Three parts dead

POV Тобиас

      Трис все еще сонной кучей лежит на кровати, когда я выхожу из душа; простыни и одеяла смялись вокруг бедер, спутанные волосы покрывают подушку. И я не могу не чувствовать, что немного горжусь, потому что вымотал ее. Эта глупая мысль полна неловкой мужской бравады — такими вещами приятели хвастаются за пивом — но осознание этого не отгоняет ее прочь.       В отличие от времени, когда я пошел в душ, ее глаза уже открыты и томно наблюдают за мной, пока я наклоняюсь над ней. Она протягивает руку, чтобы поймать меня, скользя ей вокруг шеи и касаясь пальцем ворона, вытатуированного на спине.       — Доброе утро, — бормочу я в ее губы, прижимаясь к ним в нежном поцелуе.       — Ты рано встал.       — У меня встреча, — вздыхаю я, отстраняясь, чтобы одеться.       — Вижу, ты в восторге, — невозмутимо произносит она, а я сажусь в изножье кровати рядом со стопкой чистой одежды.       — О да, я в восторге. Каждый раз, когда я встречаюсь с Лидерами Отречения… — я замолкаю, раздраженно пыхтя. — Я просто все это время знаю, что они молча осуждают меня из-за Маркуса, из-за альянса с Эвелин во время войны, из-за всего. Я это, черт возьми, ненавижу. — Я был рожден для Отречения, и тот факт, что они так не считают, причиняет боль, хотя я бы не признался никому, даже Трис; в этом я едва признаюсь самому себе.       Чувствую, что Трис сбрасывает одеяло, передвигается на кровати и прижимает губы к задней части моей шеи, прямо над ее татуировкой. Не уверен, осознает ли она, как любит именно этот участок кожи. Как бы то ни было, это дает желаемый эффект, ослабляя мою напряженность и заменяя ее чем-то более приятным. Устойчивой ноющей потребностью в ней, с которой я так хорошо знаком, что это кажется второй натурой. Она заставляет меня чувствовать себя любимым, желанным; так, как я никогда себя прежде не чувствовал.       Ее губы всегда слегка потрескавшиеся, и неровные края цепляются за мою кожу, когда она целует плечо, передвигаясь так, чтобы оказаться передо мной и продолжить путь через грудину и вниз к животу. К тому моменту, как ее пальцы касаются узла на полотенце, обернутом вокруг моих бедер, я уже тверд.       — Я опоздаю, — говорю я, но это лишь наполовину протест.       — Я быстро, — бормочет она, не отрывая губ от кожи.       С первым прикосновением ее языка я теряю последнее желание с ней спорить. Я никогда не был с другой девушкой, так что мне не с чем сравнивать, но влажное, приветственное тепло ее рта ощущается, словно рай, и все, чего ей не хватает в мастерстве, она компенсирует энтузиазмом.       К тому же мы делали это так много раз, что она точно знает, чего я хочу. Сейчас это уже практически схема — то, как она чередует рот с движением рукой, давая себе возможность щелкнуть кончиком языка или нежно поцарапать зубами мой сосок — тот факт, что моя анатомия так же чувствительна, как и ее, оказался приятным сюрпризом, — а затем покусывать мою шею и ухо, прежде чем вернуться вниз, чтобы покачиваться у меня между ног.       Вида ее, присевшей передо мной, моих пальцев, запутавшихся у нее в волосах, отводя их от лица, моей рубашки, свисающей с ее плеч, достаточно, чтобы заставить мое тело выгибаться под ней; достаточно, чтобы оставить меня задыхающимся и отчаянным. Добавить к этому ее язык, танцующий по мне, ищущий, кружащий, намечающий жаждущие части меня, и то, как она смотрит своими серо-льдистыми глазами, темными от вожделения, — и я знаю, что все закончится гораздо быстрее, чем я бы хотел.       Я хочу прикоснуться к ней, сорвать куски ткани, скрывающие ее, потянуть ее вверх, прийти к освобождению вместе с другими частями ее тела, что так же теплы и гостеприимны, как и ее рот. То, чего я хочу еще сильнее, больше всего на свете — чтобы она коснулась себя, пока это делает. Она, краснея, сказала мне звенящим от смущения голосом, как ее заводит возможность радовать меня таким образом. Одна лишь мысль о ее маленьких сильных руках, исчезающих под тканью трусиков, чтобы прикоснуться там нежными пальцами, заставляет меня пульсировать и дергаться в тепле ее рта.       Несмотря на то, что я застукал ее за этим занятием, я пока не собрался с духом, чтобы попросить ее повторить это. Но это нормально. Когда-нибудь, может быть, я спрошу у нее, но сейчас у меня есть это, и этого более чем достаточно. Она может читать мое тело, отстраняясь за один удар сердца до оргазма, проявляющегося горячей струей липкой жидкости, заканчивая начатое рукой.       Почти смешно, как целомудрен ее поцелуй, когда она вытирает руку полотенцем, распростертым подо мной на кровати. Я слабо хватаю ее, поднимающуюся на ноги, но она уклоняется с лукавой улыбкой и исчезает за запертой дверью ванной, оставив меня слабовольным, пьяным и не в состоянии вернуть должок, даже если бы у меня не было совещания, на которое нужно идти.

