7.
14 ноября 2015 г., 00:57
— Что эта штука со мной сделает?
Я слышу этот вопрос целый день. Стажеры сразу же задают его, как только я показываю им флакон с прозрачной жидкостью и приказываю выпить. И я не виню их — учитывая, сколько им пришлось пережить.
— Вы проходили тест способностей до войны?
— Да.
— Это то же самое.
Мужчина из Отречения откидывается в металлическом кресле — том самом, в котором я впервые столкнулась со своими страхами, — и смотрит на флакон в своей руке, нахмурив брови. Из-под рукава футболки выглядывает черный изгиб — одна из линий большой татуировки.
Почти все стажеры добавили своей внешности что-то от Бесстрашия: татуировки, пирсинг, смешение одежды всех цветов с акцентом на черном. Но это не походит на притворство. Просто они, наконец, показывают миру свою истинную суть, а не следуют устоям прежних фракций.
— И что вам покажет тест?
— Помните, о чем мы говорили в первый день обучения? Об уважении ценностей других фракций, — подсказываю я, когда он не может припомнить.
— Вы сказали, что самоотверженность, доброта, интеллект, честность — все это требует храбрости. Что каждая из этих добродетелей имеет место в жизни Бесстрашных.
— Именно это мы и будем тестировать. Как вы понимаете все это и как применяете.
Будь он Эрудитом, а не Отреченным, он спросил бы, что нужно делать или не делать, чтобы завершить моделирование, но он не из Эрудиции — он просто берет пузырек и проглатывает его содержимое без единого слова.
Через несколько часов, когда все стажёры прошли симуляцию, я просматриваю записи и делаю заметки. Слышу, как позади меня открывается дверь, а секунду спустя Кристина плюхается в кресло.
— Где ты была сегодня утром? Я с ума сходила: думала, что должна проводить симуляцию стажерам, а я не знаю, как это сделать.
— Прости, я проспала.
Если считать, что «дурачиться с Тобиасом» означает «проспать».
— Ты врешь. Даже если бы ты не кусала щеку — кстати, кусаешь — ты была слишком раскрасневшейся и счастливой после этого «просыпания». Ита-а-ак?.. — она тянет это слово, добавляя вопросу дразнящий оттенок. Между нами повисает ожидание.
Я стискиваю зубы.
— Итак, что?
Она закатывает глаза.
— Преодолела свой страх близости?
— Где ты была в пятницу вечером? Я не видела тебя на дне рождения Юрайи, — парирую я, пытаясь сменить тему.
— Скажу, если ты скажешь, — усмехается она. Кристина точно не из тех, кого легко переубедить.
— Хорошо, — раздраженно вздыхаю я. — Мы дурачились, но пока не… Ну, понимаешь… пока этого не сделали, — говорю я неловко. Щеки пылают, и я прижимаю к ним ладони, надеясь остудить жар холодными пальцами.
— Серьезно? — удивляется она.
— Да, и не надо так говорить.
— Как?
— Будто со мной что-то не так. Я же не дразню тебя за то, что ты боишься моли, так ведь?
— Просто не понимаю. В смысле, он тебе нравится, ты ему нравишься… Так чего бояться?
— Ну, а мне не понять, чем вы там занимаетесь с Юрайей, — огрызаюсь я. — И то, чего я боюсь… Я больше похожа на мальчика, чем на девушку. Я никогда этого раньше не делала. Я не имею ни малейшего понятия, что с ним делать или чего он хочет. Я даже не знаю, что мне самой нравится.
Кристина смотрит на меня широко раскрытыми глазами, рот распахивается в форме буквы «О», а я продолжаю бушевать.
— Сверх этого, конечно, мне нечего бояться, верно?
Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и гнев постепенно исчезает.
