5.
4 ноября 2015 г., 14:20
Я чувствую Тобиаса повсюду. Чувствую его вес между бедер, чувствую пальцы между матрасом и спиной. Страха нет. Он выцеловывает его прочь, гонит его по моим губам через челюсть, вниз по шее и прочь. Все, что я чувствую, это желание: во мне пульсируют похоть, любовь и нужда.
Непрерывный писк будильника возвращает меня к реальности. Кровать пуста. Я понятия не имею, когда Тобиас встал и куда ушел, но, по крайней мере, знаю, что если бы произошло что-то плохое, он бы меня разбудил. Я прижимаю к себе его подушку, обхватываю ее руками и вдыхаю его запах. Теперь он немного другой, смешанный с моим собственным. Но вместо желанного успокоения это лишь доводит меня до пика разочарования.
Сбрасываю одеяло, топаю в ванную и включаю душ. Пытаюсь смыть все еще бушующее во мне после этого сна напряжение, но стоит мне закрыть глаза, как мысли занимают образы нас с Тобиасом. Воспоминания и фантазии сливаются воедино. Когда мои мыльные пальцы скользят в пространство между ног, удовольствия, которое они дарят, достаточно, чтобы реальность вытеснила фантазию о Тобиасе.
Самоудовлетворение в Отречении находилось где-то между неодобрением и запретом. Но я больше не в Отречении. Отречения больше нет. В этом душе только я и Тобиас, холодная плитка и поток горячей воды. Все внутри меня поднимается, выстраивается в волну, которая вздымается и разбивается, принося невероятно приятную слабость.
***
Столовая почти пуста: большинство людей уже закончили ужинать, но я задержалась. Я обдумываю то, что мы запланировали для стажеров, сидя перед нетронутым куском шоколадного торта. Сейчас все совсем не так, как было во время моего посвящения. Первым их тестом не был прыжок в неизвестность — это была сыворотка правды и допрос. Мы не заставляем их раскрывать самые сокровенные тайны, но не можем позволить им использовать наши знания против нас, поэтому вынуждены узнавать, кому отдана их преданность. Это был самый простой шаг, который мы могли предпринять, чтобы сохранить жизни всем, кто укрылся здесь. Вовлечение Искренности в этот процесс помогло восстановить союз с ними, после того как Джек Кан пытался продать нас Эрудитам. Конечно, тот факт, что он больше не их Лидер, тоже поспособствовал. Это не единственная перемена. Моделирование тоже будет отличаться. Следующая неделя будет потрачена не на борьбу с их страхами, а на серию симуляций, которые проверят их реакцию на такие вещи, как страдающие люди или люди в опасности. В конце концов, сострадание — еще одна форма храбрости. Если они не хотят постоять за других, как за самих себя, они нам не нужны. Я смеюсь про себя, задаваясь вопросом, похоже ли это на воспитание детей. Мы делаем все возможное, чтобы не вырастить новое поколение Бесстрашных хулиганов, чтобы вернуться к принципам, от которых фракция за многие годы отклонилась, в то же время поощряя достоинства других фракций. Сострадание, честность и интеллект — теперь все это имело место в обучении. Затем они проведут неделю, стреляя друг в друга пейнтбольными шариками в заброшенных зданиях, окружающих Шпиль. На самом деле, это просто расширенная версия захвата флага, но мы с Кристиной переработали программу подготовки и решили уделить больше внимания командной работе и стратегии. Эта игра, как и сыворотка правды, оказалась самым простым способом. Кроме того, это будет весело. Стажеры смогут расслабиться перед следующим недельным раундом моделирования — на сей раз это будут их страхи, а в самом конце — пейзажи страха. Даже не глядя, я знаю, что это Тобиас касается моего плеча и садится рядом со мной. — Ты выглядишь так, будто глубоко задумалась. — А ты выглядишь усталым, — отвечаю я, имея в виду его ссутулившиеся плечи и замученное выражение лица. Подталкиваю к нему свой торт, и на