***

      — Ждешь маленького «полуденного наслаждения»? — спрашивает Зик, на лице которого плотно укоренилась ухмылка. Это заставляет меня сожалеть о том, что я говорил — хоть и неопределенно — о том, что мы с Трис занимались здесь сексом. Тем более, его мудрые советы, когда я по-настоящему волнуюсь, не облажался ли снова, сводятся к «Ебать, если я знаю».       Все, что я способен сделать — это тупо смотреть на него, прежде чем мне удается спросить, где Трис. Она привыкла в последнее время обедать со мной в Диспетчерской, и я, если честно, ожидал ее, когда услышал, как открылась дверь.       — Она с Кристиной, — говорит он, протягивая мне тарелку с бутербродом и салатом. — Она попросила меня принести тебе обед, потому что, цитирую: «Он забудет о еде, если будет кодить». И она еще закатила глаза, но не знаю, тебе это было адресовано или Кристине.       Я молча беру тарелку и переключаюсь на камеры в столовой, пытаясь поймать хотя бы ее случайный взгляд.       — Боже, это жутко, — бормочет Зик, устраиваясь в кресле рядом со мной и приступая к своему обеду.       — Каждый хотел бы это сделать, если бы мог, — категорично произношу я. У нас не раз был спор из-за того, что я наблюдаю за Трис на камерах. Но это не так, будто я подслушиваю ее или вторгаюсь в частную жизнь — камеры находятся только в общественных местах, где любой желающий мог бы ее увидеть, и тот факт, что я делаю это через объектив, не делает особой разницы.       — Она даже не там. Кристина ее тащила в свою квартиру, когда я с ними столкнулся.       Я хмурюсь в монитор, с раздражением нажимая на клавиатуру, чувствуя себя ограбленным, после того как провел все утро, думая о ней. Не раз я обнаруживал, что погрузился в мысли о Трис, пока Лидеры Отречения бубнили, прорабатывая детали превращения одного из зданий, окружающих Шпиль, в свой новый дом.       — Если ты так отчаялся, почему бы тебе позже не пойти вниз в тренировочные залы, как делают Тори и Гаррисон?       — Может быть, — безразлично говорю я. Если честно, я избегал этого места. Не хочу, чтобы люди болтали, будто Трис заняла позицию тренера, переспав со мной, как не хотел подобного во время ее инициации. Тем не менее, благодаря свободному времени после полудня и мыслям о Трис, преследующим меня, я ловлю себя на том, что тайком пробираюсь в тренировочный зал. Гаррисон и Дэвид — наш охранник из Дружелюбия — демонстрируют правильный способ применения ножа в рукопашном бою, поскольку это их область знаний.       Трис и Кристина стоят в стороне, присоединившись к своим ученикам, чтобы освоить новые навыки. Я не могу удержаться от прилива гордости, который испытываю при виде нее: ее мастерство и манера поведения подают пример нового Бесстрашия, над которым мы все работаем и которое так трудно создать. Стажеры уважают и это, и ее. Вокруг ни шепота, ни возни, все они вежливы и внимательны, когда она демонстрирует упражнения.       Довольно скоро они разбиваются на пары, сражаясь друг с другом специальными ножами, у которых вместо лезвия плоская грань: никто не будет счастлив, если они распотрошат друг друга. Кристина и Трис, естественно, работают вдвоем, но я не могу на это смотреть. Даже если я был в тот момент под моделированием, я никогда не мог наблюдать за боями Трис с того дня, как напал на нее в Диспетчерской. Глядя на нее, как на цель, обнаруживая ее слабости и открывая их, я чувствую себя больным; это слишком напоминает мне кого-то, кем я, по ее мнению, не являюсь и никогда бы не стал.       Гаррисон и Дэвид идут сквозь толпу, терпеливо поправляя людей, которые в этом нуждаются, а также поощряя тех, кто хорошо справляется. Через какое-то время Дэвид пробирается туда, где я сижу на столе, который редко используется, прислонясь к стенке. Его рукопожатие твердо, когда он приветствует меня.       — Не ожидал увидеть тебя здесь, — говорит он, его голос глубокий и скрипучий. Он импозантный парень, учитывая его рост и заметную силу, не говоря уж о татуировках и холодной манере поведения. Но при личном общении он всегда готов посмеяться и имеет четкое понимание правильного и неправильного. Не знаю, зашел бы он так далеко, чтобы присоединиться к афракционерам, как я планировал сделать до войны, но он, конечно, не был доволен тем, что из себя тогда представляло Бесстрашие.       — Подумал, что пора показаться, — отвечаю я, пожав плечами.       — Не думаю, что Четыре здесь нужен. Твоя девочка достаточно пугающая сама по себе, — одобрительно произносит он.       Я стараюсь убрать с лица идиотскую улыбку, возникшую от слов «твоя девочка». Но мне это удается лишь наполовину.       — Я бы не хотел ее прерывать, — немного самодовольно произношу я. Через пару минут общения он возвращается, чтобы помочь ученикам, а я продолжаю рассматривать всех, кроме Трис. Некоторых я знаю, а другие — лишь имя и изображение из файла, и я неторопливо сопоставляю каждого живого, дышащего человека со стопкой неживых бумаг, из которых знаю их.       К тому времени как Гаррисон предлагает закругляться, некоторые из них выделяются не столько мастерством, сколько поведением, и не всегда в лучшую сторону. Полагаю, это из-за того, что проще создать плохое впечатление, чем хорошее. Выходя из зала, все они кивают мне или тихо приветствуют. Такое обращение привык получать Маркус, поэтому оно всегда беспокоило меня, но я подумал, что это пришло вместе с лидерством, и сумел немного с этим примириться.       Как только комната пустеет от стажеров, а она находится ко мне достаточно близко, я переплетаю пальцы с Трис, удерживая ее рядом, пока в последний раз обсуждаю с Гаррисоном планы на следующую неделю. По традиции, она была бы отдана друзьям, чтобы они могли вручить нам свадебные подарки, но нам, на самом деле, ничего не нужно. Наша квартира обставлена, некоторые нужные вещи мы уже приобрели, так что сказали всем не волноваться об этом. И попросили Тори и Гаррисона об одной вещи, которую нельзя купить: об уединении. Два дня, чтобы просто побыть вдвоем, ничего не делать и никуда не ходить. Они охотно согласились, но я все же напоминаю Гаррисону, что ему предстоит помогать Кристине со стажерами в понедельник и вторник.       — Ребята, вы не идете на ужин? — удивляется Кристина, когда я увожу Трис в противоположном направлении от столовой.       — Я предпочел бы сегодня остаться дома, — говорю я тихо, но значительно, мой взгляд не покидает лицо Трис. — Ты не возражаешь? — Конечно, если она скажет, что лучше поесть с остальными, я пойду с ней, но это не означает, что я должен быть счастлив.       — Нет, не возражаю, — говорит она мне, прежде чем поворачивается к Кристине. — Увидимся завтра.       — Удачи, — многозначительно говорит Кристина, машет на прощание и уходит, вероятно, искать своего парня-Эрудита.       Фракция наполнена людьми, все идут с работы, направляясь на ужин или домой, так что у нас нет ни единой секунды вдвоем, пока мы не проходим в квартиру. Как только замок щелкает, я прижимаю Трис к стене, запирая ее в своих руках и требовательно целуя.       Она издает звук удивления, но все равно поддается мне. Я веду ее через квартиру, едва не падая на журнальный столик по пути к дивану. Когда мои колени врезаются в его край, она уже наполовину сняла мою рубашку.       — Думаю, ты тоже по мне скучала, — смеюсь я, звук приглушен слоем хлопка, что она тянет над моей головой.       — Не борзей, — ругает она, но я не могу удержаться от смеха. Она начинает вставать, раздраженная, но я обхватываю ее бедра и удерживаю на месте.       — Прости, — говорю я, целуя вдоль ее открытой ключицы к шее. Она услужливо поднимает руки, чтобы я мог стащить ее рубашку и бросить на пол к моей. — Позволь мне с тобой помириться.       Она тихо стонет, соглашаясь, пальцы вплетаются мне в волосы, не чтобы меня направить, а чтобы обрести опору. Я чувствую пикантную соленость пота после ее спарринга с Кристиной, горьковатый аромат ее мыла и лосьона и что-то уникальное, ее собственное; это неуловимо на ее коже, но я знаю, что оно будет пьянящим между ее ног.       После всего того времени, что я провел, фантазируя, что именно сделаю с Трис, когда останусь с ней наедине, обо всех способах, которыми я мог бы воспользоваться, наслаждаясь и поклоняясь ее телу, есть почти неистовая потребность, которая берет верх. Слишком скоро я сползаю вниз, усаживаясь на пол, пока она нетерпеливо стаскивает свои джинсы и разводит передо мной ноги, колени подпирает край дивана. Я удерживаю ее неподвижной, обвив рукой каждое из ее сильных стройных бедер.       Она по-прежнему в лифчике, и я знаю, что этот кусок кружева останется там как можно дольше. Ее стеснение заставляет меня грустить, ведь не важно, сколько раз я скажу ей, что она красива — не так, как я думаю, но как есть, — это не изменит ее желания скрывать от меня некоторые части себя. Я всегда уделяю им внимание в те редкие моменты, когда они открыты. Сейчас я стараюсь не беспокоиться об этом, надеясь, что если не стану делать из этого проблему, это будет для нее менее значительным, но не знаю, верный ли это шаг.       Я, по крайней мере, знаю, что делать с теми частями тела, что ближе ко мне в этот момент. Вытягиваю шею, чтобы слегка лизнуть ее. Это заставляет мышцы бедер невольно трепетать под моими руками, и это все поощрение, что мне нужно. Есть что-то в том, как я ласкаю ее ртом, безумно удовлетворительное для меня. Может, потому, что это она, и это возвращает нас к нашему Отреченному воспитанию, потому что смотреть на ее наслаждение — такая эгоистичная вещь.       Доказательство ее желания ощущается на моем языке, и интеллектуальная сторона вопроса не имеет большого значения. То, что важно — это стоны и вздохи, которые она не может сдержать, пока я лижу чувствительную плоть передо мной. Когда я скольжу внутрь нее пальцем, исследуя места вокруг клитора, она испускает вздох облегчения, заставляя меня дергаться в штанах.       Ее тело жадно цепляется за мои пальцы, требуя освобождения, которого я жажду столь же сильно. Еще несколькими минутами позже она получает его. Я неуклюже забираюсь на диван, а она все еще дрожит от последствий своего оргазма. Она мягкая и податливая, когда я выравниваю нас; одна рука лежит на ее бедре, другая удерживает меня самого устойчивым, а она хватается за мои плечи.       Она скулит, когда скользит по мне вниз. Я отбрасываю ее бюстгальтер, уверенный, что в таком положении она не будет возражать, потому что надежно от меня скрыта. Ощущения ее тесноты, острых кончиков грудей, скользящих по моей коже, достаточно, чтобы заставить меня застонать. Она обнимает меня за шею, а я помогаю установить ритм, поднимаясь навстречу, когда она опускается, принимая половину работы, чтобы она не делала все одна.       После инициации, когда все разбились на пары, я не думал, что в моей жизни это будет. Даже после встречи с Трис, когда мы, наконец, спали вместе, я не понимал важности этого. Секс был физической потребностью, как голод, жажда или сон. Это было приятно, но делалось, чтобы удовлетворить нужду. Я хотел, чтобы это стало нужным, необходимым, более важным, чем дыхание. Через какое-то время я решил, что это фантазия, милая романтическая ложь, которой не существует в реальности. И пытался себя в этом убедить, чтобы умерить свое разочарование, но потом все сдвинулось между мной и Трис, и это вдруг оказалось правдой.       Я до сих пор не могу точно объяснить, как все изменилось. Часть этого — то, что мы честнее друг с другом, менее осторожны, более доверчивы, но есть и что-то еще, за пределами досягаемости, легкая мысль на краю сознания, столь же несущественная и трудноуловимая, как дым. В моменты, подобные этим, я чувствую, что ближе всего к пониманию.       — Люблю тебя, — выдыхает Трис, поднимаясь, как волна, в моих руках и возвращая меня к реальности.       — И я тебя, — мой голос едва слышен. Обхватываю ее, прижимая к себе, задевая шрам от пулевого ранения на плече. Ее бедра движутся в неустойчивом ритме, тело сжимается вокруг моего и тянет меня к ней. Я крепко держу ее, когда лицо склоняется к моему плечу, а зубы слегка беспокоят кость под плотью.       Она твердит мое имя, как молитву, когда кончает, дергаясь рядом со мной; пальцы впиваются там, где она меня схватила. Это не то, что мне когда-либо надоест слышать, и в этот момент, прежде чем я успеваю последовать за ней, я понимаю, что после выходных это будет со мной всегда. Но белый жаркий свет оргазма гасит все мысли, и все, что я способен сделать, это ощутить прилив удовольствия, бегущий и пульсирующий в венах.       Трис оседает на меня, сонная и насыщенная, как только нам удается поймать дыхание. Она кладет голову мне на плечо, пальцы лениво прослеживают формы моих бицепсов. К счастью, слез нет. Я прислоняюсь к спинке дивана, прижимаясь к ее виску и позволяя волосам щекотать мне нос.       — В следующий раз, когда у нас будут люди, я буду думать о том, что мы делали там, где они сидят, — вяло говорит она.       — Ага, я тоже, — смеюсь я.

