3.
28 октября 2015 г., 16:02
Хлопок двери. Механический щелчок замка. Спотыкающиеся шаги и глухой стук падения привязанного к ноге ножа. Скрип и стон постельных пружин и стук ботинок об пол.
Я почти ничего не слышу за биением крови в ушах и прерывистым дыханием — когда нам удаётся отстраниться и вдохнуть. Я обхватываю его за шею и тяну за собой на кровать. Волосы щекочут мне пальцы.
В схватке конечностей его колено оказывается между моих ног. По телу прокатываются волны удовольствия, угрожая сорваться с губ стонами. Я оставила связные мысли где-то на дне пропасти, но даже без этого приятного давления между бедер их вытеснило бы одно-единственное слово: да.
Мы не были так близки с той ночи в доме афракционеров. Прошло очень много времени. Слишком много лжи, слишком много недосказанного и не объясненного произошло между нами. Но сегодня все преграды рушатся.
Я хватаю его за плечи, сжимая футболку в руках и стягивая ее. Его спина теплая, мои руки холодные. Он дрожит под моими прикосновениями. Одна рука прослеживает языки пламени на его боку, а другая исследует плоскости и изгибы мышц, которые растягиваются и напрягаются вдоль позвоночника.
Он смещается вперед, и я не могу сдержать хныканье. Лицо горит от смущения. Губы Тобиаса растягиваются в улыбке у моей шеи. Рука, сжимавшая мои ребра, расслабляется и скользит по боку. Большой палец слегка задевает выступ тазовой кости, затем осторожно прослеживает пояс джинсов.
Он молча ждет разрешения, нажимая на пуговицу. Этого достаточно, чтобы сквозь дымку в моем мозгу пробился сигнал тревоги. Когда я не отвечаю, он прижимается лбом к моему.
— Просто скажи, чтобы я остановился, и я так и сделаю.
Что-то внутри меня восстает в знак протеста. Я запускаю пальцы в его волосы, притягивая его к себе, и прижимаюсь к его губам. Это не так уж сильно отличается от того дня в тренажерном зале, когда он бросал в меня ножи, перед каждым броском напоминая мне о том, кто я есть.
Но это не останавливает страх, нарастающий от нежного трепета до бушующего урагана, когда Тобиас расстегивает пуговицу и тянет молнию вниз. В тишине звук оглушителен. Я борюсь с желанием шлепнуть его по рукам и спросить, что он собирается делать.
Я с трудом сглатываю, напоминая себе, что Тобиас уже видел мои ноги раньше, но это лишь слабый протест перед лицом волны паники и страха, затопившей все остальное. Дело не только в ногах — он хочет раскрыть всю меня.
Мгновение назад я хотела только его. Теперь на место приятной дымки похоти просачивается все то, о чем я никогда не хотела думать. То, что я надеялась оставить позади, когда наши друзья превратились в роботов, а люди, которых я любила, умерли.
Я думаю о том, какая я костлявая. Во мне сплошь края и углы, а не изгибы и впадины. У меня практически нет бедер, а грудь настолько мала, что почти не поднимается над ребрами. Вспоминаю лапающие руки Питера и его ядовитые слова о том, что я сложена как двенадцатилетняя. Думаю, что никогда не делала этого раньше. Я ведь понятия не имею, как вести себя с Тобиасом, когда тоже будет голым. Думаю о разочаровании, которое он попытается скрыть.
Я безвозвратно тону в бушующем море своих галлюцинаций, отчаянно пытаясь уцепиться за скалы и вытянуть себя на свободу. Моей щеки касаются пальцы, и я инстинктивно отшатываюсь, но это, конечно, просто Тобиас.
— Я не сделаю тебе больно, — огорченно говорит он. Что-то внутри меня ломается, вытягивает меня из страха. Я даже не осознавала, что дрожу. Сердце бешено стучит, а дыхание становится частым и поверхностным.
— Я знаю, что не сделаешь, — мой голос звучит как напряженный шепот. — Мне очень жаль.
— Не говори, что тебе жаль, — огрызается он.
Его гнев — словно пощечина. Я перекатываюсь к краю кровати, пряча лицо в ладонях, чтобы слезы, которые покалывают глаза, не потекли по щекам.
— Я не знаю, что еще сказать.
