19
2 марта 2016 г., 06:43
«Удачи сегодня. Люблю тебя. Т».
Прикасаюсь к записке, которую Тобиас оставил на тумбочке. Так сложилось, что это новый минимум. После суда и нашего свидания в Диспетчерской все было… ну, не ужасно, конечно, но не очень хорошо. Мы почти не говорили, и молчание между нами было тяжелым и неудобным. Он не спрашивал, как я узнала про Калеба, и если он знает, что я была во Втулке — не говоря уж о казни — он даже не упоминал об этом.
Он больше не обнимает меня, когда я сплю, теперь мы едва соприкасаемся. Все свелось к целомудренным поцелуям и неловким рукопожатиям — тому, что мы едва пережили, когда только начали встречаться. Он ускользает раньше, чем я проснусь… И это лишь расширяет растущее между нами расстояние.
Оставляю записку и одеваюсь. Тренировочные залы еще пусты, так что я занимаюсь подготовкой их для новых стажеров. Когда они начинают просачиваться через дверь, я занята работой над своим навыком метания ножей. Последняя наша группа так плохо справлялась, что они были уверены, что все, что мы с Кристиной делаем, удивительно. Потребуется большее, чтобы произвести впечатление на этих — они наши Избранные, те, кто выйдет за Стену.
Кристина заходит вслед за последним из отставших, и мы быстро переходим к тренировочному процессу. Хотя этим утром начинаем с основ, давая базовые знания о том, где они окажутся. Метание ножей — одно из первых умений, и это хорошо. Бесстрашным не часто приходится метать ножи вне инициации, и это заметно. Через несколько минут звуки двадцати ножей, свистящих в воздухе, наполняют комнату; клинки вращаются в пространстве, вспыхивая серебром, прежде чем касаются деревянных мишеней с глухим «стук» или падают на пол с резким «лязг».
Я держусь позади, критически оценивая попытки каждого стажера. Это лучше, чем слушать шум в моей голове или беспокоиться о том, не причинила ли я боль Тобиасу, разрушив наши отношения. Лучше, чем потеряться в воспоминаниях о нем и о том, что мы сделали. Не раз я трудилась над какой-нибудь повседневной задачей, обнаруживая, что погрузилась в память о том, как он двигался внутри меня в Диспетчерской; о том, что он говорил; о том, как могла попробовать его в воздухе между нами. Когда я возвращалась к реальности, чувство вины приходило вместе с покалывающей болью между ног, потому что если его молчание и означает что-то, то точно не нежные мысли.
Чувство вины лишь усугубляется горем из-за Калеба. Я должна быть в трауре, а не фантазировать о сексе. Не один раз я задумывалась: а что, если это всего лишь способ моего сознания бороться с болью, потому что когда все усложнилось с Тобиасом и смертью брата, мое отношение ко всему этому стало гораздо более запутанным. Каждую ночь он снова умирает в моем сне, и я просыпаюсь от собственного крика и плача. Тобиас рядом, чтобы обнять меня, но в то же время он за миллион миль, и, в конечном итоге, я плачу еще и из-за этого.
Мои глаза останавливаются на мужчине, стоящем за несколько человек от меня. Высокий, широкоплечий, татуировка змеи на руке выглядит так, словно извивается каждый раз, когда его мышцы напрягаются. Он небрежно наклоняется вперед, когда выпускает нож из руки, и совершенно упускает цель.
Я преодолеваю расстояние между нами и нажимаю на его плечо, протягивая руку за ножом. Он молча отдает его мне. Тихо объясняю его ошибку и демонстрирую правильный вариант, замедляя каждое из своих движений, чтобы он мог отметить различие между тем, что я делаю, и тем, что делал он; затем соединяю все жесты и бросаю нож.
Когда я оглядываюсь, на его лице каменное выражение.
— Я знаю, как бросать гребаный нож, — бормочет он себе под нос, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти.
Может, он ожидал, что шум вокруг нас скроет его голос, но я в этом сомневаюсь. Не то чтобы я не привыкла к пассивно-агрессивному бормотанию в тренировочных залах — гордость Бесстрашных очень глубока — так что я просто пристально смотрю на него, старательно сохраняя нейтральное выражение. Будь я Тобиасом, я бы прицелилась ему прямо в лицо, как он сделал с Питером. Будь я Эриком, я бы заставила его стоять перед мишенью, пока бросаю в него ножи. Но я — не они, а это упражнение превратилось в нечто совершенно отличное от метания ножей.
— Хорошо, — говорю я и просто ухожу.