POV Трис

      Снаружи, должно быть, пахнет озоном, дождем и свежестью. Весна вторгается сильными ветрами и непредсказуемыми грозами, смывая последние остатки зимы. Через несколько недель — как только погода станет немного мягче — мы отправим людей за Стену.       Внутри, в тепле и уюте нашей спальни, воздух тяжелый, влажный, полный запаха пота, секса и нас. В последнее время нам с Тобиасом было физически невозможно держать руки подальше друг от друга, и мы тратили большую часть ночи голыми и спутанными вместе. Мысль о том, что наше свидание в Диспетчерской не кажется ему ошибкой, что ему понравилось, была невероятным афродизиаком и даже больше; поздно ночью мы лежали, обнимая друг друга и разговаривая.       — Когда я была маленькой, молнии пугали меня, — мягко говорю я, прочесывая пальцами его все еще влажные волосы; его голова отдыхает у меня на животе, а особенно яркая вспышка освещает ночное небо. Я накинула его рубашку, а он натянул боксеры, но как долго эти предметы одежды останутся на нас, можно только догадываться.       — Это всего лишь электростатический разряд, — говорит Тобиас с саркастичной улыбкой. — Как когда ты трешь носки о ковер, чтобы ударить кого-нибудь током. Ты этого боялась? — Его пальцы не перестают вертеть кольцо на моей руке, лежащей над его сердцем.       — Как будто ты никогда ничего иррационально не боялся, будучи ребенком, — подкалываю я.       — Провалы, — произносит он через минуту. — Я паниковал, садясь в школьный автобус, беспокоясь, что раскроется воронка и поглотит его. — Он берет мою руку и подносит к губам для быстрого поцелуя. — Сейчас этот страх кажется мне абсурдным.       Я мычу в знак согласия. Страхи, что были в моем детстве, сейчас воспринимаются мной как глупые; теперь, когда я выросла и прошла через все, что было, я знаю, что такое настоящий страх. Хотя в некотором смысле было бы неплохо вернуться к той прежней невинности.       — Боишься этих выходных? — спрашивает он, привлекая мое внимание к себе и яркому, невероятному шоу, что мать-природа устраивает за нашими окнами.       — Надеешься, что я отменю свадьбу? — дразню я. Менее чем через сорок восемь часов мы будем стоять перед нашими друзьями и произносить обеты. И я боюсь, но это нормально, когда опасаешься отключиться и упасть, идя по проходу, или облажаться с клятвой. Но мне не страшно выходить замуж за Тобиаса.       — Не-а, — самодовольно говорит он.       Он переворачивается, накрывая мое тело своим, прижимает ладони к моим рукам и переплетает пальцы, поднимая их над моей головой.       — Серьезно? Опять? — спрашиваю я, тихо смеясь, когда его губы касаются шеи.       — Это твоя вина, — бормочет он, отпустив одну руку, чтобы поднять мою рубашку. Я не могу удержаться от улыбки.       Сегодня утром, когда он вышел из душа и еще не успел одеться, я затащила его обратно в постель и взяла в рот. К тому моменту как я закончила, он был ошеломленным, слабовольным и на пять минут опоздал на встречу с Отреченными, где обсуждался план превращения здания к востоку от Шпиля в их новый дом. Так как он не мог сразу же ответить взаимностью, у него был целый день, чтобы подумать об этом… как я и планировала.       Не то чтобы это было для меня легко, но мне нравится, что я могу оказывать на него такой эффект, и не отказываюсь этим пользоваться. Он думает обо мне как о сексуальной и желанной, и это заставляет меня чувствовать, будто так и есть, и мне нравится это ощущение. Хотя я была удивлена, что это повлияло на него так сильно, что он даже спустился в тренировочный зал. Тори обычно приходила, а Гаррисон фактически вел сегодня занятие, обучая нас использованию ножа в рукопашном бою, поскольку это его область знаний, но Тобиас обычно предпочитал следить за этим через подробные отчеты, которые мы с Кристиной предоставляли Лидерам еженедельно.       Моя спина выгибается в тепло его рта, когда он посасывает, лижет и кусает мою грудь; его свободная рука стаскивает боксеры с бедер. Каждый раз возникает нетерпеливое рвение, словно единственное, что может утолить его, — это он внутри меня, и я полагаю, что это в значительной степени правда. Трудно удержать глаза открытыми, когда он выравнивает нас, но я пытаюсь, чтобы видеть ту же безмолвную нужду, отраженную в его взгляде, когда он толкается в меня.       Он удерживает свое тело над моим, одна рука скользит под нижнюю часть спины, чтобы фиксировать мои бедра наклоненными вверх. В такие моменты он мягкий, медленный и нежный. Это заставляет меня чувствовать себя красивой от того благоговения, с которым он движется. С нашего первого раза он всегда убеждается, что я достигну освобождения первой, и этот раз ничем не отличается. Мы остаемся прижатыми друг к другу, пот между нашими телами соединяет нас. Его вес должен казаться давящим, но мне это нравится.       Он целует моих воронов, как делает каждую ночь, «я тебя люблю» омывает мою липкую кожу, и мы расцепляемся, чтобы принять душ и поправить постель. Он ждет меня под одеялом, руки притягивают меня к нему. Теперь можно спать. Я хочу спросить его, что он думает о стажерах, но мне слишком уютно и я уже так устала, что это может подождать.