его губах появляется лёгкая улыбка. — Я целый день провел во Втулке. — Я гадала, где ты был. — Не хотел тебя будить. — Что ты там делал? — Подготавливал суд. Суд. Я забыла о нем. Всех Лидеров Бесстрашия и Эрудиции были осуждены за их преступления. Большинство из них, в конечном итоге умрет. Это была еще одна перемена: в прошлом их судила бы и приговаривала их собственная фракция, но в новом мире каждый приложил к этому руку. — Нам надо выбрать трех человек от Бесстрашия в состав присяжных, вместе с Искренностью, Отречением и афракционерами. — Без Дружелюбных? Он невесело смеется. — Нет — продолжение наказания за их невмешательство. Они могут отправить трех человек как «советников», но их мнение не будут учитывать. — Ты думаешь, они отправят? — Не знаю, Трис. Надеюсь, что так. Я потираю рукой вверх-вниз по его спине, по всем символам фракций, скрытым футболкой. Это простое прикосновение, но в прикосновениях скрывается сила, даже если они примитивны. Можно запросто решить, что дело в нашем взрослении, но я слишком часто видела это в первые дни и недели после войны. Люди всех фракций нуждались в физическом контакте, будь то сцепленные руки, объятия или что-то более интимное. Казалось, ничто не могло заменить то, как прикосновение может утешить человека. — Кого отправят Отречение и афракционеры? — мой тон осторожен, но я пытаюсь аккуратно обходиться именно с темой, а не со словами. Для всех остальных этот вопрос невинен, но Тобиас знает, о чем я на самом деле спрашиваю. — Из Отречения — никого из тех, кого я знаю, а афракционеров ты встречала: они были в гостиной Маркуса после побега из штаб-квартиры Эрудитов. — Пожалуйста, пожалуйста, скажи, что это не Питер и Дрю, — стону я. «Или Эвелин», — добавляю я про себя. — Тьфу… Я почти забыл о них. Нет. Джейкоб, Софи и Нейтан. Тем утром там было больше трех человек, даже без Питера, Дрю и Эвелин, но я не знала их имен. Я знаю, что один из них играл на банджо, а другой пошутил надо мной и Тобиасом, когда мы целовались, но даже те, кто как-то отличается, туманны и расплывчаты в моей памяти. — Ты… — я подбираю нужные слова. — Что ты о них думаешь? Они тебе нравятся? — Они подходят, я думаю. Мне они нравятся, как люди, но не думаю, что это что-то меняет. Я позволяю ему есть в тишине, пока на тарелке не остаются только крошки. — Ты никогда не хотел этого. Не хотел быть Лидером, не хотел фракций… Почему ты это делаешь? Он отодвигает пустую тарелку и поворачивается ко мне лицом, берет меня за руку и переплетает наши пальцы. Он не смотрит на меня, но я замечаю стыд, который он пытается скрыть. — Я ничего не сделал. Знал, что происходит с Бесстрашием и Эрудицией, и ничего не сделал. Я думаю о том, как он был под влиянием сыворотки правды и сказал, что был рожден для Отречения, а когда встретил меня, понял, что выбора в жизни больше, чем кажется. Это напоминает мне о моем отце: он говорил, что мы должны отдать власть тем, кто ее не хочет, и использовать чувство вины, как инструмент, а не как оружие. — Даже если бы это ничего не изменило, я должен был попытаться. И ты права — я не верил и сейчас не верю во фракции, но у нас есть шанс что-то изменить. Может, ничего из того, что я делаю, не поможет, но я хотя бы должен попробовать. — Как, по-твоему, должно выглядеть общество? — мы были так долго озабочены одним лишь выживанием, что я никогда не спрашивала об этом. Сейчас кажется смешным, что мы не говорили об этом раньше. — Прежде чем мы начнем этот разговор, я хочу тебе кое-что показать, но ты должна быть в состоянии стрелять. — Не могу даже представить, что может потребовать стрельбы, но это хотя бы не очередная симуляция. Не думаю, что смогу пройти через это снова, после всего того, что было в Эрудиции. Он протягивает свободную руку, обводит