8
19 ноября 2015 г., 17:12
Я знаю — знала — что город небезопасен. Мы путешествуем в группах с вооруженной охраной вне Шпиля каждый раз, когда ожидаем поставки продовольствия. Я знаю, что это опасно, но об этом легко забыть. В тумане войны ожидаешь трагедии, но она вторгается в твою жизнь тогда, когда ты меньше всего ждешь худшего.
Ты не настороже, когда улыбаешься сама себе, представляя своего парня долговязым школьником, одетым в серое, с ужасным почерком и идеями большими, чем он сам. Осознание того, что я была потеряна в мыслях об истории, которая была скорее фантазией, чем реальностью, пока он боролся за свою жизнь, больно ударяет меня.
Нужда ранить того, кто пытался его убить, горит у меня в животе, течет по жилам, пока не нагревает каждую часть меня. И я бы хотела поддаться этому, вместо того чтобы бессильно сидеть в этом стерильном белом зале ожидания. Но мой побег не остался незамеченным: я едва отошла от двери на пять футов, когда Зик сжал руки вокруг меня и затащил обратно. Если бы я больше пиналась и кричала, наверное, было бы меньше нервного раздражения и больше угрозы.
Рука Тори захватывает мою, сдерживая, а не утешая. Точно так же ощущается рука Юрайи на моих плечах, когда я угрюмо сижу между ними: свободно, но с готовностью удержать меня на месте, если я предприму еще одну попытку. Смотрю на Зика и Гаррисона, пока они не становятся размытыми на фоне стены позади них. Не могу принять участие в их оживленной дискуссии; одна тема ведет к другой и опять к другой, пока они не возвращаются, в конце концов, к тому, с чего начали, снова и снова, до тошноты.
Они легко отказываются от идеи, что нападавшие могли быть предателями Бесстрашия: их бы узнали. Никто не знает точно, могли ли сбежать некоторые Эрудиты: разрушение их компьютерной системы стерло список их членов, так что нет никакой возможности проверить. Они легко могли замаскироваться под афракционеров и напасть на Тобиаса, чтобы спровоцировать войну между нами и настоящими афракционерами.
Было бы хорошо точно знать врага, чтобы отомстить ему, как Тобиас поступил с Питером, Алом и Дрю, когда они напали на меня. Если то, что он чувствовал, было тем же, что я ощущаю сейчас, то удивительно, как он не убил Дрю; не знаю, как он сумел остановиться.
Даже отличная новость о том, что у Тобиаса нет кровотечения или отека мозга, не делает легче ожидание и бездействие. Может, когда, наконец, я смогу поговорить с ним, это успокоит меня больше, чем попытки убедить себя, что он жив. Бесстрашие и Отречение научили меня тому, что действия, а не спокойствие, являются способом взять под контроль свои эмоции.
Кристина влетает в дверь, неся кружку и маффин. Юрайя уступает ей свое место без вопросов. Кофе слабый и водянистый, но я пью, чтобы угодить ей, хотя возможность что-то съесть так непривлекательна, что я не могу запихнуть в себя маффин. Меня утешает ее присутствие.
Врач проходит сквозь вращающуюся дверь снова, и я на этот раз я не забываю взглянуть на его бейдж, когда он останавливается передо мной. Там аккуратным почерком написано «Доктор Брейдон».
— Мы смогли вправить руку без особых проблем. Ему придется держать ее в слинге несколько недель, и пока он будет осторожен, исцеление будет проходить отлично.
У него есть штанга, пронзающая кожу между нижней губой и подбородком. Пока он говорит, она покачивается вверх и вниз, ловя свет.
— Последствия сотрясения могут продлиться от десяти до четырнадцати дней, может, немного дольше из-за тяжести, — он протягивает мне лист бумаги, содержащий информацию о физических и эмоциональных последствиях, которых следует ожидать, и инструкции о том, что делать, когда его выпишут.
Кристина наклоняется и читает.