***

      Город выглядит безупречно, словно шторм дочиста отмыл его от копоти. Все мерцает, как оазис, под ярким солнцем и блестящей синевой неба. Это глупо и причудливо, но это кажется подарком: все здания — даже осыпающиеся — будто принарядились ради меня и Тобиаса, когда мы едем на поезде к сектору Отречения. Пока мы не запрыгнули в вагон, он не сказал, куда мы едем. Зик по-прежнему устраивает нам вечеринку, но зип-лайн или что-то еще «особенное» было исключено с тех пор, как я сказала Юрайе о Марлен.       Мы спрыгиваем, не доехав несколько кварталов, чтобы не привлечь к себе внимания. После нападения они должны были погрести тела достаточно далеко, чтобы массовое захоронение не заражало питьевую воду и не распространяло болезни, но оно все еще граничит с окраинами Отречения. Мы идем между пустыми зданиями, пока не выбираемся на большой пустырь.       Я играла здесь в детстве, и Тобиас, наверное, тоже, а сейчас здесь ничего нет, за исключением нескольких бесплодных деревьев и стены из серого камня, которую я вижу на расстоянии. Тобиас ободряюще сжимает мою руку и ведет меня туда. Я не знаю, что это за камень — гранит, должно быть, — но вблизи на нем видны крошечные радужные точки, отражающие солнечный свет.       Вокруг него из земли пробиваются небольшие растения, пока не цветущие, но я знаю, что это каллы — цветы траура. Дружелюбные, посадившие их, должны были учесть, насколько высоки будут цветы, поэтому список имен, выгравированных на камне, заканчивается в нескольких футах над землей.       Имена расположены в алфавитном порядке, так что у меня нет никаких проблем с поиском моей семьи. Тобиас молчит позади меня, но его руки на моих плечах дарят невыразимое утешение. Я нежно провожу пальцами по имени Эндрю Прайор, врезанному в камень угловатыми буквами. Имя мамы прямо под ним, и по какой-то причине осознание того, что хотя бы здесь они вместе, заставляет слезы литься по щекам. Мои плечи сильно трясутся, Тобиас обнимает меня одной рукой поперек груди, а другой за талию, его лицо прижимается к моей шее.       Мы еще долго так стоим, он охватывает меня, мои пальцы касаются их имен, слезы застилают взгляд. Они не прекращают течь, но когда горло уже не сводит судорогой и плечи расслабляются, Тобиас вытаскивает тонкий лист бумаги и короткий кусочек угля из кармана, вкладывая в мою руку, чтобы я скопировала гравировку.       — Поговори с ними, — бормочет он, успокоительно сжимая мои бедра, прежде чем отвлекается на другой конец стены. Его руки скрещены на груди, брови нахмурены. Имя Маркуса тоже на этом памятнике, но краем глаза я вижу, как Тобиас, кажется, читает каждое имя, будто выражает свое почтение всем, а не только одному или двум людям, как я.       Руки дрожат, когда я вожу углем по бумаге, и мне приходится сделать это дважды, чтобы полностью убедиться, что туда не вошла часть чьего-то имени выше отца или моего собственного ниже мамы. Видеть его — нереально. И удивительно. Кажется, Отречение сделало все возможное, чтобы увековечить ложь о моей смерти. Я молча благодарю за это Маркуса. Неважно, сделал ли он это для меня, моих родителей или Тобиаса.       Но, как и предложил Тобиас, я говорю с ними. Рассказываю им все. Об инициации, о моих воронах, символизирующих людей, которых я люблю, о том, как у меня появились друзья. Говорю им о Уилле и о том, как скучаю по нему каждый день, как по сей день чувствую себя виноватой, словно ношу в сердце груз; как использую свою вину в качестве инструмента, а не оружия, или, по крайней мере, пытаюсь. Говорю о Тобиасе и о том, как влюбилась. Это не всегда легко, но это того стоит. Говорю, что ответила ему «да» и как хочу, чтобы они могли быть там завтра.       Я не рассказываю им про Калеба.       Когда я заканчиваю, Тобиас возвращается ко мне. Знаю, он не заставит меня уйти, если я еще не готова. Он аккуратно складывает листок и засовывает обратно в куртку, а затем притягивает меня к себе, чтобы я могла высушить слезы у него на груди. Я стою так, пока солнце не начинает припекать мою кожу через черную одежду. Покинув свое укрытие, я понимаю, что одна его рука протянута и прижата к именам моих родителей, как и моя прежде. Его лицо непроницаемо, но я чувствую, что в нем происходила беседа с самим собой.       — Готова? — спрашивает он, наконец, отстраняясь, чтобы взять мое лицо в ладони.       — Да, — слабо говорю я, голос звучит сыро, так же, как чувствует себя мое горло. — Спасибо, что взял меня сюда, — добавляю я.       — Это важно для тебя, — он пожимает плечами, прежде чем обнимает меня и ведет обратно. Поездка обратно в Бесстрашие проходит в молчании. Я прислоняю голову к его плечу, наслаждаясь уютом его твердого тела.       По мере приближения к Шпилю я встаю, чтобы мы могли спрыгнуть, но Тобиас тянет меня вниз, качая головой.       — Нет?       — Мы собираемся кое-куда еще.       — Ладно, — говорю я, растягивая слово в замешательстве.       — Кое-какое счастливое место, — объясняет он, нервная улыбка приподнимает уголки губ.       Двадцать минут спустя, когда Navi Pier и колесо обозрения возникают в поле зрения, я смеюсь.       — В самом деле?       — Слишком банально?       — Нет, это здорово, — говорю я, быстро целуя его в щеку. И это правда.       Я бывала здесь только в ночное время, и пока мы идем к причалу, я осматриваюсь, запоминая все это. Как и в других частях города, заброшенные здания оплетены коричневыми мертвыми виноградными лозами. Природа медленно рекультивирует землю в отсутствие людей. Летом, как я могу себе представить, мягкая зеленая трава прорастает из трещин в асфальте, цветы вьются вокруг высоких металлических опор, которые раньше поддерживали уличные фонари и знаки. В каком-то смысле это, наверное, красиво, и я делаю мысленную заметку, чтобы вернуться сюда.       Как было в ту ночь, когда мы играли в пейнтбол, мы останавливаемся сперва на карусели, я нежно пробегаю рукой по разрушающимся деревянным и металлическим коням. Я едва знала Тобиаса, но даже тогда он уже меня притягивал, я ощущала его отношение ко мне. Он наблюдает за мной, его взгляд весел, когда я приветствую место, как старого друга.       В конце концов, мы идем к колесу обозрения. Днем оно выглядит намного больше, чем ночью, но, возможно, это просто мое воображение.       — Я чувствую, будто мне нужна прививка от столбняка при одном взгляде на него, — ворчит Тобиас, замечая острые края, покрытые ржавчиной. Мы не взбираемся на платформу, как в ту ночь, а садимся в одно из кресел в нескольких футах над землей. Тобиас смотрит на пол, будто ругает его за скрип и покачивание, пока мы забираемся внутрь.       Тобиас переплетает наши пальцы, мы усаживаемся бок о бок, и он откидывает голову назад, глядя на платформу, подвешенную над нами.       — Хотел бы я справиться с моим страхом высоты, — мягко говорит он. — Или с любым из моих страхов, на самом деле.       — Ты не можешь быть бесстрашным, — напоминаю я. — Ты избавляешься от одного, а другой занимает его место, как молнии и провалы. Уверена, если я когда-нибудь пойду в мой пейзаж страха, мое число будет таким же, может, даже более высоким, учитывая все, что с нами случилось.       — Тем не менее. Это кажется неудачей.       — Может, ты просто ожидаешь от себя слишком многого, — осторожно говорю я. Тобиас редко рассказывает о том, каково было расти под железным кулаком Маркуса, но бескомпромиссное совершенство было тем, что от него ждали, и он получал суровое наказание, если не справлялся. — Ты живой человек, Тобиас, любовь и страх идут рука об руку.       