— Прости, — бормочу я из своего укрытия за руками. — Это сводит меня с ума. После всего, через что мы прошли, бояться этого… Все становится лучше, но у нас до сих пор не было секса, несмотря на то, что все думают, — заканчиваю я, вспоминая понимающую улыбку Тори и дразнящие слова за ужином.
— Я была няней, — тихо говорит Кристина рядом. — Кара была в самом разгаре какого-то прорыва в извлечении из нас передатчиков Эрудитов, которые долго действуют, так что я присматривала за Элайей. Пришла на вечеринку после твоего ухода, — это ее извинение, и я благодарна за это. — Не то чтобы я эксперт, но можно дать совет?
— Ладно.
— Никто поначалу не знает, что им нравится. Точно так же, как мы учились стрелять или метать ножи, мы учимся быть хорошими в постели. Если вы двое не говорите об этом, это просто всегда будет ужасно, и какой в этом смысл?
— Это то, что вы с Юрайей делаете большинство ночей?
— Да, — ее голос звучит сурово. — Было бы лучше, если бы я ночи напролет злилась или скорбела о том, чего практически не существовало?
— И ты говоришь с ним о том, что тебе нравится?
Ее глаза, затуманенные гневом, проясняются, а на губах появляется улыбка.
— Он отлично следует указаниям.
У меня в горле клокочет слегка истеричный смех.
— Не уверена, что мне нужно знать это, Кристина.
— Я же не рассказываю тебе, что именно он любит, — небрежно отмахивается она. — Просто говорю, что мы пробуем новое и обсуждаем то, что нам нравится и не нравится. Может, мне легче, потому что я была Искренней и не научилась лгать, а может, потому, что я не люблю его, и это просто развлечение. Но даже если бы все сложилось иначе, все равно было бы плохо, если бы мы не пытались.
Я вздыхаю.
— Это все звучит так просто.
— Это не так, но, — она заговорщически понижает голос: — большинству парней нравится, когда ты говоришь им, что они делают что-то правильно.
Сразу вспоминаю, как Тобиас сказал, что ему нравится меня слышать, и мои щеки краснеют по совершенно другой причине.
— Ладно, — говорит она и встает, — нам лучше позаботиться о стажерах. Они и близко не так напуганы, как были мы. Думаю, мы им оказываем медвежью услугу, не будучи такими устрашающими, как был твой парень, — она качает головой, смеясь. — Ты позволила ему метать ножи тебе в голову, не моргнув глазом, а когда он пытается переспать с тобой, как любой нормальный подросток, ты в панике.
— Заткнись, — я улыбаюсь и шутливо пихаю ее плечом, пока мы идем по коридору. Прикусываю губу, обдумывая свой следующий вопрос. — Это больно? В первый раз, в смысле. Я слышала, это так, — бормочу я.
— Это зависит.
— От чего?
— Ну, если он совсем маленький, — она шевелит пальцами, демонстрируя, и её лицо расплывается в улыбке. — Тогда нет, это не больно.
— О Боже, забудь, что я спрашивала. — Ее смех преследует меня, пока я бегу по коридору к учебным помещениям.