Мне не обязательно оглядываться назад, чтобы узнать, что он пялится на меня, пытаясь понять, что происходит и реален или воображаем тот легкий трепет страха, что он чувствует. Мне, на самом деле, все равно, даже если он может попадать в яблочко каждый раз. То, что меня волнует — его способность принимать помощь, улучшать свои навыки, быть достаточно умным, чтобы положиться на других, если они в чем-то лучше, чем он. Группы, что мы посылаем за Стену, должны работать как одна команда, и у меня есть ощущение, что для него это будет проблемой.
Полдюжины слов могут вырыть ему такую глубокую яму, что он должен будет работать вдвое больше, чтобы откопаться. Конечно, если он больше не отпустит подобных комментариев, иначе его шансы просто сведутся к нулю.
Провожу остаток утра, работая в толпе, пока мы с Кристиной не остаемся довольны их прогрессом, и размышляя обо всех способах, которыми мой заблуждающийся ученик мог облажаться еще больше. Лучше так, чем думать о путанице в остальных сферах моей жизни.
***
Звуки препирательств Юрайи и Зика выводят меня из ступора, возвращая к реальности и шумной столовой. — Я все еще думаю, что мы все должны покататься на зип-лайне с Хэнкока, — говорит Юрайя, садясь рядом со мной. — Поддержи меня, Трис, — умоляет он, копаясь в своей тарелке. — Звучит весело, — говорю я, но не могу найти в себе соответствующего энтузиазма. В последний раз, когда мы ходили к зданию Хэнкок, Марлен и Линн были еще живы, а Шона могла ходить. Марлен. Я до сих пор ничего не сказала об этом Юрайе. Даже не знаю, как начать разговор об этом, но они неоднократно появлялись в моих кошмарах: кричащий на меня Юрайя, тело Марлен — все это почти так же плохо, как сны о Калебе. — Я же говорил, — Юрайя торжествующе улыбается брату, сидящему на другой стороне стола. — А я говорил, что Четыре не пойдет. Он никогда с нами не ходил. Думаю, он боится высоты, — говорит Зик, глядя на меня, словно я могу подтвердить или опровергнуть его предположение. Юрайя опережает меня: — Это глупо. Он полез за Трис на колесо обозрения, как белка. Он не боится высоты, — решительно говорит он. — Да, что ж, тут было другое, — бормочет Зик больше своей тарелке супа, чем кому-то из нас. — Э-э… Почему мы идем на зип-лайн? — спрашиваю я, ощутив, что пропустила большую часть разговора. — Для вашей свадьбы, — говорит Юрайя, на его лице написано «тупица». — Мы с Зиком устраиваем вам, ребята, вечеринку по случаю обручения, так что пытаемся придумать что-то особенное вместо того, чтобы все просто напились. Я способна лишь глазеть на него. Из-за меня умерла Марлен, а он планирует устроить мне вечеринку. Чувство вины и горести скручивает живот, и я отодвигаю еду, боясь, что следующий проглоченный кусок вернется обратно. — Это там тоже будет, — перебивает Зик, не обращая внимания на мое замешательство. Его глаза прищуриваются, а губы изгибаются в лукавой улыбке. — Какая же вечеринка Бесстрашных обходится без того, чтобы все напились? — Ребята, вы все еще планируете мой мальчишник? — спрашивает Тобиас, садясь рядом со мной. Его присутствие заставляет меня хотеть провалиться, исчезнуть. — Вряд ли это «мальчишник», раз ты настаиваешь, чтобы твоя невеста и все друзья женского пола там были, — поясняет Зик; судя по довольному выражению лица, он ничуть не возражает. — Мы думали о зип-лайне, — встревает Юрайя, с надеждой глядя на Тобиаса. Тот пренебрежительно пожимает плечами. Сомневаюсь, что кто-то может заметить, как напрягается его взгляд от этой перспективы, хотя Зик, вероятно, может, потому что давно его знает и догадывается о причинах, по которым Тобиас никогда этого не делал. — Не считаешь это хорошей идеей? — Юрайя выглядит удрученным. — Ребята, вы катаетесь на нем каждый год. Я думал, вы хотели сделать что-то особенное, вот и всё. — Да, но ты никогда этого не делал, а Трис прокатилась всего раз, — Юрайя игриво толкает меня в плечо. — И тебе понравилось, не так ли? — Да, — слабо говорю я, мое страдание возрастает с каждой секундой. — Было круто. — Не беспокойся, мы что-нибудь придумаем, — осторожно вклинивается Зик. Он переводит разговор на другие, более безопасные, темы с такой легкостью; думаю, он никогда не смог бы быть Искренним. Считаю минуты, ища возможность сбежать, не привлекая излишнего внимания. Чувствую взгляд