— Угрюмость, плаксивость, проявление эмоций, не соответствующих ситуации? А Четыре ведь был таким веселым и беспечным парнем, пока его не выбросили из поезда, — невозмутимо говорит она, вызывая приступ смеха у всех, кроме доктора, который кажется раздраженным.
— Двое из вас, — он обводит взглядом нашу группу из полудюжины человек, — могут повидаться с ним ненадолго. — Не знаю, кого я ожидала, но ко мне присоединяется Тори. Ее лицемерие приводит меня в бешенство. Ей больше, чем кому-либо, следует понимать мое желание отомстить. Тот факт, что она отправила за мной Зика, кажется предательством.
Я осматриваюсь на пороге, сердце застревает в горле. Кто-то умыл Тобиаса, но с одной стороны его лицо по-прежнему кровавое и сырое, блестящее под толстым слоем мази. Его рука отдыхает на груди, покрытой синяками, но, по крайней мере, плечо больше не искажено. Тем не менее, он выглядит хрупким под белыми простынями, спеленавшими его, и я ненавижу это; ненавижу, когда он кажется таким… слабым.
Его глаза медленно открываются, когда он чувствует мою руку вокруг своей. Его пальцы уже начинают заживать, и почему-то от этого слезы подступают к глазам. Он отбивался. И проиграл. Наивно и по-детски мне всегда казалось, что Тобиас непобедим. Но мальчик передо мной побежден, и это как горькая пилюля.
Его пальцы сгибаются на моих, когда я наклоняюсь вперед и мягко целую его в лоб, несколько слезинок скользят в его волосы. Меня не волнует, что Тори здесь, вторгается в момент, который должен быть только моим и Тобиаса.
— Зик в порядке? — Всякий раз он ругал меня за беспокойство о других, прежде себя, и его первый вопрос — в порядке ли его друг. Я почти смеюсь.
— Он в порядке. Ничего, кроме синяков. Тори может позвать его из зала ожидания, если ты хочешь с ним поговорить, — успокаиваю я его. Кровь на его одежде была кровью Тобиаса.
Тобиас поворачивается, глядя через плечо.
— Привет, Тори.
— Не надо мне твоих «привет», Четыре. Чем, черт возьми, ты думал, когда вы поехали вдвоем? Сколько раз мы говорили Бесстрашным путешествовать в группах по шесть или более, и ты не можешь…
— Неужели сейчас время для этого? — огрызаюсь я, прерывая ее крик и заставляя взглянуть на меня.
— Да, время! Я поймала тебя, готовую бежать на самоубийственное дело, чтобы творить Бог знает что, когда мы даже не знаем, от кого нам спасаться, а его сбрасывают с поезда и едва не убивают, потому что он не может даже последовать своему собственному совету. И если бы ты успела ускользнуть…
— Не говори мне о мести, — отвечаю я, мой голос низкий и мертвый. — Это не я игнорировала все предупреждающие знаки афракционеров, потому что увлеклась, — это удар ниже пояса, но меня не волнует, особенно если она собирается стучать на меня.
— Боже, да хватит! — прерывает Тобиас, чуть приподнимаясь. — Найди Зика и Гаррисона! — Тори посылает ему один презрительный взгляд и выбегает. Я открываю рот, чтобы спросить о ссоре Маркуса и Эвелин и рассказать ему о Сьюзан, но он заговаривает первым: — Помнишь, что я сказал, когда Шону подстрелили?
Конечно, я помню. Не каждый день твой парень говорит тебе, что если ты бессмысленно подвергнешь жизнь опасности, он порвет с тобой.
— Да, — мои мышцы напряжены, будто готовы к бою, хотя единственное, что ударяет меня, это слова.
— Я подразумевал именно это. Если ты сбежишь и сделаешь что-то глупое, когда что-нибудь произойдет, между нами все кончено.
Я не должна принимать это на свой счет: он ранен, и гнев — побочный эффект сотрясения. Но я не могу. Мои суставы белеют от того, как я схватилась за перила больничной койки.