Он ничего не говорит, но тянет меня ближе, закидывая мои ноги на себя и обнимая меня за плечи. Это требует некоторого времени, но выражение его лица, наконец, смягчается, он снова улыбается и втягивает меня в разговор о стажерах.       — Торнтон — просто связка хуёв*, — замечает он, когда речь заходит о мужчине с татуировкой змеи на руке. — Я с ним мало сталкивался, но это оставило плохое впечатление.       — Мое ненамного лучше. Мне не кажется, что отправить его за Стену — хорошая идея.       — Почему он до сих пор посещает тренировки?       — Он упорно трудится, пытаясь загладить свою вину за то, что огрызался на меня в первый день, я думаю. К тому же, не мне решать, кто войдет в команды.       — Да, но вы с Кристиной знаете их лучше, чем любой из нас, — поясняет он. — Мы прислушаемся к тебе, если ты решишь, что это плохая идея.       — Ну, Гаррисон будет курировать их следующие несколько дней, и если он со мной согласится, то я скажу ему, чтобы не возвращался, — пожимаю плечами я.       Разговор возвращает нас к поезду и обратно к Шпилю, поблескивающему под послеполуденным солнцем. Несмотря на то, что кажется, будто Тобиас проводит большую часть времени, наблюдая за мной в тренировочных залах, он обращал внимание и был в состоянии выделить множество нюансов, которые трудно выразить словами.       Когда мы принимаем душ и переодеваемся, готовясь к вечеринке, которая устроена в нашу честь, я начинаю нервничать, руки потеют и дрожат. Мы с Юрайей едва обменялись парой слов за последние несколько недель, и каждое взаимодействие с ним вызывало гнетущее чувство вины. И Тобиас, и Зик пытались меня подбодрить, говоря, что ему нужно время, но жестоко было бы ожидать, что он станет счастливым ради меня прямо сейчас, ведь я являюсь причиной его горя.       Натягиваю черное платье, которое Кристина заставила меня купить во время посвящения, но не могу удержаться от того, чтобы провести рукой по одежному чехлу, в котором мое свадебное платье. Потребовалась еще неделя поисков, но мы наконец-то выбрали его — единственное платье, которое можно купить, чтобы надеть всего один раз. Не слишком вычурное, но идеально подходящее для меня.       В честь хорошей погоды вечеринка проходит на улице, хотя причины этого по-прежнему расплывчаты. Прежде чем мы добираемся до места, я слышу голоса и чувствую запах огня и готовящегося мяса. Мой желудок жадно урчит — я не ела весь день.       Общий крик приветствия проносится сквозь толпу, когда они видят нас; многие люди поднимают в воздух стаканы с алкоголем, выпивая в нашу честь. Я вижу, как Зик передает лопатку Юрайе и проталкивается к нам оттуда, где они на пару готовят мясо на углях.       Он сует нам в руки напитки и хлопает Тобиаса по спине.       — На минуту я решил, что вы не появитесь.       — Мы не собирались уклоняться от вечеринки в нашу честь, — говорит Тобиас, делая глоток.       Я делаю то же самое, изучая собравшуюся толпу, надеясь, что Кристина или кто-то — кто-нибудь — принесет мне тарелку какой угодно еды.       — Знаю, — говорит Зик. — Просто подумал, что с тем, как вы заняты в постели, вы могли отвлечься. С такой скоростью ты обрюхатишь ее раньше, чем я — Шону.       Я задыхаюсь, выплевывая большую часть выпивки на тротуар и выкашливая остальное.       — Боже, Зик, — бормочет Тобиас, смущение окрашивает его лицо в свекольный цвет.       — Что? — отстреливается Зик, выглядя притворно невинным. — Это не государственная тайна.       — Что ты ему сказал? — шиплю я, утираясь от остатков моего глотка.       — Ничего, Трис, — мило говорит Зик. — Но спасибо за подтверждение того, о чем мы все подозревали, видя вас ходящими по Бесстрашию такими покрасневшими и счастливыми.       — Можешь подержать мою выпивку, пока я тебе нос ломаю? — спрашивает Тобиас, угрожающе поднимая одну бровь.       — Да ладно! Это комплимент, — протестует Зик. — И ты не можешь сломать мне нос — я твой шафер!       — Это спорно, — невозмутимо возражает Тобиас.       — В любом случае, это моя забота — засмущать тебя до чертиков, — небрежно замечает Зик. — Кстати… — он затихает, поворачиваясь к остальным нашим друзьям. — Эй, — кричит он, его голос рокочет в пространстве между зданиями. — Все вы знаете, что я, как шафер, должен рассказать вам все неловкое дерьмо, что Четыре сотворил в те годы, что я его знал…       — О Боже, — бормочет Тобиас, глядя себе под ноги.       — И я справлюсь, обещаю. Но сегодня я хочу сказать кое-что хорошее. — Он поворачивается ко мне, его рука обнимает меня за плечи, и я не могу удержаться от дрожи, побаиваясь каждой унизительной вещи, что Зик мог бы сказать обо мне. — Итак, я думаю, всем известно, как Четыре был сражен Трис. Это было здорово, я был рад за него, но я не понимал этого, пока мы не покинули Искренность и не вернулись в Яму.       Вдруг меня осеняет, к чему он ведет, и хотя это хорошая история, как он и обещал, мне все еще неловко, особенно когда Зик хвалит меня за что-то, что сделал бы любой порядочный человек.       — В тот день, когда мы вернулись, я был совершенно раздавлен происшествием с Шоной, я столкнулся с Трис у Пропасти и спросил ее, как Шона может быть Бесстрашной, если она не может ходить. И знаете, что она мне ответила?       Можно было бы услышать, как падает булавка — так тихо было здесь — а мое лицо горело от тепла, подступившего к щекам.       — Она сказала, что Шона может. Она может ездить в инвалидном кресле, кто-то может возить ее по Яме, а в Шпиле есть лифт, и ей просто нужен кто-то, чтобы помогать ей, потому что нельзя позволять чему-то такому глупому, как неспособность ходить, выгонять ее из Бесстрашия.       Я решаюсь взглянуть вверх сквозь ресницы на людей, стоящих вокруг нас. Шона катит себя вперед, и мне кажется, что этой историей Зик ни с кем не делился, даже с ней, судя по выражению ее лица. Я не вижу Юрайю, не повернув головы, но движение, что я улавливала краем глаза, прекратилось.       Зик по-братски целует меня в висок, прежде чем поворачивается к Тобиасу.       — Думаю, я пытаюсь сказать, не проеби это, Четыре. Она особенная. — Раздаются хлопки, а я хочу, чтобы вдруг открылся провал и поглотил меня. Я по-прежнему ненавижу быть в центре внимания. Как только Зик отпускает меня, рука Тобиаса обвивается вокруг талии.       — Почему ты никогда мне не рассказывала?       — Не знаю. Мы не слишком много тогда разговаривали, и я просто не задумывалась.       Мы проходим сквозь толпу, принимая пожелания и поздравления вместе с объятиями и рукопожатиями. Кристина милосердно появляется с тарелкой еды для меня, так как мы до сих пор не добрались до гриля. Гамбургер, вероятно, не то, чего мы не могли бы получить в столовой, но после того как я весь день не ела, это так хорошо, что я прошу — и съедаю — второй.       По мере того как вечеринка сдувается, Зик и Юрайя достают большие коробки, полные фейерверков, и каждый начинает зажигать их. Некоторые свистят в воздухе, как падающие звезды, взрывающиеся в целый спектр цветов, другие выстреливают шары разноцветных огней, а некоторые — просто снопы искр. Это великолепно и вызывает у всех нас «у-ух» и «а-ах».       Пиротехника длится всего десять или пятнадцать минут, но это прекрасное завершение вечера. Свистящий хор провожает нас с Тобиасом обратно в Шпиль, но я выпила достаточно много, так что мне приходится опереться на него, чтобы не споткнуться о собственные ноги. Не знаю, как Тобиас остается в вертикальном положении, потому что он выпил еще больше. В любом случае, единственное, что мы делаем — это падаем в постель и засыпаем.