Тобиаса на себе каждый раз, когда его глаза по мне скользят, будто он обдумывает что-то, молча задавая мне вопросы. Зик и Юрайя удаляются в свою квартиру, прежде чем я успеваю устроить свой побег. — Что не так? — спрашивает Тобиас, как только мы остаемся одни, так тихо, чтобы никто за соседними столами нас не услышал. Мысли дико мечутся, я пытаюсь найти, что сказать; что-то, что не выдаст мое присутствие во Втулке в тот день, потому что не могу даже подумать о ссоре, которую это может вызвать. — Ты не, гм… В смысле, если ты хочешь просто потусоваться с Зиком и твоими друзьями-парнями, все в порядке. Я не обязательно должна там быть, — уже со вторым словом, вылетевшим из моего рта, я понимаю, что Тобиас расслышит в них ложь. Он осторожно откладывает нож и вилку, кладет ладони на стол и поворачивается ко мне, выражение его лица похоже на маску. — Я хочу, чтобы ты там была, — твердо говорит он. — Но еще я хочу знать, что с тобой происходит, так что перестань лгать. Мои щеки алеют от злости, я выпрямляюсь, готовая обороняться. — Хорошо, — огрызаюсь я. — Хочешь знать, что не так? Отлично. Что плохого в том, что Юрайя планирует для нас вечеринку, хотя должен ненавидеть меня, потому что я — причина смерти Марлен? И не пытайся мне сказать, что я ошибаюсь, потому что это не так, — добавляю я. — Если бы это не было большой проблемой, ты бы ему сам сказал. Если он до этого не знал, что я была во Втулке, то теперь знает, потому что вряд ли кто-нибудь открыл бы мне такие подробности. И я вижу, как шестеренки в его голове вращаются, складывая два и два. Заставляю себя встать из-за стола, оставляя остатки ужина. — Куда ты идешь? — рявкает он. — Поговорить с Юрайей, — шиплю я. И ухожу прежде, чем он успевает сказать что-то еще. К тому моменту, как я в лифте Шпиля, холодный пот выступает на теле, а руки так сильно дрожат, что мне приходится сжать их в кулаки и засунуть в карманы куртки. Желудок вертится и прыгает, но я заставляю себя глубоко дышать через нос, так что меня не тошнит. Зик открывает мне дверь, глядя на меня в недоумении. — Мне нужно поговорить с Юрайей, — голос слабый и шаткий, но Зик ничего не отвечает, лишь идет в сторону коридора, ведущего к спальне. Юрайя вытянулся на постели, закинув руку за голову, на его грудь опирается книга. За исключением Калеба и Тобиаса, я никогда прежде не была в спальне парней; оглядываюсь вокруг в посках места, на которое можно сесть, потому что кровать кажется слишком интимной. К сожалению, в комнате нет другой мебели, кроме комодов и тумбочек. — Все в порядке? — спрашивает Юрайя любопытным тоном, вопросительно поднимая брови. — Мне, эм… Нужно с тобой кое о чем поговорить, — неуверенно произношу я. Подталкиваю дверь, почти закрывая, и сажусь на кровать в изножье, слишком поздно понимая, что от нервов вся дрожу. — Эй, все нормально, — успокаивающе произносит Юрайя, садясь и касаясь моего плеча. Это такой утешительный, братский жест, что он ломает последние остатки моего контроля. — Вы с Четыре поссорились, или что? — Нет, — выдавливаю я сквозь рыдание. Он такой хороший, что я не могу этого вынести; я ненавижу себя еще сильнее. — Марлен была на крыше в ту ночь из-за меня, — ляпаю я. — Мой брат сказал на суде, что сообщил Джанин о том, что мы были подругами, и потому она выбрала Марлен, чтобы доставить сообщение и… и прыгнуть с крыши. Рука Юрайи, потиравшая мою, застывает, и я чувствую, как его тело становится жестким, пока он пытается осознать мои слова. — Мне очень жаль, Юри, — шепчу я, уставившись на свои руки, сжавшиеся в кулаки на коленях. — Я не… Мне очень жаль, — это звучит жалко, но я не знаю, что еще сказать. Он очень долго молчит, достаточно долго, чтобы мои рыдания притихли, но слезы все еще текут по лицу. — Тебе лучше уйти, — говорит он, наконец, таким напряженным голосом, словно это самый край его выносливости. — Я сожалею, — еще раз говорю я, но если он и слышит меня, он не отвечает. В гостиной тихо разговаривают Зик и Шона, но я игнорирую их и мчусь к двери, просто желая уйти, отыскать убежище, в котором меня никто не найдет, где я смогу скрыться от обвинений и отвращения, которые увижу в их глазах, когда они узнают правду о той ночи. Единственное место, о котором я могу думать, это сад Бесстрашия, так что я вставляю крошечный ключ в