пальцем моё ухо и притягивает меня ближе. — Но прямо сейчас я просто хочу заснуть рядом со своей девушкой. — Она счастливица, — шепчу я. — Это я счастливчик, — шепчет он в ответ. Как только мы переступаем порог нашей квартиры, Тобиас снимает футболку, покорно передает ее мне — в качестве пижамы, — качает головой и саркастично сообщает, что я перетаскала у него всю одежду. Я лежу в постели и смотрю через открытую дверь ванной, как он брызгает водой на лицо и шею. Рассматриваю символы фракций на его спине. Часть меня хочет, чтобы все было иначе, чтобы мир не отнимал у нас время и энергию, и мы могли бы на какое-то время побыть просто обычными подростками. Но это, возможно, никогда не станет нашим жизненным путем. Я уже наполовину сплю, когда он проскальзывает под одеяло рядом со мной. Он целует мои губы, затем спускается вниз по шее к моим воронам, бормоча «Я люблю тебя». Я притягиваю его лицо к моему, пальцы ласкают изгиб его щеки, когда я смотрю на него в темноте. — Все, что ты делаешь, Тобиас… Я горжусь тобой, — мне кажется, будто мы разделяем какую-то тайну. Возможно, он и сам знает, а мне не нужно об этом говорить, но это кажется важным. Он на мгновение прикасается лбом к моему, затем притягивает меня ближе, уткнувшись лицом в моё плечо. Сегодня этого достаточно.***
Я прикасаюсь к висящему в нашем шкафу простому черному платью. Это единственное платье, что у меня есть — то самое, которое Кристина выбрала для меня, когда мы еще были посвященными. У меня не было поводов его носить — мода не входила в список приоритетов во время войны. Но сегодня все иначе: сегодня я иду на свою первую вечеринку Бесстрашных. Я улыбаюсь, вспоминая, как Марлен говорила, что в платье драться проще. Кого волнует, что ты светишь нижним бельем, если ты выбила дерьмо из противника? Даже после недель, растянувшихся в месяцы, горе по-прежнему сжимает моё сердце. Я снимаю платье с вешалки. Может, это чересчур для дня рождения, но я хочу его надеть. Оно теснее, чем я помню. Возможно, дело в том, что я купила его в мой первый день в Бесстрашии, когда была тощей. Теперь в моём теле гораздо больше мышц, что не даёт ткани свободно болтаться. Я оборачиваюсь, пытаясь увидеть, насколько обтянута задница, но в конце концов сдаюсь, перетаскиваю в ванную стул и встаю на него, чтобы увидеть себя в зеркале. По стандартам Бесстрашных в моём внешнем виде нет ничего провокационного, так что я не переодеваюсь. Я ставлю стул на место, встаю на цыпочки, прислоняясь к раковине, и осторожно подвожу глаза, глядя в зеркало. До меня доносится звук шагов Тобиаса. В отражении я вижу, как он прислоняется к двери, скрестив руки на груди. Его глаза изучают меня, и хотя нас разделяет расстояние, его взгляд кажется интимным. Когда я заканчиваю, мои щеки пылают розовым, и я не знаю, куда девать руки. — Это не чересчур? Я имею в виду, платье. Он подходит ко мне и обнимает за шею, запуская пальцы в волосы. — Мне нравится это платье, — шепчет он, а затем нежно прижимает губы к моим. Мои пальцы находят подол футболки, скользят под него, прикасаясь к обнаженной коже, пока мы целуемся.***
Мы смогли выбраться за дверь, только пообещав себе вернуться к этому позже. Я смотрю на себя в зеркале лифта, а Тобиас — на панель над дверью, пока нас несет вверх к новой квартире Зика и Юрайи. Мои губы припухшие, а щеки все еще розовые от нашего спонтанного поцелуя. Я по-прежнему не считаю, что я красива, но сейчас меня можно назвать яркой. За исключением синего следа на руке от сыворотки Эрудитов, моя кожа, оттененная чёрным платьем, приобрела кремовый цвет, а подведенные глаза кажутся пронзительными. Я краснею еще сильнее, вспоминая, как пальцы Тобиаса танцевали по моей спине, и его игривость, когда он объяснял, что у меня на самом деле есть кое-какие