Он встает с кровати, обходит ее и садится рядом со мной.
— Тебе не нужно извиняться за свои страхи, — но он по-прежнему кажется сердитым, расстроенным, а может, просто раздраженным, так что это не помогает. — Чего ты так боишься?
Даже если бы я могла говорить, несмотря на охватившую горло жгучую удавку, я бы не знала, что сказать. Несколько месяцев назад я сказала, что не понимаю его влечения ко мне. Он назвал меня глупой, сказав, что если бы хотел лишь секса, не пришел бы ко мне. Я знаю, что он имел в виду, но внезапно понимаю, что одной его любви недостаточно.
— Я уже говорил, что ты можешь мне все рассказать. И я хотел бы этого, — тихо говорит он.
В моей голове роится столько мыслей, что мне удается выдавить всего шесть слов, но они резюмируют все остальное.
— Я думаю, что ты будешь разочарован.
— Я тоже никогда этого не делал, — смущенно говорит он. От этого мне становится немного лучше.
— Дело не только в этом. Я думаю, ты будешь разочарован, из-за… всего того, чего во мне нет. Питер был прав: я похожа на мальчика. Я боюсь, ты будешь разочарован, потому что у меня совсем нет изгибов.
Тобиас ничего не говорит. Луч света из приоткрытой ванной не освещает нас, поэтому я не вижу его лица и не могу понять, о чем он думает. Между нами повисает ужасная тишина. Я не могу перестать думать о худшем. Не могу отделаться от мысли, что мои опасения были обоснованными, и сейчас Тобиас формулирует успокаивающую ложь.
Когда я нарушаю молчание, в моем голосе звучат слезы, и я ненавижу себя за это.
— Пожалуйста, скажи что-нибудь.
— Ты веришь ему? — усмехается он.
— Это не вопрос веры. Я же не слепая. Я невысокая, маленькая, костлявая. Ничего соблазнительного, одни углы, — мой голос тверд и сердит, но я не злюсь. Это просто прикрытие для боли и пылающей в груди уязвимости.
— Я тоже знаю, как ты выглядишь.
Он всегда боролся с добротой. Мое сознание мгновенно заполняет пробелы. «Я знаю, как ты выглядишь, и все равно люблю тебя». Я встаю, поддаваясь внезапному желанию сбежать единственным доступным способом.
— Трис?
— Пойду приму душ, — мой голос пустой, мертвый, но я не могу найти в себе силы волноваться об этом.
Дверь ванной захлопывается за моей спиной, словно ставит точку. Похоже, между нами выросла еще одна стена. Двигаясь машинально, я включаю воду и чищу зубы. Открываю дверцу аптечки, чтобы не смотреть на свое отражение в зеркале, и натыкаюсь на розовую коробочку с противозачаточными, лежащую рядом с баночкой мази. Меня так и подмывает выкинуть их в мусор, чтобы они перестали надо мной издеваться.
Я встаю под душ. По лицу текут то ли слезы, то ли просто крупные капли воды. Я напоминаю себе, что Тобиас остался во фракции, которая убила бы нас обоих; во фракции, которую он ненавидел. Остался лишь из-за меня. Он подверг свою жизнь опасности, чтобы дать мне силы пережить пытки Джанин. Твержу себе, что он любит меня. Что этого должно быть достаточно.
Но это не так. Я хочу, чтобы он любил и хотел меня. Одно без другого — все равно что утешительный приз. У меня есть его любовь, но я жажду его похоти. И если бы чувства поменялись местами, желание осталось бы прежним.
Я стою под душем, пока вода не становится холодной, пробирая меня до костей, и только тогда вспоминаю его противоречивый взгляд на дне пропасти. Сегодня он нуждался во мне. Возможно, не так, как я нуждалась в нем той ночью в Дружелюбии, но я не смогла дать ему даже этого… чем бы это ни было. И не знаю, смогу ли когда-нибудь.
Может, я никогда не смогу преодолеть этот страх — как Тобиас не смог справиться со своими. От этой мысли меня тошнит. Собрав оставшиеся крохи решимости, я заставляю себя покинуть убежище.