панель кнопок. Я почти уверена, что у меня единственный экземпляр, но даже если нет, у меня гораздо больше шансов побыть в одиночестве здесь, чем в любом другом месте, даже на дне Пропасти, которое может оказаться самым явным вариантом, и Тобиас наверняка меня там ищет. Сегодня вечером нет луны, но пространство освещено вдоль дорожек и между кустами маленькими ненавязчивыми огнями. Ложусь на искусственный травяной холмик, мягко поддерживающий мою спину, окруженная нежными белыми цветами, закрывшимися к ночи. Не будь у меня такой сильной воли к жизни — даже сейчас, даже со всей этой болью — и некоторых из них мне хватило бы, чтобы убить себя. Смотрю на стеклянный купол надо мной, единственную преграду между мной и ночным небом, и вижу целую плеяду звезд, разбросанных по нему. Прекрасных, спокойных, равнодушных к миру, который они освещают. В школе я узнала, что их свет идет к нам так долго, что некоторые звезды уже мертвы, даже если мы все еще их видим. Это кажется странно поэтичным; даже мертвые они все еще светят живым. Я остаюсь там, пока разум не пустеет, пока груз усталости не заставляет мой мозг чувствовать себя вялой и я больше не могу прослеживать созвездия или считать звезды. Спотыкаюсь в сторону лифта, и он несет меня вниз, где я тащусь в нашу квартиру. Уже поздно, Тобиас в постели, с голым торсом; синее одеяло укрывает его до талии. Свет, идущий из ванной, слаб, но он освещает линии его татуировок на спине. Рубашка лежит в изножье, поджидая меня. Когда я наблюдаю, как он спит… моя тоска по нему становится ощутимой. Я хочу быть рядом с ним, прижаться к нему, забыть обо всем. — Ты рассказала ему? — спрашивает Тобиас, не поворачиваясь ко мне. Я вползаю под одеяло, осторожно придвигаясь к нему и обнимая его талию. — Да. — Даже когда тепло его кожи согревает меня, он все равно кажется далеким. Я жду, что он что-нибудь скажет, но этого не происходит. Может, он не знает, что сказать. Может, не знает, как преодолеть эту пропасть, что разверзлась между нами. Может, он надеется, что я это сделаю. Я тоже молчу. И от этого страшно, потому что молчание заставляет меня сомневаться в нас, в нашем будущем.***
Кристина шлёпает еще полдюжины черных платьев на дверь примерочной. Где она их находит — загадка, которую мне еще предстоит решить. — Сколько еще? — скулю я. — Ты мне скажи, — издевается она. — Это ты не можешь выбрать платье. — Это ты настаиваешь на том, что мне нужно еще одно платье. — Ты не можешь выйти замуж в платье, которое я тебя заставила купить во время посвящения! Тебе нужно что-то особенное! — ее голос возмущенный и обиженный, хотя ничего ужасного нет в том, что я считаю, что мне не нужно «особенное» свадебное платье. — Перестань, — бормочу я сама себе, раздеваясь до нижнего белья и натягивая новый образец. — Я его ненавижу, — объявляю я, выходя из кабинки и пренебрежительно хлопая по пышной юбке. Кристина коротко кивает, отправляя меня на очередное переодевание. Это наш третий поход за платьем, столь же продуктивный, как и первые два. Если честно, сейчас я просто надеюсь, что мы ничего не найдем и Кристина сдастся, оставив меня в покое. И еще я знаю, что вероятность такого исхода равна тому, что Питер присоединится к Отречению, потому что хочет выбрать такую жизнь. — Не волнуйся, мы его найдем, — ободряюще говорит она, когда я примеряю последнее. — Помоги мне выбрать что-нибудь для сегодняшнего свидания с Майклом. — Как идут дела? — спрашиваю я, проходя между стеллажами одежды, следуя за ней. Желание быть захваченной всеми сторонами жизни научило меня быть не только «девочкой», но и другом. — Хорошо. В смысле, он мне нравится. — Знаю, — ухмыляюсь я. — Ты поэтому опоздала к Тори? — Ее щеки краснеют, а моя челюсть падает. — Серьезно, ты покраснела? Никогда не думала, что настанет день, когда ты… Она обрывает меня, шлепнув по руке: — Заткнись, — бормочет она, восстанавливая свое обычное хладнокровие. — Не знаю, нравлюсь ли я ему так же, как он мне. В смысле, мы много раз целовались, но он не пытался… Понимаешь… Продолжить. Так что я надеюсь, что правильное платье и немного алкоголя его подтолкнут. — Может, он ждет подходящего момента, как Тобиас, — предполагаю я. — Тобиас другой. И у вас обоих, к тому же, есть этот странный груз Отречения. — Может, он просто хочет, чтобы