут меня от всего остального.       — Трис, — бормочет он, его тон колеблется между мольбой и извинением. И я не хочу думать о причине, поэтому целую его настойчивее. А может, он тоже не хочет, потому что через какое-то время он целует меня в ответ.       Не знаю, кто из нас отыскал стол, может, я потянула его за собой, и он повел меня спиной вперед, но именно моя рука сметает содержимое на пол, когда задняя часть бедер врезается в него. Его рука скользит под подол рубашки, потянув его вверх, прижимая меня ближе; его губы на моей шее, а я сжимаю в кулаке его рубашку, когда из моего рта вырывается стон. Это то, чего я хотела в Дружелюбии: потерять себя в нем, хотя бы на некоторое время. И теперь я знаю, что он меня не остановит.       Это кажется безумным и отчаянным, но и жизнеутверждающим в то же время. Это кажется жизнью, и даже если причины у меня неправильные, мне плевать, потому что, несмотря на все, мы по-прежнему здесь, по-прежнему живы. Пульсация между нами только усиливается, пока мы освобождаем друг друга от одежды. Руки работают, сжимая, дергая ткань, пока губы остаются прижатыми друг к другу, и ни один из нас не желает разрывать связь.       Мои джинсы и нижнее белье запутались вокруг одной лодыжки, когда руки Тобиаса обхватывают меня за талию и поднимают на несколько дюймов, так, что я балансирую на краю стола. Не знаю, чего я жду; возможно, Тобиас будет задавать мне множество вопросов, чтобы убедиться, что я на сто процентов уверена в том, что мы делаем. Но он не задает. И тем лучше для него.       Его рука на моем бедре ощущается как что-то пьянящее, электрическое. Заставляет меня хотеть большего, и он дает мне это, склоняясь надо мной, наклоняя меня назад; монитор впивается мне в плечо, но это кажется незначительным, потому что он целует меня, и звучит взаимный стон облегчения, когда он скользит внутрь меня.       Все остальные разы, что мы были вместе, мое внимание было привлечено миллионом разных мест, я интересовалась, о чем он думает, как смотрит на меня, или насущными практическими аспектами — куда поставить ноги или что делать с руками, но ничто не было похоже на это. На этот раз все, что я чувствую — это изысканное удовольствие от моего тела вокруг него, от того, как он меня заполняет, и я готова поклясться, что чувствую каждый его контур внутри меня и рядом со мной.       Каждое движение его бедер вытягивает из меня новый звук, и хотя разум чувствует, словно я в дюжине разных мест, это лучшие места в мире. Они там, где я могу чувствовать каждый хребет его пальцев плотью моего бедра, где он прижимает его к своему; там, где его волосы щекочут мою щеку; где он задыхается рядом со мной; где я чувствую влажное тепло его плеча под моими губами. И я пробую его на языке и в воздухе, соленого от пота, но все еще его.       Он выдыхает наполовину сформулированные слова любви и преданности, увлажняющие раковину моего уха. Не уверена, что он знает об этом, и меня это волнует еще меньше, потому что, хоть мы и делали это раньше, я никогда не чувствовала ничего подобного. Это был секс, это было весело, приятно, но это никогда не было таким. Это ощущается как любовь, как-то, за что мы так отчаянно пытались ухватиться в любой другой момент, но не могли этого достичь. Но достигли сейчас. Не стараясь.       Мы оба бросаем взгляды на пространство между моих ног, где он исчезает во мне, но стоит глазам задержаться на секунду, и губы каждый раз призывают нас обратно друг к другу, требуя столько внимания, сколько поцелуи могут дать. Я откидываюсь назад и опираюсь рукой на стену, его зубы покусывают мое горло, и тогда я взываю к нему; он движется быстрее, глубже, позиция позволяет ему оказать оптимальное давление на мой клитор, когда он следует за мной, желая сохранить столько контакта, сколько возможно.       Мое тело сжимается вокруг него, все внутри меня мчится к финалу, и я хочу, чтобы это длилось вечно. Но когда, наконец, я оказываюсь за краем, кажется, что мир разбивается, тысячи фонарей горят и взрываются, и единственная реальная вещь — потная кожа Тобиаса, движущаяся рядом с моей. Удовольствие прожигает меня яркой, горячей волной, окатывающей все тело.       Я все еще лечу, когда чувствую, как Тобиас напрягается, чувствую, что он становится жестким в моих руках, прежде чем оседает на меня. Когда нам удается отдышаться, холод неизбежно следует за огнем, и я помню все, что пыталась забыть. Помню холодное безжизненное тело Калеба и то, что он никогда не будет этого чувствовать, никогда ничего не почувствует.       Я отстраняюсь от Тобиаса так нежно, как могу, каждый из нас молча одевается. Тишина кажется гнетущей. Слезы царапают горло, и я поворачиваюсь к нему спиной.       — Калеб мертв, — говорит он, когда я наклоняюсь, чтобы поднять обувь.       Медленно встаю, но не поворачиваюсь к нему лицом.       — Я знаю, — отвечаю я и ухожу.