Three parts dead

      Когда я возвращаюсь, Тобиас сидит на кровати. Он хорошо выглядит, более похожим на себя, несмотря на перевязи, удерживающие его руку, чтобы плечо исцелялось. Одна сторона его лица покрыта коростой, коричневой и твердой, а не красным пламенем свежей крови.       Чем дольше мы сидим и говорим, тем менее выразителен его голос, и я могу сказать — даже если никто другой не замечает — что он устал, ему надоело быть среди людей; надоело слушать Тори и Гаррисона, говорящих про Маркуса и Эвелин, и то, что мы узнали, сейчас ничего не значит. Может, он и от меня устал, не знаю.       Тори встает, вытянув связку ключей из кармана, и бросает их на кровать.       — Поскольку я знаю, что ты не останешься в постели, как бы врач на этом ни настаивал, я взяла ключи у Трис, и Кристина перенесла ваши вещи в квартиру в Шпиле. Будете жить этажом выше диспетчерской. По крайней мере, не упадешь в пропасть, если закружится голова, пока ты работаешь вместо отдыха.       Вижу, как челюсти Тобиаса сжимаются от материнского поведения Тори, но он молчит. Когда она и Гаррисон уходят, он склоняется, обхватив голову руками. Теперь я понимаю, что он держался при них; но не может или не хочет при мне, хоть и не обманывал Тори.       Я робко тянусь и кладу руку на его здоровое плечо. То, что он ее не сбрасывает, принимаю за хороший знак. Он спускает ноги с кровати и притягивает меня между ними, удерживая меня рядом. Даже если прошло всего несколько дней с того момента, как мы могли это сделать, это по-прежнему чувствуется, как возвращение домой после долгого путешествия. Это ощущается, как будто я снова стала целой, снова могу дышать.       — Я не хочу ссориться, — шепчу я.       — Я тоже.       — Пойдем домой, Тобиас.       Скорее чувствую, чем слышу его смешок.       — Не уверен, что смогу дойти так далеко.       Даже если он ранен, он не нуждается в том, чтобы я с ним нянчилась. Но я хочу о нем позаботиться, если он позволит.       — Я тебе помогу. — Он поднимает взгляд, и я понимаю, как он ненавидит нуждаться в помощи с чем-нибудь, но он не в состоянии спорить.       Когда он обувается, я засовываю бутылочки лекарств из тумбочки в карман, а потом я обнимаю его рукой за талию, понуждая его встать на ноги. С его рукой у меня на плечах мы выглядим, как любая другая парочка Бесстрашных, если никто не станет рассматривать нас вблизи.       Большинство людей на ужине, когда мы пересекаем стеклянный пол, но мы встречаем Кару и Элайю и обмениваемся вежливыми приветствиями.       — Что с ними такое? — спрашивает Тобиас, как только мы снова одни; тихий сигнал звучит, когда лифт проходит каждый этаж Шпиля. — Это ведь не ее дочь?       — Сестры ее приятеля. Он и его семья бежали вместе с Карой, но их убили предатели Бесстрашия. Она пыталась его спасти, но он велел ей бежать, чтобы спасти Элайю.       — Люди не должны делать такой выбор, — голос Тобиаса жесткий и сдавленный.       — Знаю. — Двери открываются на этаже над диспетчерской. Коридор грязный и непримечательный, освещенный такими же синими светильниками, как коридоры Ямы. Наша квартира в конце. — Ты в порядке по поводу высоты? — спрашиваю я, пока мы идем.       — Я пока не так близко к окнам, чтобы увидеть землю. — Когда дверь открывается, у меня перехватывает дыхание. Вид прекрасен, но Тобиас с опаской смотрит на окна от пола до потолка.       В Шпиле есть три разных типа квартир. Мы в самой маленькой, предназначенной для одиноких людей и бездетных супружеских пар, но она по-прежнему намного больше, чем была наша. Стена напротив входной двери полностью сделана из стекла. Есть кухня с барной стойкой, шкафом, раковиной, сушилкой, полками для хранения. В стене напротив кухни только дверь, которая, кажется, ведет в спальню.       — Идем, — я веду его туда. В одном углу куча коробок, а кто-то — наверное, Кристина — заправил кровать. Он испускает легкий стон удовольствия, когда ложится поверх синего покрывала. — Лучше?       — Гораздо.       Подхожу к изножью кровати и начинаю расшнуровывать его ботинки.       — Трис.       Я игнорирую его усталый раздраженный тон и снимаю сначала один ботинок, потом другой. Забираюсь на кровать и ложусь рядом с ним. Мое возражение — это всего одно слово: семья. Я скольжу пальцами по его здоровой щеке, чувствуя грубоватую дневную щетину, потому что он был не в состоянии побриться; мягкую, нежную кожу век.       — Спи, я распакую вещи, — я прижимаю пальцы к губам вместо поцелуя. Он чмокает их и кивает, утыкаясь лицом в подушку.       К тому времени, когда солнце садится, только одна коробка остается нетронутой — та, что принесла Сьюзан. Я приношу ее к кровати, осторожно выставляя на пол статуэтку из синего стекла, и копаюсь в бумагах, ища те, что я не успела изучить до того, как Зик постучал в дверь ночью.       Вытаскиваю бумажную папку и нахожу внутри мое свидетельство о рождении, свидетельство о рождении Калеба, свидетельство о браке моих родителей. Последнее привлекает мое внимание.       Это простое изложение скромных обещаний любить, почитать и хранить. Ничем не отличается от сотен других брачных свидетельств Отречения, кроме подписей. Маминой, полной красивых кривых. Отцовская — простая и сильная, кроме «р» в конце фамилии Прайор, которая настолько мала, что почти неразличима. Моего дяди, который был свидетелем, — расползающиеся каракули.       Это самая личная их вещь, что я могу получить. Мои глаза жадно его пожирают. Я изучаю каждую деталь, хотя их и немного. Я не знала дни рождения моих родителей, но они записаны здесь, вместе с их государственными идентификационными номерами. Считаю про себя, выясняя их точный возраст, потому что не знала прежде, а потом — сколько им было лет, когда они поженились и когда родились Калеб и я.       — Что это? — сонно спрашивает Тобиас.       Передаю ему папку, его глаза быстро изучают документы.       — Откуда у тебя они?       — Маркус. Он отправил Сьюзан с ними в качестве предлога, чтобы передать мне записку. Статуэтка твоей мамы и все твои школьные бумаги тоже здесь.       — Мне они не нужны, — пренебрежительно говорит он.       — Ты уверен? — Отречение не позволяет иметь сувениры, но те, что были разрешены, Тобиас сохранил. Значит, у него были причины.       Он отводит глаза, как в ту ночь на дне пропасти, когда я вернулась из Дружелюбия. Знаю, что он что-то не договаривает. И не знаю, расскажет ли он мне когда-нибудь. Он протягивает папку мне, и я не могу удержаться — нежно провожу кончиками пальцев по подписям моих родителей.       — Ты скучаешь по ним.       Поднимаю взгляд и вижу, что Тобиас смотрит на меня, его глаза нежны.       — Каждый день.       — Расскажи мне о них.       — Они оба были переходниками. Мама из Бесстрашия — она была дивергентом, а отец и дядя — из Эрудиции; их семья дружила с семьей Джанин. Они оба работали на правительство, — только теперь, когда их не стало, я осознаю, как мало я знала о своих родных.       — Что еще?       — Ничего. Мы были Отреченными, и было невежливо проявлять любопытство или говорить о себе.       — То, что они не говорили о себе, не означает, что ты их не знаешь.       — Думаешь? — отворачиваюсь и смотрю в окно. — После Калеба я уже не так уверена. Знаю, что мои родители любили меня и друг друга, но не знаю их. Я хочу знать, но как много ты можешь узнать о человеке, не зная, что он думает и чувствует? Это кажется глупым — я жила с ними шестнадцать лет и не могу рассказать тебе ничего большего, чем мог бы и человек из соседнего дома.       Снаружи темно, но я вижу, как снег кружится в свете, выливающемся из окна; первый снег в этом году. Вздыхаю и поворачиваюсь к Тобиасу.       — Как ты себя чувствуешь?       — Лучше, по-моему. Хотя бы в голове не шумит и комната не кружится. Думаю, мне надо принять душ, — он стягивает рубашку, нюхает ее и гримасничает. — Воняет больницей, — с отвращением говорит он и встает.       Он пошатывается, и единственное, что удерживает его от падения обратно на кровать, это моя рука на спине.       — Ты собираешься помогать мне и с купанием? — огрызается он, голос тяжелый и разочарованный. Знаю, что это направлено не на меня, а на ту беспомощность, что он испытывает. Я убираю руку, и он стоит твердо. — Ладно, надо просто помнить, что вставать нужно медленно, — говорит он скорее себе, чем мне.       — Знаешь, большинство парней проявили бы больше энтузиазма, — говорю я, не столько повторяя слова из пейзажа страха, сколько подразумевая именно это.       Через мгновение он посылает мне хитрую улыбку через плечо.       — Я не говорю, что мне не нравится идея. Кроме того, мне действительно может понадобиться помощь.       — Правда?       Он пожимает плечами.       — Только если ты хочешь. Я просто говорю, что был бы не против. — Чувствую, как мой живот скручивает нервным узлом, но есть и еще что-то: волнение, заставляющее мои щеки пылать, а пульс — ускоряться.       Тобиас идет за мной в ванную. Она больше, чем наша старая, как и вся остальная квартира; здесь есть и душевая кабина, и ванна. Отречение во мне говорит, что это слишком много для двух человек, но девушке во мне это по-настоящему нравится. Вожусь с выключателем у двери, пытаясь подавить свой страх. Я была уверена в этом секунду назад, но не сейчас.       Это не должно быть таким уж большим делом. Тобиас чувствовал каждую часть меня и видел почти столько же. Но здесь все по-другому: здесь зеркала, и я не могу спрятаться за приглушенным освещением. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох, надеясь успокоиться. В темноте ко мне приплывают слова Тобиаса. «Я игнорирую свой страх. Когда я принимаю решение, я притворяюсь, что его не существует».       Есть разница между тем, чтобы бояться и действовать, несмотря на страх.       Не смотрю на Тобиаса или в зеркало, или на что-нибудь, пока раздеваюсь и шагаю под брызги душа. Все, что я вижу, — его ноги, когда он заходит вслед за мной. Я хватаю с полки мыло и растираю по его спине, вниз по символам фракций и вверх к моему. Пока мои руки заняты, голова остается ясной, и даже если ему не нравится, он ничего не говорит.       Но я думаю, что ему это нравится. Он едва ощутимо подается навстречу моим прикосновениям; голова склоняется, теряясь за его плечами. Мне тоже это нравится, но мне всегда нравится, как он чувствует себя под моими руками. Я позволяю им скользить ниже, по кривым и плоскостям мышц, чувствуя, как мое настроение светлеет с каждой секундой и вода смывает мои страхи.       — Думаю, это была плохая идея, — говорит Тобиас, не глядя на меня.       Мое настроение тут же сдувается.       — О, — все, что я способна сказать; мои руки бессильно падают.       — Я немного боюсь, что могу упасть в обморок. Сейчас слишком мало крови приливает к мозгу. — Мне требуется секунда, чтобы понять его слова, а когда получается, приходится душить свое хихиканье ладонью. — Ничего смешного! — Но мгновением позже он и сам смеется вместе со мной.       — Можем остановиться, если ты так обеспокоен, — дразнюсь я.       Он оборачивается, впервые глядя на меня. Его пострадавшая рука, свободно висящая вдоль бока, обнимает меня за бедра. Он толкает меня к стене, поймав между ней и собой. Страх пробегает через меня, и я держу руки на его груди, пытаясь сохранить над этим хоть какой-то контроль.       — Я не говорю, что хотел бы остановиться, — шепчет он в мои губы и целует меня. Мягкий и неторопливый поцелуй дарит мне чувство, будто мои кости тают.       Его слова будят тревожный сигнал где-то в глубине моего мозга. Они расплывчаты и могут подразумевать что-то еще, особенно в сочетании с тем, какой он твердый рядом со мной. Но я не думаю, что это так. Отталкиваю его и беру мыло.       — Ты дашь мне закончить? — Его губы изгибаются в улыбке. — Что?       — Ничего. Заканчивай.       — Скажи, — бормочу я в его челюсть, в грубую щетину под моими губами.       — Никогда не думал, что мне понравится, как ты берешь все под контроль. Первые несколько раз, когда ты делала это в моделировании, вызывали у меня только ярость и ничего больше.       Целую ямку под его горлом и отстраняюсь, проводя мылом там, где были мои губы. Мои пальцы играют с мягкой пеной, ловя белые пузырьки, ускользающие все ниже и ниже. По груди, где я чувствую, как бьется его сердце в клетке из ребер. Ниже, к животу, через небольшие выпуклости мышц, натянутых и тугих на ощупь.       Я позволяю пальцам спуститься ниже, по талии и в пространство, что обычно закрыто его боксерами.       — Можно? — мой голос звучит неровно, но я не могу отвернуться от того, где он застыл, твердый и тяжелый. Мое тело все еще маленькое и детское, но его — нет.       — Да, — выдыхает он.       Моя рука, все еще в мыле, легко скользит по нему. Я осторожна, чтобы не нажимать слишком сильно, и когда мои пальцы обнимают кончик и стремятся обратно вниз, он вздрагивает и тихо шипит ругательство, выгибаясь навстречу. Когда я пробую сделать это снова, его бедра дергаются, и я понимаю, что он пытается оставаться неподвижным, пока я изучаю его тело. Его руки робко тянутся, скользя по моим бокам к груди, исследуя меня точно так же, как я знакомлюсь с ним.       