— Может, так и должно быть, — говорю я сквозь зубы. — Если ты собираешься угрожать мне этим каждый раз, когда я делаю какую-нибудь глупость. — Его глаза встречаются с моими; чего бы он ни ожидал от меня услышать, это точно было не оно. — Не бросай это мне в лицо, пытаясь заставить меня вести себя так, будто я заблудившийся ребенок. И на случай, если ты не заметил, на сегодня покончено с глупым поведением.
Наш спор обрывается с возвращением Тори. Взгляд Тобиаса бродит по Зику, убеждая его, что друг в порядке.
— Что случилось? Я не совсем помню… Только какие-то вспышки, — видно, что его расстраивает то, что он не в состоянии положиться на свою память.
Зик снова пускается в рассказ, и когда заканчивает, Тори и Гаррисон заполняют тишину теми же предположениями, которыми убивали время в зале ожидания. На середине их дискуссии приходит врач и пытается выгнать кого-нибудь; он позволил только двух посетителей, в конце концов. Я встаю, чтобы уйти, но рука Тобиаса удерживает меня, и прежде чем доктор успевает сделать что-то сверх пустых угроз, Гаррисон выводит его в коридор, рассуждая, что правило «двух посетителей» не может быть применимо в случае с Лидером.
— Зачем приходила Отреченная девушка, Трис? — спрашивает он, когда возвращается.
Я смотрю на него с другой стороны кровати. Хотелось бы поговорить об этом с Тобиасом лично, но, думаю, после того как нашу фракцию атаковали, ничего личного не осталось.
— Маркус хочет встретиться, — я вытаскиваю листок из кармана и передаю ему.
— Нет, — выплевывает Тобиас.
— Думаю, она должна пойти, — говорит Гаррисон. — Он может что-то знать о том, кто на тебя напал.
— Он не знает.
— Ты не можешь быть уверен. Он послал сообщение до того, как на тебя напали; он мог пытаться предупредить нас.
— Он не пытался.
— Хорошо, тогда, по-твоему, зачем ему это? — ровно произносит Гаррисон, и его голос бесстрастен, как и взгляд.
— Он хочет получить убежище здесь, сектор Отречения небезопасен для него, благодаря Эвелин. Ну, или он так думает.
— Ты можешь ее в этом винить? — издевается Тори.
Я не могу. И сомневаюсь, что кто-то может. Но держу рот на замке. Мне нужно, чтобы Тори и Гаррисон убедили Тобиаса или хотя бы создали видимость, что мое желание увидеть Маркуса продиктовано соображениями нашей безопасности, а не моей жаждой мести. Мне не нравится манипулировать людьми и еще меньше нравится, когда это Тобиас, но порой необходимо делать неприятные вещи.
— Я сказал, что всем рады здесь, пока они соблюдают правила; всем, кроме него.
Гаррисон кивает.
— Как бы то ни было, я по-прежнему считаю, что Трис должна пойти, а я пойду к сектору Отречения поговорить с Эвелин. Мы не можем исключать ни одной возможности, и если это беглецы Эрудиции пытаются дестабилизировать новое правительство, другие Лидеры тоже могут быть в опасности, мы должны предупредить их. Тори? — он вопросительно смотрит на нее.
— Согласна.
— Трис?
Я пожимаю плечами.
— Если вы думаете, что это хорошая идея, — отвечаю я уклончиво.
Гаррисон, наконец, смотрит на Тобиаса, ища его согласия. Он тянется к бумажке, что Маркус послал мне, его глаза быстро изучают короткое сообщение, остановившись на карте внизу.
— Это часть города выше Хэнкок-билдинга, полностью заброшенная. Мы уверены, что она не попадет в ловушку на благо фракции? — его голос сдавлен, изобличая разочарование, которое он сейчас чувствует.
— Нет, не уверены.
— Тогда одна она не пойдет. Зик и Юрайя будут с ней все время, и я хочу, чтобы еще по меньшей мере четверо людей отправились перед ними на разведку. — Он смотрит на меня: — Если что-то кажется им подозрительным, ты возвращаешься без возражений, ясно?