***
Всем нам снятся кошмары. Каждому из нас. Мне снятся Уилл и мои родители. Снится плен в штаб-квартире Эрудитов и Калеб. Один раз даже Эрик, который убивает детей, которых я не могу спасти. Худшие — те, где мне снится, как я теряю Тобиаса — последнего человека, которого люблю. Мои глаза распахиваются от звука закрывающейся двери квартиры. Даже не помню, как заснула. Я переворачиваюсь на бок и вздыхаю с облегчением: по комнате ходит Тобиас, снимая ботинки и сбрасывая джинсы. Они с Зиком ушли из Втулки несколько часов назад, но он пошел… Не знаю, куда именно. Зик сказал, что Тобиас на глазах у всех оказался втянут в спор между его родителями, когда они обсуждали последние детали суда, который начнется послезавтра. У меня возникала мысль найти его, но если он хотел поговорить, то мог найти меня сам. Мне не нужно было нянчиться с ним, как и ему со мной. Он приподнимает синее одеяло и осторожно проскальзывает под него. Я дотрагиваюсь до его лица. Щетина на щеках покалывает подушечки пальцев. — Я не хотел тебя будить, — выдыхает он. — Все в порядке, мне все равно приснился кошмар, — говорю я хриплым от сна голосом. Он поворачивается, и через мгновение я чувствую, как его пальцы скользят по моим растрепанным и собранным в пучок на макушке волосам. — Ложись спать, я с ними разберусь. — А кто прогонит твои? — спрашиваю я, зевая. — Ты, конечно, — его свободная рука находит в темноте мою, и наши пальцы переплетаются. — Могу я тебе кое-что показать, или ты слишком устала? — Мне придется вставать с постели? Его тихий смешок сотрясает кровать. — Нет. — Он наклоняется надо мной, включает лампу на прикроватной тумбочке и садится, поворачиваясь ко мне спиной. Моим глазам нужно несколько мгновений, чтобы сфокусироваться, а мозгу — чтобы рассеять дымку сна. Когда получается, я вижу ворона — такого же, как мои — взлетающего из пламени Бесстрашия, которое лижет его шею. Он выглядит как феникс. Тобиас никогда не делал романтических жестов. Я поняла всю глубину его преданности лишь под воздействием сыворотки правды. При виде моего символа на его коже горло сжимается от волнения. В мире, где мы выросли, заучивая мантру фракция превыше крови и отрекаясь даже от своих родных, он поставил меня превыше всего. — Здесь он у всех на виду, — выдыхаю я. — У меня нет причин прятать тебя, — просто говорит он. Не могу не оценить иронию. Когда мы вернулись в Яму, он первым делом взломал городские центральные компьютеры, а также компьютеры Отречения и того, что осталось от Эрудиции. Для любых намерений и целей Беатрис Прайор умерла. Лишь горстке людей известна моя настоящая личность. Я чувствую, как по щеке скатывается слеза, потом еще одна и еще. Единственный выход эмоций, которые грозят захлестнуть меня. Взгляд затуманивается, и я скорее чувствую, чем вижу, как он поворачивается, обнимает меня и притягивает к себе. Когда он ложится и выключает свет, мои глаза уже сухие. Я целую Тобиаса, чувствуя, как его губы растягиваются в улыбке. Меня подмывает спросить, что случилось сегодня с Маркусом и Эвелин и как это привело к татуировке, но я не хочу портить счастливый момент, поэтому устраиваюсь рядом с ним и почти мгновенно засыпаю.***
Мой палец нависает над спусковым крючком винтовки, прижатой к плечу. Я делаю глубокий вдох, и голос Тобиаса в моей голове считает до трех. Нажимаю на курок, и в мишени на другом конце комнаты появляется отверстие. Выше и правее центра. Я хмурюсь, слегка перестраиваясь, чтобы следующая пуля — надеюсь — попала ниже и левее. «Раз. Два. Три…»Пли. Выстрел эхом разносится по комнате, и появляется еще одна дыра на самом краю «яблочка». «Лучше, но не идеально. Еще раз». Желудок все еще сжимается, когда я беру пистолет, но почти каждый день в обед я учусь обращаться с винтовкой, и