Я проскальзываю в постель так нежно, как только могу, но знаю, что Тобиас не спит. Он вздыхает и проводит пальцами по моему позвоночнику. Обычно этого хватает, чтобы я задрожала от желания, но сейчас это лишь напоминает о том, какая я костлявая.
Впервые за месяц я засыпаю, не чувствуя его объятий.
***
Мне нужен бейджик «Забота о беженцах». Когда я не занята обучением ребят, достигших боевого возраста, вместе с Кристиной, я трачу свое время на поиск домов и работы в Бесстрашии для беженцев. Сегодня днем это семья из Отречения. Подъем на седьмой этаж Шпиля проходит в молчании. Ничего другого я и не ожидала. В зеркальной стене лифта отражается маленькая девочка не старше семи лет, сжимающая руку матери. Ее широко открытые глаза смотрят на меня. Я продолжаю смотреть вперед, но улыбаюсь ей в зеркале сдержанной улыбкой — улыбкой Отречения. Она опускает глаза, краснея, когда понимает, что ее поймали. Я перевожу взгляд на остальных членов семьи: ее мать, усталую и бледную женщину средних лет, и двух братьев на несколько лет старше сестры. Мне не нужно спрашивать, где их отец: он мертв. Никогда не пойму, как Отреченные находят в себе силы оставаться здесь. Даже если Бесстрашные были под властью моделирования, они все же были теми, кто убивал людей на улицах. Может быть, они видят, как сильно страдают от этого оставшиеся в Яме Бесстрашные. Может, видят ужас, затаившийся в глазах людей, которые внезапно очнулись с оружием в руках среди моря серого и красного. Семья послушно следует за мной по коридору к квартире. Она не слишком большая, но все же лучше, чем койки в общежитии. До войны жилище кому-то принадлежало — либо умершему, либо предателю. Это не имеет значения, потому что теперь оно принадлежит им. Мать с опаской смотрит на окна от пола до потолка с опаской. — Не беспокойтесь об окнах, — бормочу я, как только дети уходят в сторону. — Они пуленепробиваемые. Спускаясь на лифте на первый этаж, я смотрю на себя в зеркало. Я не очень похожа на девушку, которая первой прыгнула в сеть в день выбора. Мои волосы короче, у меня есть шрамы и татуировки, которых не было тогда. Весь мой гардероб выполнен в черных тонах. Одежда сидит на мне хоть и не так плотно, как носят некоторые девушки, но все же не болтается. Черные ботинки, черные джинсы, черная рубашка с открывающим татуировку вырезом, черная куртка. Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, как я выглядела в тот день, когда мама в последний раз подстригла мне волосы. Все, что я помню, серо и призрачно. Может, я была тогда просто призраком, тенью, прежде чем пришла сюда и обрела определенную форму. До этого момента я не знала, кто я. Не знала, что есть люди, за которых я готова умереть или убить. Я машинально выхожу из лифта, когда раздается сигнал и открывается дверь. Разум слишком занят размышлениями, и я не замечаю, куда ноги несут меня. Ничуть не удивляюсь, приходя в себя у двери Диспетчерской. Мы с Тобиасом не разговаривали с тех пор, как мой страх прошлой ночью все разрушил. Когда я проснулась сегодня утром, он уже ушел. Я прижимаю ладонь к холодной металлической двери, но не решаюсь войти. Даже не знаю, хочет ли он меня сейчас видеть. Но гордость доставляла мне неприятности чаще, чем хотелось бы признавать. Сегодня это может случиться снова — она не позволит мне сдаться без боя. Тобиас облокотился на стол и спит, положив голову на руки. Он выглядит молодым, когда спит: менее походит на человека, который убивал людей, становится более похожим на восемнадцатилетнего парня. Интересно, он вообще спал прошлой ночью или просто ждал, пока я засну, а потом сразу поднялся сюда? Я опускаюсь в кресло рядом с ним, стараясь не наделать шума, который может его разбудить. Я подтягиваю колени к груди и обнимаю их руками. Он чуть не убил меня в этой комнате. Думает ли он об этом, когда находится здесь? Даже если это так, он никогда об этом не упоминает. Его глаза сонно приоткрываются, становясь темно-синими и