***

      — Вам двоим лучше быть приличными, — кричит Кристина, громко стуча по двери нашей спальни.       Тобиас перекатывается, зарываясь головой под подушку.       — Как, черт возьми, она сюда попала?       — Вы забыли запереть входную дверь, — говорит Кристина, нависая над нами. — И это хорошо, а то я стучала в нее последние пять минут.       — Который час? — хриплю я, мои глаза слишком размыты после сна, чтобы сосредоточиться на будильнике, но по тому, как свет льется в окно, я понимаю, что уже позднее утро.       — Полдень, — отвечает Кристина, дергая одеяла, из-за чего Тобиас лишь крепче в них вцепляется. — И ты должна встать, чтобы я сделала тебя красивой.       — Она всегда красива, — огрызается Тобиас в мою защиту. — И свадьба еще только через пять часов.       Кристина закатывает глаза, будто Тобиас, будучи парнем, слишком глуп, чтобы понять необходимость пятичасового прихорашивания. Если честно, я тоже не понимаю.       — Убирайся. Иди поспи на диване у Зика, или типа того, — командует она, исчерпав свое терпение. Я удивлена, как долго она продержалась.       — Ладно, — фыркает Тобиас. — Иди и подожди в гостиной, пока я оденусь.       — Как ты прошел через посвящение, будучи таким скромным, что никому даже не позволял видеть тебя в нижнем белье? — ее лицо на секунду морщится, прежде чем на нем отражается что-то вроде испуга. — О Боже, ты ведь там не голый?       — Все может быть, — серьезно заявляет Тобиас. Как только Кристина выходит, он ухмыляется мне, откинув одеяло и показывая смятые черные боксеры. Он натягивает чистую рубашку и брюки, вытаскивает из шкафа что-то еще, прощается, целует меня и желает удачи с Кристиной.       Когда она возвращается, на ее лице кислое выражение, а в руках — бутылка воды и пара таблеток аспирина.       — Это поможет от похмелья, — решительно говорит она, прежде чем марширует в ванную. Я вижу через открытую дверь, как она вытаскивает кажущийся бесконечным запас бутылок из бумажного пакета, а когда заканчивает, начинает наполнять ванну.       — Так, я выстроила бутылки в том порядке, в котором ты должна их использовать, — говорит она, когда я захожу. Она уже вылила что-то в воду, из-за чего она стала молочно-белой и душистой, как цветы. Я киваю, пока она объясняет, как использовать каждый продукт, но это влетает в одно ухо и вылетает в другое. Она оставляет дверь приоткрытой, чтобы разговаривать со мной, пока я купаюсь.       Вода кажется шелковистой, и я рада, что Кристина разрешила проваляться в ней, сколько я захочу. Я поддакиваю, когда она рассказывает мне о последних событиях с Майклом и снова объясняет, как и чем пользоваться. Почему я должна вымыться с мылом и мочалкой, а затем натереться кремовой пастой, которая пахнет, как орехи, перед бритьем, а затем перейти в душ, чтобы вымыть волосы и тело еще раз, я не знаю, но я следую ее указаниям, зная, что это приведет меня к Тобиасу.       Она не останавливается, когда я выхожу из душа. Я должна применить лосьон и закутаться в халат, чтобы она могла выщипать мне брови и накрасить ногти, а когда это заканчивается, она ведет меня обратно в ванную, чтобы высушить и уложить мне волосы. Мы прерываемся на чай и тост — все, с чем мой нервный желудок может справиться, — когда приходит Юрайя. Он выглядит неловко, словно не совсем уверен, что здесь делает, и переминается с ноги на ногу, прежде чем передает мне маленькую картонную коробку.       — Тобиас попросил отдать тебе это. Сказал, ты знаешь, для чего.       Она холодна на ощупь, словно была в холодильнике, а когда я снимаю крышку, нахожу шесть идеально белых фиалок, бережно уложенных внутрь. В Отречении, когда женщина выходит замуж, она обычно надевает любую чистую и целую одежду, ничего особенного или отличающегося от любого повседневного наряда, за исключением трех белых фиалок, которыми украшают себя, как правило, вплетая их в волосы.       Они символизируют множество вещей. Сами цветы представляют собой покорность и самоотверженность, а число три призвано символизировать три обещания из клятв Отречения. Тобиас отдал дань этой традиции и придал ей оттенок Бесстрашия, подарив мне шесть цветов. Никто, наверное, этого не поймет, но мы оба знаем, что это означает.       — Можешь закрепить их в волосах? — спрашиваю я Кристину, наклоняя коробку, чтобы она увидела содержимое.       Она смотрит на элегантное плетение, которое создала на моей голове, на челку, что закрывает лоб, прежде чем кивает в знак согласия без возражений.       — Развлеки ее, пока я приму душ, — говорит она, пролетая мимо Юрайи в мою спальню.       — Ты не обязан оставаться, — говорю я после минуты неловкого молчания.       — Хорошо, — он пожимает плечами, немного расслабляясь. — Так… нервничаешь?       — Я в порядке, — лгу я.       Юрайя секунду смотрит на меня, прежде чем прыскает от смеха.       — Ты по-прежнему ужасный лжец, Трис. — Он идет на кухню и начинает рыться в ящиках, добывая, наконец, потрепанную пачку игральных карт. — Давай, можем сыграть пару раундов в Go Fish, пока ты ее ждешь.       Не знаю, простил он меня или это только временное перемирие, но, так или иначе, я принимаю его.       — Так что же делают Тобиас и Зик? — я не могу удержаться от любопытства.       — Играли в дартс, когда я ушел. Зик пытается его напоить, а Четыре все сливает в раковину, когда он не смотрит.       Юрайя выигрывает два круга из трех, когда Кристина заканчивает с душем и выходит наружу, чтобы затащить меня обратно. К тому времени как она заканчивает собственный макияж и помогает мне надеть свадебное платье, у нас остается всего пятнадцать минут. Она закрепляет фиалки в моих волосах, пока мы едем в лифте на вершину Шпиля, утверждая, что зеркальные стены лучше единственного зеркала в моей ванной.       