это мне удается гораздо лучше. Я могу стрелять из нее, не впадая в панику. Но хотя я попадаю по мишени, я все равно не так хороша, как Тобиас. Расправляю плечи и снова прицеливаюсь, но в этот момент дверь за моей спиной открывается. Я оглядываюсь через плечо, обнаруживая, что на меня нервно смотрит Гаррисон. — К тебе посетитель. — Кто… — я замолкаю в замешательстве. — Девушка из Отречения, говорит, ее зовут Сьюзен. — Я иду следом за ним, пока он ведет меня из Ямы к Шпилю. — Это плохо, Трис. Никто не должен знать, что ты здесь. — Знаю, но Тобиас не может стереть меня из памяти людей так же легко, как из компьютеров. И у Отречения есть все основания оставить меня в живых. Она ждет меня в той самой комнате, в которой Лидеры Бесстрашия смотрели, как мы проходим наши пейзажи страха. На видавшем виды столе рядом с ней лежит простая картонная коробка. Гаррисон закрывает за нами дверь, но через окно я вижу, что он остается стоять на страже. Сьюзен подталкивает коробку ко мне. — Старый дом твоей семьи займут афракционеры, и я подумала, что ты захочешь забрать кое-какие вещи родителей. — Спасибо, Сьюзен, — знаю, что вещей там немного, но приятно иметь хоть что-то в память о них. Она смотрит в пол. — Там некоторые из вещей Тобиаса, из дома Маркуса. Я знаю, что вы с ним… близки. Моя рука замирает в воздухе в нескольких дюймах над коробкой. — Это была идея Эвелин? — Нет, — ее голос тихий, почти как шепот. — Маркуса. А еще, — она вытаскивает руку из кармана, — он прислал вот это. Я осторожно беру из ее руки сложенный листок бумаги, словно он может меня укусить. На нем простая карта, завтрашняя дата и время. — Скажи ему «нет», — огрызаюсь я. — Он сказал, что ты так ответишь. И просил тебя подумать. Он там будет в любом случае. — В чем дело, Сьюзен? Она качает головой, одаривая меня вежливой, закрытой улыбкой — улыбкой Отречения. — Не знаю. Он велел отдать тебе это и попросить тебя подумать, когда ты скажешь «нет». Я вздыхаю и ворошу свои волосы. Не хочу разговаривать с Маркусом, — и дело даже не в том, что моя прежняя фракция не считает его хорошим человеком, — но мне трудно объяснить все это Сьюзен. — Мне пора возвращаться, — она неловко протягивает руку, и когда я ее пожимаю, получается вяло и неестественно. — Рада была снова видеть тебя, Трис.***
Статуэтка из синего стекла, стопки школьных тетрадей и книг — как моих, так и Тобиаса — свалены в изголовье кровати. У него ужасный почерк. Как учителю удавалось его расшифровать, чтобы поставить оценку? Его строчная «j» больше похожа на «y»: немного закругленная на вершине и прямая внизу. Но я улыбаюсь, думая о двенадцати- или тринадцатилетнем Тобиасе, пишущем об истории нашего города. Однако на задворках разума скребется мысль о том, что именно тогда его терроризировал отец. Я настолько погружена в фантазии, что не замечаю переполоха в коридоре, пока не раздается безумный стук в дверь, от которого по спине бегут мурашки. Я так стискиваю бумаги в руке, что костяшки белеют. Некоторые звуки передают панику и горе лучше любых слов. И неистовый стук в мою дверь — один из них. По ту сторону стоит Зик, весь в крови и с широко раскрытыми глазами. Из моего горла вырывается сдавленный всхлип, прежде чем я успеваю зажать рот рукой. Мы рука об руку бежим в лазарет, а в голове проносится каждый кошмар о потере Тобиаса, который я когда-либо видела. Коридоры кажутся бесконечными. Страх пульсирует во мне, острый и горький, скручивая живот и заставляя кровь стучать в ушах так громко, что я с трудом разбираю, что говорит Зик, — что на них напали в поезде и Тобиаса выбросили из вагона. К тому времени, как он расталкивает небольшую толпу людей, окруживших доктора в белом халате, я уверена, что он скажет мне, что Тобиас мертв или умирает. Он замолкает