это значило больше, чем ваша с Юрайей интрижка, — огрызаюсь я. — О, да успокойся, — говорит она, останавливаясь и копаясь в стойке с одеждой. — Я не говорю, что он не может быть таким, просто он меня с ума сводит. У меня было столько свиданий с насадкой для душа, что просто чудо, что пальцы еще на месте. — Ты о чем? Она поворачивается и смотрит на меня, от удивления отвисает челюсть, дополняя мою растерянность. — Ты серьезно? Ни разу не пользовалась душем, чтобы полегчало? — Н-нет, — заикаюсь я, смущенная тем, что могу выразить столько шока в трех буквах. — Как ты вообще это делаешь? — спрашиваю я прежде, чем успеваю себя остановить. Она хватает меня за плечи, заставляя посмотреть на нее. — О Боже, ты должна попробовать, это удивительно! — с энтузиазмом говорит она. — Серьезно, Трис, в следующий раз, когда пойдешь в душ, просто… — Поверю тебе на слово, — обрываю я ее, осторожно выпутываясь из ее захвата и надеясь, что обсуждение мастурбации закончено. К счастью, так и есть, но в основном потому, что ее глаза нашли идеальное платье и хищная улыбка искривила губы. Оно на удивление скромное — полностью закрывает руки и грудь — пока не доходит до подола, который так короток, что это похоже на рубашку. — У меня есть теория, что если показать нужное количество кожи, мозги парня просто заклинивает на «голой девушке», и он перестает думать. Посмотрим, сработает ли это. — Мне необязательно об этом знать, — язвлю я. Она ухмыляется мне через плечо, вставая перед зеркалом. — Да, отлично, — бормочет она сама себе, погруженная в мысли. Десять минут спустя она тащит меня в квартиру, которую они делят с Карой и Элайей. Я ни разу не спрашивала, знает ли Кара о Юрайе или что думает по поводу Майкла. И я не знаю, зачем я здесь, почему Кристина настаивала, что ей нужна моя помощь, чтобы подготовиться к свиданию. Я не настолько девочка, чтобы помочь с волосами или макияжем; для всех этих намерений и целей я совершенно бесполезна. Сажусь на пол, опираясь о ее кровать. Отсюда мне видна ванная комната, где она умывается. — Так ты мне скажешь, что происходит между тобой и Четыре, или я должна это из тебя выбить? Так вот зачем я здесь. Думаю, я должна раздражаться, но не могу. Кристина не ищет сплетен, она спрашивает потому, что я ее подруга и она заботится обо мне. Но Отречение во мне кричит: «Эгоистка!» Однако чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю, что не могу поговорить об этом с моим обычным доверенным лицом — Тобиасом. И я нерешительно начинаю. Рассказываю о суде, что неизбежно приводит к Марлен и Юрайе, но она прерывает меня, говоря, что уже разговаривала с ним об этом. Я удивлена, потому что она даже не упоминала. Уже почти требую, желая узнать, что он сказал, потому что со мной он не говорил об этом — вообще ни о чем — но я бы не хотела, чтобы Кристина рассказала ему о нашем разговоре, и даже если это требует усилий, я подавляю любопытство. Рассказываю ей об остальном, о том, что сказал Калеб: что он был тем, кто сговорился с Питером и устроил мой побег из Эрудиции. Говорю о том, как Тобиас покачал головой и что одного поступка Калеба не было достаточно, чтобы спасти его от расстрела. Говорю ей о казни. Но пытаюсь смягчить то, что произошло в Диспетчерской. Правильно это или нет, но это принадлежит Тобиасу и мне. Пока она не спрашивает, не потому ли такое напряжение между нами, что я предполагаю, будто Тобиас приказал убить Калеба. — Это не… Нет, — заикаюсь я, язык работает быстрее, чем разум. — Он, в смысле, мы… Эм… У нас был секс в Диспетчерской… В ту ночь, когда Калеб умер, — заканчиваю я, краска обжигает мои щеки. — Извращенцы, — она невозмутимо примеряет палитру различных пудр к лицу. — Я не шучу, Кристина! Мы с тех пор едва говорили. Я воспользовалась им, и он… Не знаю. Он думает, что это была ошибка. — Он так сказал? — спрашивает она, поворачиваясь, наконец, ко мне и уделяя мне все свое внимание. — Какую часть фразы «мы почти не говорили» ты не уловила? — фыркаю я. — Просто говорю. Вы двое — полный отстой, когда дело касается разговоров, так откуда тебе знать, что он так думает? — это риторический вопрос, так что она возвращается к своему макияжу. — Тебя беспокоило бы, если бы он убил Калеба? — ее голос тихий и задумчивый. — Не знаю. Может быть. Думаю, это будет зависеть