изгибы. Было еще труднее покинуть квартиру и убрать его руки из-под платья, когда они подобрались ближе к тем местам, где я больше всего хотела их ощутить. Когда двери открываются, я слышу вечеринку ещё до того, как вижу. Ровный гул голосов перемежается всплесками смеха. Тори стоит в коридоре, смеясь энергичнее, чем я когда-либо видела, пока парень Гаррисона, Лиам, о чем-то шутит. Может, это в ней говорит алкоголь, но она улыбается и приветствует меня, как будто это не первый раз, когда она разговаривает со мной с того дня в лаборатории Джанин. Квартира наполнена людьми, но как только мы заходим, Зик громко приветствует нас и тащит на кухню. — Вам нужно выпить, немедленно. — Привет, Трис, — говорит Юрайя, обнимая меня. — С днем рождения, Юрайя, — я невольно напрягаюсь от его прикосновения и не отпускаю руку Тобиаса — для меня по-прежнему странно, что кто-то может так небрежно меня коснуться, кроме него. Как только Юрайя меня отпускает, Тобиас встаёт позади меня, положив руки мне на бедра, словно защищая. Я благодарна за это — благодарна, что он меня понимает. — Вам, ребята, нравится, что мы сделали с этим местом? Я осматриваюсь, но пока вокруг слоняется столько людей, трудно что-нибудь увидеть, кроме цвета стен. — Круто. Уверен, Эрик бы этого не хотел, — насмешливо говорит Тобиас. — Это была квартира Эрика? — спрашиваю я, и в моем голосе звучит отвращение. — Ага, — ухмыляется Юрайя. — Я думал, мы найдем полный шкаф мертвых девушек или вроде того, когда будем выбрасывать его хлам. — Итак, Трис, — говорит Зик с озорной улыбкой. — Я очень рад, что ты здесь. В последний раз, когда мы с Четыре напились, ты еще была посвященной и не могла потусить с нами у пропасти. Он хандрил, пока не вырубился. Весь кайф мне сломал. — Я не хандрил, — возражает он наполовину оборонительно, наполовину смущенно. — Хандрил. Это была хандра. Лорен, ты же была там. Поддержи меня. Ее щеки порозовели, на лице лёгкая улыбка. — Хандрил, я помню, — говорит она нараспев со своего места на барной стойке. Руки Тобиаса обнимают меня, притягивая ближе. — Ты можешь меня в этом винить? — Не-а. — Я чувствую, как горят мои щеки. Часть меня мечтает провалиться сквозь землю, но другая часть — большая — счастлива, пылая от их комплиментов. — Полегче с этим, Трис, — говорит Зик, протягивая нам напитки. — Это сильная штука. Когда Тобиас отводит меня в сторону, я делаю небольшой глоток и морщусь. — Не волнуйся, ты не обязана пить, если не хочешь, — бормочет он достаточно громко, чтобы я могла услышать. Мы с трудом продвигаемся сквозь толпу, каждые несколько футов сталкиваясь с кем-то, кого он знает или кто знает его. Через несколько минут я перестаю беспокоиться о запоминании имён или о том, правильно ли пожимаю руку. Он крепко обнимает меня. Каждый раз, когда он на меня смотрит, в глазах сияет неприкрытое обожание. Когда он произносит: «Думаю, ты еще не знаком с моей девушкой, Трис», в голосе звучит гордость. На его лице появляется самодовольное выражение, когда люди понимают, что я та девушка, которая ранила Эрика и избежала смерти в руках Джанин Мэтьюс, потому что он всегда знал, насколько я сильна. Эмоции переполняют меня, заставляя чувствовать себя так, будто я парю. Кажется, что мое тело слишком мало, чтобы вместить их все, и от этого мне становится так же легко, как и Тобиасу. Улыбаясь, смеясь, шутя, мы идем сквозь толпу туда, где сидит Шона. Она приветствует нас не так бурно, как Юрайя и Зик, но она не подозрительна и не холодна. Мы с Тобиасом вежливы, а ей неловко, и это самый неудобный момент вечера. Я делаю несколько глотков выпивки, просто чтобы что-то сделать, но, к счастью, довольно скоро появляется Зик. — Ты почти не пьян, — обвиняет он, быстро заполняя стакан Тобиаса чем-то резко пахнущим из коричневой