Я не ожидала, что стану выглядеть собой, учитывая всю работу, что проделала Кристина, но я похожа на себя, просто… симпатичнее, думаю. Волосы более блестящие, чем обычно, и стянуты в гладкую прическу. Глаза пронзительны, подведены черным, но очень тонко, и подчеркнуты тенями, мерцающими на коже век. Щеки румяные, но выглядят так, словно я слегка покраснела, а не нанесла макияж; губы всего на оттенок темнее, чем обычно, потому что Кристина смешала помаду с прозрачным блеском.       Платье идеально подходит, как я и думала. Оно облегающее и черное, с нежным кружевным краем, длиной до колен, с v-образным вырезом, открывающим моих воронов и скрывающее руки на три четверти, эффективно пряча безобразное пятно синих чернил Эрудиции. Мои ногти окрашены в тот же богатый, глубокий красный цвет, как и букет роз, который я держу в руке, стебли обернуты шелковистой черной лентой.       Я выгляжу симпатичной и взрослой, но все еще собой.       Кристина быстро оглядывает себя, разглаживая несуществующие морщинки на своем простом черном платье. Оно очень отличается от моего: лиф облегающий, а юбка свободная, но оно скромное, и это все, чего я хотела от подружки невесты. Когда двери лифта открывают вид на ждущего Майкла, его глаза сразу загораются при виде нее.       Осознание, наконец, поражает меня. Я действительно делаю это — я действительно выхожу замуж за Тобиаса. От навалившихся чувств я ощущаю слабость и неловкость, и нервная тошнота, что преследовала меня весь день, расцветает во что-то, грозящее закончиться рвотой на туфлях.       — Все готовы? — спрашивает он, глядя на меня поверх головы Кристины.       Я киваю, потому что недостаточно доверяю своему животу, чтобы открыть рот.       Ворота, ведущие в сад, закрыты, но когда он стучит по ним костяшками пальцев, толпа на другой стороне замолкает. Кристина сжимает мои плечи, слегка встряхивая меня.       — Ты справишься. Четыре ждет тебя на другой стороне, так что сосредоточься на нем, если нервничаешь.       Я не утруждаюсь объяснять ей, что Тобиас является основным источником моей нервозности.       — Его кольцо у тебя? — выдавливаю я.       — Здесь, — говорит она, разжимая кулак и показывая простую серебряную полосу. — Готова?       — На самом деле, нет.       — Все будет в порядке, — снова говорит она, кривая улыбка украшает ее черты.       Она занимает место позади меня, и по ее команде Майкл и Юрайя открывают ворота. На секунду все взгляды обращены на меня, и я застываю на месте. Кристина резко тычет меня в спину, и я чуть не спотыкаюсь на первом же шаге.       Мои глаза мечутся вокруг, пока не останавливаются на Тобиасе, стоящем в стороне от Гаррисона, рядом с Зиком. Такое чувство, что я во сне: мои ноги несут меня к нему без всякой мысли или действия с моей стороны. К тому моменту как я в десяти футах от него, оцепенение отпускает меня, мои шаги становятся уверенными, в немалой степени из-за того, как он смотрит на меня.       Щеки Тобиаса розовеют, а глаза полны чего-то вроде благоговения. Когда я дохожу до него, он берет мои руки в свои, и — словно просто не может удержаться — наклоняется и целомудренно целует меня в щеку, прежде чем переключает свое внимание на Гаррисона, который ведет церемонию.       — Друзья, мы собрались здесь сегодня, чтобы засвидетельствовать союз Беатрис и Тобиаса.       При произнесении моего полного имени брови Тобиаса поднимаются, но он не перебивает. Мы оба стоим спокойно и терпеливо, держась за руки, как на символах Отречения, украшающих наши тела, пока он объясняет нашим друзьям, что мы просили включить в наши обеты ценности всех фракций, и выражает надежду, что все больше пар в будущем будут делать то же самое. Так странно быть в комнате, полной Бесстрашных, и видеть их такими тихими и торжественными; в последний раз такое случалось, когда Эрик был близок к смерти.       Гаррисон говорит коротко, и достаточно скоро Тобиас повторяет клятву, которые мы написали вместе, обещая быть бескорыстными, добрыми, умными, честными, а также достаточно храбрыми, чтобы любить. Его голос устойчивый и уверенный, но слегка трепещет, когда он надевает мне на палец кольцо. Мне приходится отдать букет Кристине, чтобы взять его кольцо, но мне удается сделать для него то же самое, ничего не испортив.       Последняя часть церемонии — Бесстрашная часть — требует надрезать друг другу ладони, как на церемонии выбора. Это поразило меня, когда Гаррисон об этом рассказал. Казалось бы, в обществе, провозгласившем «фракцию превыше крови», усиление связи не будет одобрено. Но, как объяснил Гаррисон, дело не в кровной связи — речь идет о доверии и храбрости, которая требуется, чтобы кто-то нанес тебе травму, и не важно, насколько она незначительна.       Нож Тобиаса настолько остр, что скорее ужаливает, чем причиняет боль, но он морщится вместе со мной, когда тянет лезвие через мою кожу. Мысли о том, чтобы причинить ему боль, достаточно, чтобы мой живот свело узлом, но я делаю это быстро и поспешно возвращаю нож Гаррисону. Как только это происходит, даже раньше, чем Гаррисон успеет сказать «теперь Вы можете поцеловать невесту», Тобиас обнимает меня и притягивает к себе. В отличие от нашего предыдущего поцелуя, этот — какой угодно, только не целомудренный.       Когда мы, наконец, отстраняемся под крики и улюлюканье наших близких друзей — нашей суррогатной семьи, на самом деле, — он прослеживает линию моего носа своим.       — Беатрис? — тихо спрашивает он, не обращая внимания на толпу вокруг.       — Это особый случай.       — Я тоже так думаю, — говорит он с улыбкой, снова целуя меня.