от его причин. — После Уилла, Марлен и Маркуса я чувствую себя лицемеркой, даже говоря о таком, но это правда. Кристина ничего не говорит, лишь кивает головой, признавая, что услышала мой ответ. — Так что ты думаешь? — спрашивает она, закончив. Несмотря на обилие косметики в ее ванной, эффект почти не заметен. Полагаю, это лишь говорит о ее мастерстве. — Прелестно, — одобрительно говорю я, но мне это кажется недостаточным комплиментом. — У Майкла нет шансов устоять, — добавляю я, и широкая улыбка освещает ее лицо. — Я могу идти? — дразнюсь я. Она показывает язык и исчезает в ванной, чтобы переодеться. — Иди, убирайся отсюда. Повеселись с женихом, — кричит она через закрытую дверь. — Удачи тебе сегодня, — отзываюсь я перед уходом. Поездка к нашей квартире довольно короткая. Тобиаса нет, но я и не ожидала его: сегодня вечером заседание, на котором обсудят, что делать с детьми — вновь открыть школы, или это будет слишком опасно. Плюхаюсь на кровать лицом вниз. Я мало спала в последнее время, и когда могла, сон был беспокойным. Я устала, но запах Тобиаса исходит от простыней и нападает на меня. Скидываю штаны и ботинки и пытаюсь игнорировать мысли обо всем, что мы делали в этой постели. Ничто из этого не было так хорошо, как наша близость на его столе в Диспетчерской. Пытаюсь оттолкнуть эти воспоминания прочь, пытаюсь заставить пульс не ускоряться, а дыхание — не быть таким неровным. Но не могу успокоить теплую влажную боль между бедер. Я по опыту знаю, что пока не справлюсь с этим, ни за что не усну. Но все же укрываю себя одеялом и пробую. После двадцати минут возни, верчения и стиснутых зубов я сдаюсь, выворачиваясь из нижнего белья и снова укладываясь на живот. Мимолетно думаю о настойчивости Кристины в том, чтобы я поэкспериментировала с душем, но механика этого меня озадачивает. Могу лишь представить себе, что нужно направить струю туда, где обычно мои пальцы, но мне кажется, что это не сработает. Вздыхаю в подушку Тобиаса, сминая ее под лицом и потянувшись другой рукой вниз, чтобы коснуться себя. Я не пытаюсь не спешить или наслаждаться этим. Это кажется неправильным — думать о нас в Диспетчерской, особенно если Тобиас, очевидно, считает, что это была ошибка, но я ничего не могу с собой поделать. Все в нашей связи было интенсивным, все заставило меня желать большего. Образы мелькают за бархатистой темнотой моих век, как кино, и в сочетании с быстрыми, жесткими движениями моих пальцев этого достаточно, чтобы привести меня к оргазму. Когда эйфория проходит, я расстроенно бьюсь лбом в подушку. Этого не хватает. Это притупило остроту моей потребности, но не насытило меня. Быстрое освобождение не было тем, что мне нужно, и мои пальцы самовольно начинают двигаться снова, сперва от разочарования, но потом я увлекаюсь, исследуя и лаская места, которые заставляют меня содрогаться и стонать. — Одного раза не хватило? — голос Тобиаса врывается в мои мысли, и я поворачиваюсь, с ужасом обнаруживая, что он стоит в дверях и наблюдает за мной. Не знаю, как давно он здесь, но уже достаточно долго, по-видимому. Его глаза горят, бездонная синева глубоких озер наполнена эмоциями. Лишь одну я могу прочесть, пока он идет к кровати: желание, сырое и неприкрытое. Он наклоняется и медленно меня целует. — Не останавливайся, — умоляет он, проводя носом по моей щеке. Я до сих пор так потрясена, что способна только подчиниться, когда он прижимает руку к моему плечу, призывая опуститься на кровать. Он следует за ней губами, оставляя влажный поцелуй на шее. Я никогда ни перед кем этого не делала и не могу поверить, что это то, что он хотел бы видеть. Но если то, как он целует меня, как скользит ладонью по изгибам спины, как натянута ширинка его брюк, и говорит о чем-то, то он очень хочет посмотреть. Его нежное поощрение снова призывает меня к действию. Едва ли для меня это удобно, но не так стыдно, как я предполагала; если честно, проще сделать это, чем разговаривать обо всех невысказанных вещах, скопившихся между нами за последнее время. Мои бедра подаются навстречу его руке, призывая его коснуться меня. Я душу стон подушкой, когда его пальцы проникают внутрь. — О чем ты думала? — бормочет он в мою кожу, влажность его дыхания смешивается с легким блеском пота, выступившим на теле, и заставляет мою плоть