Не могу не ощетиниться на его тон, но киваю, соглашаясь, как и все. Разговор переходит на детали моего путешествия. Очевидно, раз Тобиас не может его предотвратить, он довольствуется тем, что будет контролировать каждую деталь. Он перебирает имена разведчиков, и я не отправлюсь пешком или на поезде. Поеду в одном из автомобилей, которые мы забрали из Эрудиции.
Когда остальные уходят, тишина между нами тяжелая под весом всего недосказанного, незаконченных ссор. Он устало откидывается на подушку, сжимая пальцами переносицу.
— Если я усну, ты будешь здесь, когда я проснусь?
Он все еще сердится, и я тоже, но если Тобиас и научил меня чему-то, то это тому, что можно злиться на кого-то и любить их, и переживать за них одновременно.
— Да.
***
Просыпаюсь от звуков того, как Тобиаса тошнит. Прежде чем я успеваю сделать что-то, кроме как просто таращиться на него, пока он сгорбился над тазом, вбегает медсестра и впрыскивает что-то болезненно-желтое в его капельницу. — Головокружение и тошнота — побочные эффекты сотрясения, — говорит она. Все, что я могу, это молча кивнуть в ответ. В течение нескольких минут Тобиас откидывается на подушки, кровь снова приливает к щекам, пока он гоняет во рту кубик льда. Мои мышцы болят оттого, что я заснула в кресле у кровати, хотя это длилось всего пару часов. — Почему бы тебе не вернуться в квартиру? Поспи немного. Я могу отправить Зика или Юрайю позвать тебя, чтобы встретиться попозже. — Ты уверен? — я правда не хочу быть далеко от него, но я все равно не могу ничего для него сделать. — Поспи, Трис. Встаю и целую его в лоб. — Хочешь, чтобы я тебе что-нибудь принесла? — Рубашка бы не помешала, — он все еще голый до пояса. — Хотя позже, иди спать, — он ждет, пока я иду к двери, и говорит: — Трис? — Я оборачиваюсь. — Не думай, что я не знаю, что ты делаешь. Яма пустынна, когда я пересекаю ее, вода резко грохочет в пропасти, звук не смягчается сотнями голосов, смешивающихся с ним. Заставляю себя принять душ, рассуждая, что если я это сделаю, волосы уже будут сухими, когда я проснусь. Когда я заканчиваю, у меня даже нет сил переодеться. Сворачиваюсь комочком под одеялом прямо в полотенце. Обычно мне трудно уснуть без тепла Тобиаса, тяжести его рук вокруг меня, но сейчас кажется, что я едва закрыла глаза, а уже кто-то стучит в дверь. Я пошатываюсь, едва не теряя полотенце по пути. — Что? — спрашиваю я прямо через дверь, не желая открывать ее почти голой. — Трис? — Кто бы это еще мог быть? — Да уж, — я слышу смущенный смех по другую сторону и понимаю, что это Юрайя. — Пойдем, мы должны вернуться в лазарет. — Все в порядке? — Все прекрасно, и если мы не поторопимся, то опоздаем на встречу. — Хорошо, — я тру лицо свободной рукой, пытаясь выгнать из глаз остатки сна. — Хорошо, дай мне минутку. Я неловко прыгала на одной ноге, пытаясь натянуть ботинок на вторую, когда открыла дверь и увидела, что Юрайя улыбается. Яма кипит жизнью, все на пути к завтраку или на работу, когда мы идем через нее. Интересно, собираются ли Тори и Гаррисон рассказать всем, что произошло с Тобиасом; я не слышала никаких пересудов о нем, хоть и ожидала. — Думаю, это будет не так весело, как в Дружелюбии. Но все-таки… мне нравится тебя охранять, Трис, мы можем делать все эти крутые шпионские штуки, — добродушно говорит Юрайя, как только становится немного потише, когда мы переходим в коридор, ведущий к лазарету. Я останавливаюсь, как вкопанная. — Что? Его лицо — забавная смесь вины и тревоги, как у ребенка, попавшегося на том, чего он не должен был делать. — Ну, просто… Тобиас беспокоился, что ты все