на полуслове и смотрит на меня вопросительно. — Ты и есть та самая девушка? Киваю, потому что не могу говорить. Я слишком занята попытками выровнять дыхание и не наблевать на его ботинки, так что не рискую открывать рот. Мне удается воспринять только часть того, что он говорит. Такие слова как «сотрясение мозга» и «вывих плеча» каждый раз сопровождаются словом «тяжелый». Но он полностью завладевает моим вниманием, когда звучит «кровоизлияние в мозг», и я почти проигрываю битву по удержанию своего ужина внутри. — Через несколько минут он пройдет МРТ, и если нет кровоизлияния в мозг или других повреждений, мы займемся плечом. Я подозреваю… — А если кровоизлияние есть? — прерываю я. — Есть целый ряд процедур, в зависимости от степени тяжести. Если оно незначительное, справимся с помощью лекарств и наблюдения. Если тяжелое — придется оперировать, чтобы снять давление, чтобы не возникло повреждение мозга. Как я уже сказал, если мозг выглядит нормально, мы сделаем рентген, чтобы убедиться, что нет переломов, а затем УЗИ, чтобы увидеть, каковы повреждения мягких тканей. — Мне нужно его увидеть, — мне нужно прикоснуться к нему. Сказать, что я его люблю. Знать, что он будет в порядке. — Он без сознания. Я делаю шаг по направлению к доктору, оценивая его. Я могу ударить его в любое из трех уязвимых мест и повалить на пол, даже если он крупнее меня и тяжелее на сотню фунтов. — Мне нужно увидеть его. Он смотрит на меня с опаской и отходит в сторону. — У вас две минуты. Не успевает закончить он закончить предложение, как я уже прохожу через вращающуюся дверь за его спиной. Мне не приходится далеко искать: Тобиас лежит на первой койке. Его кожа — там, где она не черно-синяя или окровавленная, — бледная, как простыня, на которой он лежит. Мой взгляд скользит по нему, быстро осматривая синяки и порезы. Его плечо болезненно искривлено. Не будь он сейчас в отключке, наверное, кричал бы от боли. Одна сторона его лица покрыта слоем крови. Когда я подхожу ближе, то понимаю, что кожа, должно быть, была ободрана, пока его волокло по земле. Я наклоняюсь, прижимаясь щекой к его неповрежденной щеке, вдыхая запах, который присущ исключительно ему, даже если он пропитан металлическим привкусом крови, и шепчу на ухо: — Я люблю тебя. — Мы должны увезти его, — говорит мягкий женский голос позади меня. Когда я выпрямляюсь, оказываюсь лицом к лицу с той же медсестрой, которая вручила нам с Кристиной совершенно невинные белые бумажные пакеты, полные противозачаточных таблеток и презервативов. — Он умрет? — мои руки так дрожат, что я обхватываю ими свои локти, сгорбившись. — Нет, я так не думаю, — она вежливо улыбается мне. — Вы сможете побыть с ним подольше, как только мы узнаем, что происходит. Я шаркаю обратно в приемную, не обращая внимания на прибывающую толпу, и прислоняюсь к стене. Тори и Гаррисон стоят неподалеку, выпытывая у Зика подробности, несмотря на то, что он тоже ранен. Я слишком ошеломлена, чтобы принять участие в обсуждении, но часть моего мозга конспектирует все, что они говорят, прокручивая разные возможности. Полагаю, есть группы афракционеров, которые не подчиняются Эвелин. Кто-нибудь из предателей-Бесстрашных или Эрудитов мог бы попытаться отомстить, напав на Тобиаса. Оба объяснения логичны. Но Маркус и Эвелин продолжают появляться в моих мыслях, как плохие карты. Маркус хочет меня видеть, он посылает Сьюзен, в тот же день на Тобиаса нападают. Вчера они с Эвелин поссорились, и Тобиас был в этом замешан. Может, это месть? Или он пытался предупредить меня, что что-то может случиться? Они оба такие мерзкие, что я не исключаю ни одного варианта. Я чувствую, как во мне закипает гнев. Отталкиваюсь от стены и выхожу из лазарета, прежде чем кто-нибудь успеет заметить мое отсутствие.