покрыться мурашками. — О тебе, — выдыхаю я. — Что обо мне? — его пальцы нежны, как и его голос, когда движутся внутри меня, медленно лаская. — А о чем… Ты думал? — спрашиваю я, теряя способность формулировать мысли, не говоря уж о предложениях, но я все равно не смогу ему признаться в своих фантазиях. Это эгоистично, но от его пальцев так хорошо, а если я скажу, что думала о том, как спала с ним в Диспетчерской, он может их забрать, и это последнее, чего я хочу. — О тебе. Я думал об этом. Много. — Правда? — Всегда хотел увидеть, как ты касаешься себя, но думал, что ты откажешь, если я попрошу посмотреть, — усмехается он. — Думаю, я был неправ. — Он прослеживает пространство между моих плеч губами и языком. — Расскажи, — слабо командую я и чувствую, как он улыбается. Он рассказывает, что имел обыкновение думать об этом, даже до того, как мы начали встречаться, поздно ночью, когда был один в своей квартире в Яме. Есть часть меня, которой сложно в это поверить, но большая часть меня упивается тем, что он хотел меня, он жаждал меня, и в сочетании с тем, как он меня касается, этого достаточно, чтобы я сдалась. Бедра дергаются в его руке, погружая его пальцы глубже, я стараюсь заглушить высокий сдавленный стон, вырывающийся из моего горла, подушкой. Когда я прихожу в себя, моя кожа покрасневшая и лихорадочная, но то, как Тобиас ласкает мою шею, заставляет меня дрожать. Я должна быть удовлетворена, но хочу большего. И он, по-видимому, тоже. — Я хочу быть внутри тебя, — говорит он. В этом звучит скрытый вопрос, но я тоже этого хочу. Смотрю на него одним глазом, встречая его нервный взгляд. Не знаю, откуда Тобиас пришел, не знаю, что изменилось или сдвинулось в нем, что сломило стену между нами, но мне нравится, по крайней мере, эта часть. — Да, — слабо говорю я, усталая, но желающая продолжения. Позволяю глазам снова закрыться, услышав, а не увидев, как он стаскивает рубашку и брюки, как он ложится на кровать, пока не оказывается позади меня, и его руки крепко держат мои бедра, понуждая меня встать на колени. Я опухшая и чувствительная, и мое тело с нетерпением приветствует его, когда он толкается внутрь. Мы оба испускаем низкий гортанный стон. Кажется, что каждый нерв — живая проволока, дергается и прыгает от ощущений, что испытывает тело. Он медленно выходит, а затем скользит обратно, изысканно и роскошно. От этого мои пальцы впиваются в простыни. Я сдвигаюсь вперед и подаюсь назад в такт его движениям. Он падает на меня, обрамляя меня руками и переплетая пальцы с моими. — Скажи, что любишь меня, — говорит он, покусывая мою шею, не прекращая медленно раскачивать свое тело в мое. Его голос просящий, почти требующий, словно он пытается убедить себя, что это правда. — Я люблю тебя, — успокаиваю я его, наблюдая, как он движется у меня между ног. — Всегда. — Чувствую, как его сердце колотится в мою спину, и притягиваю его голову к моей, захватывая его губы в медленном затяжном поцелуе. — Я тоже тебя люблю. Так сильно, — клянется он. Мое тело цепляется за него от этих слов. В ночь, когда Калеб умер, я нуждалась в подтверждении того, что это так, а Тобиас, кажется, нуждается в этом сейчас. Он движется быстрее, сильнее. Почти властно, но без агрессии, которую я могла бы с этим ассоциировать. Мое тело мчится к завершению, несмотря на то, что я должна быть уже удовлетворена. Но в этом положении все иначе. Это полная противоположность тому, когда я сверху, хотя я не менее комфортно скрыта. Другая сторона в том, что под таким углом Тобиас ощущается удивительно. Каждый раз, когда он толкается вперед, я отодвигаюсь, и он так глубоко внутри, что это почти больно, но, как едят что-то сладкое с чем-нибудь терпким, это лишь усиливает ощущения. И хотя я думала, что такого не случится, мне нравится, насколько это доминирующая позиция; я хотела легкой потери контроля, потому что я в безопасности с Тобиасом. Единственное, что мне не кажется правильным — то, что я не могу ответить взаимностью. В этом положении я могу лишь принять, но у меня есть ощущение, что Тобиасу это по душе. — Я скучал по тебе, — стонет он, одна из его рук обвивается вокруг моей талии, чтобы он мог меня погладить. Едва ли это нужно, мое тело уже на грани даже без дополнительной стимуляции, которую он предлагает. — Я тоже по тебе