еще не можешь стрелять… — лепечет он. — И он всего лишь пытается беречь тебя, Трис, — заканчивает он умоляюще. Я проталкиваюсь мимо него, распахивая дверь в лазарет с грохотом, так, что она врезается в стену. Юрайя все еще бормочет позади меня, когда я останавливаюсь перед стеной тел, столпившихся вокруг кровати Тобиаса. Отталкиваю кого-то — не знаю, кого именно, — с пути, слишком злая, чтобы быть вежливой. Карта разложена на постели у него в ногах. Пожилая женщина, чьи руки покрыты сложными татуировками, указывает на группу пересекающихся линий на карте, а другую ладонь прижимает к уху, и я слышу сигнал рации. — Это заброшенная церковь, — говорит она, пока ее палец движется по карте. — Дома здесь, здесь и здесь; старые витрины через улицу. Они не видели никого с тех пор, как попали туда, — она поднимает руку, призывая к тишине, и воздух сгущается от напряжения в маленьком помещении. — Там балкон, — говорит она медленно и осторожно, стараясь передать то, что слышит, и ничего не пропустить. — Джексон говорит, что может остаться там на весь день, если нужно. — Хорошо, я хочу, чтобы остальные были позади и с торцов здания; Бад будет впереди с автомобилем и может охранять вход, — говорит Тобиас. Он звучит, как генерал, приказывающий своим войскам, что, в основном, так и есть. Он кивает, когда я передаю ему рубашку. Мягко проводит поврежденную руку в один из рукавов и затем осторожно натягивает рубашку через голову, помогая себе другой рукой. — Телохранители? Серьезно? — ругаюсь я, когда остальные выходят. — Мне жаль, это случайно выскользнуло, — виновато говорит Юрайя, нервно переминаясь в дверном проеме. Тобиас смотрит на меня, его глаза жесткие и дерзкие, вызывающие. — Да, телохранители. Я не отправлю тебя туда, где может быть ловушка, незащищенной. — Из-за этого Зик и Юрайя были со мной в Дружелюбии? Ты тоже беспокоился, что может быть ловушка? — Неужто ты не мог просто держать рот на замке? — набрасывается он на Юрайю. — И я не собираюсь об этом спорить, Трис. Если тебе это не нравится, не ходи. Конец дискуссии. — Нет уж. — Да! Почему ты не можешь просто позволить мне заботиться о тебе? — Трис, нам надо идти, — говорит Юрайя. Когда я остаюсь неподвижной, чувствую, как его рука хватает мою и тянет меня к двери. — Давай, нам пора. — Мы с Тобиасом сердито смотрим друг на друга еще мгновение, и я отворачиваюсь и иду к двери. Ненавижу ссориться с ним.***
Автомобиль Эрудитов едет куда более гладко, чем старый драндулет, который я, Кристина и Маркус взяли в Дружелюбии. Он легко скользит по выбоинам и проломам асфальта, огибая зияющие дыры открытых канализационных люков. Салон плюшевый и мягкий; сиденья обтянуты тканью и удобны, как любой диван или кресло. И он тихий: гибридные двигатели и солнечные панели шепчут, а не громко стучат, как двигатель внутреннего сгорания. Чтобы слышать, достаточно лишь говорить чуть громче шепота, и Зик сидит рядом, рассказывая о том, какими были те дни, когда я добровольно ушла в Эрудицию. Мы с Тобиасом никогда не говорили о его матери и о том, как ее «смерть» и последующее воскрешение повлияли на него. После рассказа Зика мне интересно, не оставило ли это более глубокие шрамы, чем Маркус когда-либо мог нанести ремнем; мой уход открыл их снова, когда они еще даже не успели зажить. Внутри тепло, но когда я прижимаю руку к окну, оно холодное. Вижу вдали колесо обозрения, на которое мы с Тобиасом забрались на Navi Pier; воспоминания вызывают у меня улыбку. Чем дальше мы едем на север, тем более запущенным становится город за окном. Деревянные дома заросли; природа