задумчивыми. — Все твои страхи связаны с бессилием, — говорит он без предисловий. — Это то, что случилось прошлой ночью? — Не так, как ты думаешь. Не так, как Маркус поступал с тобой в твоем пейзаже. — Как же тогда? Я внимательно смотрю на него, старательно прокручивая произошедшее в голове. И говорю ему правду. — Я не знала, как далеко ты хотел зайти. Не знаю, готова ли я к этому. — Я тоже не знаю, готов ли я. — Тогда что мы делали прошлой ночью? Даже в тусклом свете мониторов я вижу, как он густо краснеет. Его щеки пылают багровым. — Есть и другие вещи, кроме секса. От этого я тоже краснею. — Та часть твоего страха, которая не связана с бессилием… Думаю, дело не во мне. Дело в тебе. В том, как ты себя видишь. Прикосновения Питера, возможно, все усугубили, но проблема гораздо глубже. В твоей голове сформировался идеал, но ты ему не соответствуешь, и это искажает то, как — по-твоему — я тебя вижу. Не хочется признавать это, но он прав. Даже будучи Отреченной, я была застенчива до дискомфорта, хотя мне не приходилось ежедневно видеть себя в зеркале. Мне никогда не удавалось забыть, как выгляжу. — Хотя я вижу тебя вовсе не таким образом. Мне нравится, как ты выглядишь, не потому, что я тебя люблю, а потому, что мне нравится, как ты выглядишь. Мой взгляд блуждает по экранам. Можно поспорить, что он не видел меня голой, а если и думал об этом, то фантазии, вероятно, превосходят реальность, но я знаю, что это проигранная битва. — Ты никогда не справишься с этим, пока тебе не понравится, как ты выглядишь, Трис, — говорит он, врываясь в мои мысли. Он выглядит самодовольным, зная, что угадал их. — Можно вопрос? — М-м? Я делаю глубокий вдох, подбадривая себя, потому что не уверена, что хочу знать ответ. — Мы здесь уже месяц. Почему ты не пытался… — я замолкаю, пытаясь подобрать нужное слово или фразу, но ничего не выходит. — В смысле, я знаю, мы оба были заняты, но я просто подумала, что если бы ты был заинтересован, это не заняло бы целый месяц, — неубедительно заканчиваю я. — Ты тоже не пыталась, — замечает он. — И ты всегда довольно смело брала то, чего хотела. — И ты тоже. — Но не это. Это не я залез в твою постель в Дружелюбии. Или в это подобие кровати в убежище. — Ответь на вопрос, Тобиас, пожалуйста, — шепчу я, боясь, что он не просто так тянет время. — Мы никогда не говорили о твоем страхе — я даже не знал, был ли еще этот страх, — но я не хотел сделать ничего, что могло сделать его еще хуже. И, — его румянец возвращается в полную силу. — Даже если этого нет в моем пейзаже страха, не значит, что я этого не боюсь. — Чего такого тебе бояться? Он невесело усмехается. — Я даже не целовался до тебя, Трис. Я понятия не имею, что делаю, и я не только это имею в виду. Я не знаю, как быть с кем-то, и это само по себе страшно, потому что делает меня уязвимым. Но я сижу здесь и думаю об этом. И хотя к концу дня я уже смертельно усталый, больше всего на свете мне хочется забраться к тебе в кровать и забыть обо всем остальном. Я хочу показать тебе, как сильно я тебя люблю. Хочу, чтобы ты это почувствовала. Но как только мы остаемся наедине, я ищу любой предлог, чтобы не доводить дело до конца: мне не хочется быть одним из тех ребят, чья единственная забота — порадовать себя. И я понятия не имею, как это сделать. Итак, отвечая на твой вопрос, я ничего не предпринял, потому что боюсь увидеть разочарование в твоих глазах. — Ты много об этом думал? Тобиас недоверчиво смотрит на меня, затем смеется. Он выглядит так же, как в то утром в гостиной Маркуса: счастливым, свободным и живым. — И это все, что ты из этого вынесла? — Мне просто любопытно. — Тогда да, — он хватается за подлокотник моего кресла и придвигает его так близко, что может прикоснуться губами к моим. И на какое-то время я забываю обо всем остальном. Когда мы наконец прерываемся, я прижимаюсь лбом к его лбу. — И что мы будем с этим делать? — выдыхаю я. — У меня есть пара идей, если честно. — И почему я не удивлена?