скучала, — говорю я, останавливая его руку своей и направляя так, чтобы он захватил мою тазовую кость вместо этого. Он так близко, его грудь прижимается к моей спине, лицо утыкается в шею, конечности охватывают меня, а что-то в твердом напряжении его предплечья, захватившего мою талию, кажется воспламеняющим. Мне не нужно говорить ему, что я близка. Мы делали это достаточно, чтобы он мог прочесть это в том, как мое дыхание превращается в короткие, стаккатные порывы, если не в том, как мое тело затягивается вокруг его. Он движется быстрее, беспорядочнее, и я чувствую, что он тоже близок, по тому, как он дергается внутри меня. Мой разум борется с телом, потому что не хочет, чтобы это заканчивалось, но освобождение, которого жаждет тело, неизбежно, и оно наступает, быстрое, интенсивное, и тянет его через край вместе со мной. Без Тобиаса, держащего меня, я бы, конечно, рухнула. Это так же сильно, как в Диспетчерской, но мой оргазм — не итог того, чего я жаждала. Другого, именно этой близости к Тобиасу, этого прощения. Свободы, доверия, чтобы заниматься любовью, а не сексом. И я никогда не смогла бы делать это с кем-то еще. Но, как и в Диспетчерской, слезы следуют за моим освобождением. К тому моменту, как Тобиас плюхается рядом, они сползают по щекам, усугубленные ознобом и пустотой, которая отделяет его тело от моего. Я вытягиваюсь рядом с ним, пряча лицо в руках. Тобиас накрывает нас обоих одеялом и притягивает меня к себе, позволяя приглушить рыдания в его груди. Он бережно прижимает меня, бормоча что-то в волосы, но я слишком не чувствительна, чтобы воспринять это. К тому времени, когда я выплакиваюсь, мое горло сырое, а глаза болят. — Мне жаль, что я так расклеилась, — задыхаюсь я, пытаясь контролировать себя. — Я… сделал что-то не так? — спрашивает он, лицо выражает беспокойство. — Н-нет, я просто… Я даже не знаю, почему плачу, — честно говорю я. — Это все Калеб, и Юрайя, и ты, — лепечу я, пытаясь понять свои мысли, потому что кажется смешным, что мне было так хорошо, а потом так ужасно — и так быстро. — Я не знаю, что со мной не так. — С тобой нет ничего плохого, Трис. Я испускаю невеселый смешок. — А мне кажется, есть. Мне очень жаль… Насчет Диспетчерской, — безропотно произношу я. Я должна была извиниться за это полторы недели назад. — Я не должна была это с тобой делать, не должна была тебя использовать. — Не то чтобы я жаловался, — невозмутимо говорит он, пытаясь вызвать у меня улыбку. Через мгновение его черты снова искажает беспокойство. — Ты считаешь, что это была ошибка? — Ты считаешь, — поясняю я. — Ты со мной едва разговаривал с тех пор, — когда я заканчиваю предложение, горло сжимается, готовясь к очередному раунду слез. Прежде чем я успеваю снова спрятаться в руках, Тобиас хватает меня за запястье, останавливая. — Нет. В смысле, это не было идеальным, но я не думаю, что это ошибка. — Правда? — Правда. Это все изменило, но это не означает, что это должно быть плохо. Я внимательно наблюдаю за ним, ища любой намек на ложь, но не нахожу. И не успеваю себя остановить — вопросы, что я копила в себе, вырываются, как джинн из бутылки: — Почему ты ходил на казнь Калеба? Тобиас удерживает мой взгляд, прежде чем на мгновение смотрит в окно. Он выглядит почти… пристыженным. — Иногда я борюсь с добротой, — тихо говорит он. — Это было мстительно с моей стороны — пойти — но я хотел, чтобы он знал — хотел, чтобы он видел меня и знал, — что из нас двоих он был монстром. Это не то, чем я горжусь, но я не жалею об этом. Я смотрю вниз, туда, где мои пальцы беспокойно скользят по его коже, и набираюсь решимости для следующего вопроса, даже не зная, хочу ли знать ответ. — На суде, когда присяжные решали его судьбу, они о чем-то тебя спросили, и ты покачал головой. — Я удерживаюсь от вопроса, не было ли это смертным приговором Калеба, но он звучит, хоть и неявно. Тобиас долго молчит. Достаточно долго, чтобы я умоляюще на него посмотрела. — Они хотели знать, думаю ли я, что его попытки тебя спасти было достаточно. — Об этом я уже догадалась. — Я сказал, что не моя работа это решать, — говорит он. Его взгляд устойчив, не покидает мой. — Когда они надавили, я отказался отвечать. Есть часть меня, что хочет задать ему тот же вопрос, но я решаю, что лучше оставить некоторые вещи недосказанными.