бутылки, прежде чем прогнать людей с дивана, чтобы мы все могли сесть. Я осторожно потягиваю свой напиток, прислушиваясь к разговору Зика и Тобиаса. Мне становится тепло, я расслабляюсь, затем накатывает сонливость. Я скидываю туфли, поджимаю ноги и прислоняюсь к Тобиасу. Это не то, что я обычно делаю, но алкоголь заставляет меня не задумываться об этом. Его ладонь потирает мою руку, и я сосредотачиваюсь на том, как его плечо движется под моей щекой, позволяя разговору превратиться в фоновый шум. Я не слежу за тем, сколько выпивает Тобиас, но знаю, что больше, чем я — намного больше. Когда он наклоняется и спрашивает, готова ли я идти, его дыхание сильно пахнет алкоголем, а глаза мутные. Это единственные, кроме медлительности, признаки его опьянения. К счастью, вечеринка поредела, так что нам не приходится продираться сквозь толпу на обратном пути к лифту. Поездка вниз проходит в тишине. Я предполагаю, что дома он сразу же упадет в постель, но он ходит по квартире, пока я умываюсь и переодеваюсь. Когда я выхожу из ванной, он сидит на краю кровати, осушая бутылку воды. Он забирается под одеяло следом за мной. Его рука кружит по моему колену, поднимается выше, слегка нажимая и дразня. Сладкая, болезненная нужда, что возникла перед вечеринкой, возвращается в одно мгновение. Я и не рассчитывала, что «продолжение» произойдет сегодня вечером. Несмотря на то, что я устала, я не слишком вымотана для этого. Я протягиваю руку назад, хватаю его за бедро и притягиваю к себе. Он принимает приглашение и прижимается теснее. Я чувствую спиной его твердость, и от этого перехватывает дыхание. Он всегда был осторожен, не давая мне почувствовать эту часть себя. Это удивляет, но не пугает; во всяком случае, мне скорее любопытно, чем страшно. Я переворачиваюсь и притягиваю его к себе. Через секунду его губы находят мои. Но его поцелуи пьяны и небрежны, и я отворачиваюсь, позволяя ему целовать шею. Это снимает остроту желания, но этого не хватает, чтобы мне хотелось оттолкнуть его. Но его руки восполняют недостачу. Небрежные и неуклюжие, как и губы, они пробираются под рубашку. Их прикосновение можно описать как «лапанье», а не «ласка». Какая-то часть моего мозга понимает, что именно так меня касался Питер, но сейчас я этого не боюсь. Я раздражена. Хватаю его за руку и перевожу ее обратно к бедрам. Он задерживает ее там на минуту, прежде чем скользит обратно к моей груди. Когда мне приходится убирать его руку во второй, а затем в третий раз, я не могу сдержать разочарованный вздох. — Позволь мне коснуться тебя, Трис, — скулит он мне в шею. На некоторое время я позволяю ему, но вместо того чтобы хотеть его сильнее, я только злюсь. Между нами все должно быть иначе. Мы оба должны наслаждаться этим, а не только он. В конце концов я просто срываюсь. — Перестань, — твердо говорю я, хватая его руку и грубо отталкивая. — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо, — он снова прижимается ко мне, но это скорее, просьба, чем угроза. — Ну, у тебя не получается, — огрызаюсь я, толкая его, пока он не садится в изножье кровати. — Если бы я тебя так лапала, тебе бы тоже не понравилось. — Я тебя не «лапал», — огрызается он в ответ, и это злит меня еще больше. — Ты пьян. Спи. И если не можешь держать руки при себе, будешь спать на полу. — Отлично! — он хватает подушку с кровати. — Хорошо, я буду спать на полу, если это сделает тебя счастливой! Я зажмуриваюсь, пытаясь напомнить себе, что он пьян, ребячлив и глуп, и ссора с ним сейчас ничего не изменит. Но это трудно. Он не прекращает что-то бубнить себе под нос, и я не успеваю подумать, прежде чем с губ слетают слова: — Заткнись, Четыре. На мгновение он затихает. — Ненавижу, когда ты так меня называешь, — зло выплевывает он. — Тогда не веди себя, как он.