присваивала то, что принадлежало ей, прежде всего. Здание, перед которым останавливается Бад, ничем не примечательно. Зик и Юрайя молча выходят и стоят на тротуаре, ожидая меня. — Где ты научился водить машину? — спрашиваю я. Это несущественно, но мне любопытно. — Я был Дружелюбным, прежде чем перешел в Бесстрашие. — О, — все, что я могу ответить. Воздух острый и морозный, ветер жалит мое лицо и треплет волосы. Попасть внутрь — облегчение. Маркус сидит на полпути к алтарю, спокойно глядя на разрушенный крест над ним. — Рад, что ты решила приехать, — говорит он, не оборачиваясь, и я сажусь через несколько скамеек позади него. — Мне предложили пойти наши Лидеры. Прошлой ночью была атака, некоторые люди пострадали. — Эвелин? — Если бы мы знали, что это она, зачем мне быть здесь? Он поворачивается ко мне и замечает Зика и Юрайю. — Так вот почему ты не одна? — Да. — Я ничего об этом не знаю. Пристально смотрю на него, ища зацепки, которые могли бы указать на ложь, но ничего не вижу. И я не чувствую, будто мной манипулируют, как это часто бывает рядом с родителями Тобиаса. — Тогда о чем ты хотел со мной поговорить? — Тобиас… Он к тебе прислушивается. — Если речь идет об угрозах Эвелин, даже не трудись, тебе не рады в Бесстрашии. И я не твой друг — не проси меня об одолжении. — Часть твоей фракции договорилась с афракционерами, что они получают контроль над данными Эрудитов, правильно? — Да. — Ты не задавалась вопросом, зачем? — его голос самодоволен: он знает, что мы не думали об этом, что наше соглашение с афракционерами сырое и непродуманное. — Я не должна была об этом задумываться. Я не была и не буду Лидером. — А кто-нибудь другой? Я холодно смотрю на него. — Если ты собираешься играть в игры, то мы закончили. Он примирительно поднимает руку. — Они уничтожили не все данные. Им нужно было что-то очень специфическое, и они это получили. — И ты не собираешься говорить мне, что это было, не так ли? — Нет. Мне нужно убежище для себя и Отреченных, которые остаются верны своим основным принципам. В обмен я скажу все, что знаю. — Твоей родной фракцией была Искренность, Маркус? — Нет, Эрудиция. И я не вижу, как это относится к делу. — Ты напоминаешь мне кое-кого, кого я встретила, бывшего Искреннего, — я пожимаю плечами. — Он верил, что только делая что-то для других людей, ты можешь получить что-то от них, ну, или если он им должен. Думаю, вы бы поладили. — Мне не нравится отходить от правил Отречения, но времена меняются, и прямо сейчас важнее выживание. — Тогда почему бы тебе не пойти в Дружелюбие? — Они не смогут защитить нас. — Ты имеешь в виду, тебя. — Нет, нас. Если Эвелин преследовала нас по… личным причинам, я предпочел бы быть в другом месте. — Память о Джоанне Рейес скребется на задворках моего мозга и вызывает улыбку на моем лице. — Что? — Иногда люди, которых мы угнетаем, становятся сильнее, — я цитирую ее точно, как могу. — Не знаю, что тебе говорили… — Ты лжец, Маркус. Откуда мне вообще знать, что у тебя есть что-то, из-за чего стоит торговаться? — Я говорил тебе правду об информации, что Эрудиты украли у нас. — На этот раз мне нужно что-то большее, чем твои заверения, потому что ты прав — времена меняются. Если ты хочешь нашей защиты, ты должен первым поделиться тем, что знаешь, — когда я смотрю на него, его лицо застыло, как маска, и мне интересно, думает ли он о том, чтобы причинить мне боль, как делал это с Тобиасом. — Тебе это не нравится, не так ли? Не быть единственным, кто все контролирует, — встаю, Зик и Юрайя повторяют мои действия. — Ты знаешь, где нас найти, если передумаешь.