Я пользуюсь звуками, что пробегают мимо его губ как руководством, упиваясь тем, как его дыхание становится рваным, и его стонами; как могу заставить его тело дрожать и вибрировать. Кристина была права: научиться делать это — все равно что научиться стрелять, или драться, или метать ножи. И так же, как при моем первом выстреле из пистолета, я чувствую силу от контроля над чем-то мощным.       Потому что, несмотря на синяки, Тобиас очень силен и мог бы взять от меня все, что захотел, и мы оба это знаем. Но это не победа — отнимать что-то силой. Война сполна научила нас этому.       Мышцы моей руки протестующе горят, и это возвращает меня к реальности. Возвращает в душ, влажный и ароматный, к непристойному хлопающему звуку, который резко отражается от плитки стен, окружающих нас. Я меняю темп, тяну Тобиаса медленными, вялыми движениями, давая руке отдохнуть, чтобы не дошло до судорог. Его глаза распахиваются, умоляя меня дать то, что ему необходимо. После секундного спора с собой я опускаюсь перед ним на колени.       Его глаза расширяются, и я вдруг нервничаю. Использовать рот казалось логичным решением, но теперь, когда я лицом к лицу с проблемой, я уже не так уверена. Моя неопытность рождает облако сомнения в мозгу, но я избавляюсь от него и провожу языком полосу вверх по всей его длине.       Смотрю вверх и вижу, что Тобиас глядит на меня с желанием, теплом, похотью. Делаю это снова, и он прислоняется к стене, пытаясь успокоиться, пальцы впиваются в раствор между плитками. Это воодушевляет меня. Осторожно, чтобы не поцарапать зубами, погружаю его полностью в рот. Обнимаю рукой его бедро, контролируя свои движения.       Волосы падают мне на лицо.       — Подержишь мои волосы? — От этого простого вопроса Тобиас будто язык проглотил. Он лишь слабо кивает и запускает пальцы в пряди, мягко удерживая их на затылке.       Между нами появляется ритм. Его бедра толкаются навстречу, насколько я позволяю. Рвотные позывы не были бы очень заманчивы.       — Может, ты… — начинает он и резко замолкает.       Я вырываюсь с влажным хлопком.       — Может, я — что?       — Может, ты… попробуешь использовать язык? — робко спрашивает он, щеки розовеют, как у маленького мальчика.       — Попробую, — заверяю я, хоть сама и не уверена в этом.       Целую свой путь вниз и позволяю ему снова протолкнуться между моих губ. Быстрое движение языка вокруг него заставляет его течь в мой рот. Это не кажется неприятным. Немного солоно, но не горько и не остро. Его вкус. Скольжу еще раз, прослеживая выпуклости вен, исследуя языком каждый дюйм.       Я не задаюсь вопросом, нравится ему это или нет. Он стонет низко, гортанно, удовлетворенно. При этом звуке я недоумеваю, почему Бесстрашные девушки часто сплетничали о том, как недовольны тем, что им приходится делать это для парней. Казалось, будто парни любят это, а девушки делают лишь из чувства долга.       Но это? Это мне нравится. Может, больше, чем должно, потому что его вкус во рту и звуки, от которых он не может удержаться, вызывают теплую тянущую боль между моих бедер. Она не отвлекает меня, как обычно бывает, когда он меня касается, но она есть, устойчивая и упрямая.       Пальцы Тобиаса сжимаются на волосах, сильно потянув за них. Я мычу свое недовольство, и это было совсем не то, что следовало делать, потому что через мгновение он дергается и проливается прямо в рот. Я так потрясена, что машинально сглатываю, хотя он до сих пор во рту. Не вкус, а текстура. Вязкая, как слизь. Решительно неприятно, и этого хватает, чтобы я пересмотрела все те жалобы, от которых так легко отказалась.       Сердито смотрю на него, он встречает мой взгляд, раскаяние и эйфория играют на его лице.       — Прости, — говорит он застенчиво. Мои коленки болят, когда я встаю; он кладет ладонь на мою щеку. Покрывает лицо поцелуями, бормоча в мою кожу слова благодарности и ласки.       — В следующий раз предупреждай, — ругаю я.       — Обещаю, — торжественно говорит он. Его рука скользит вниз, но я хватаю его за запястье, останавливая.       — Когда тебе станет лучше. — Он хмуро смотрит на меня. — Хочешь потом объяснять доктору, почему плечо не заживает? — спрашиваю я с вызовом, подняв брови.

***

      Обычно у меня нет проблем со сном в незнакомых местах, но сегодня я не могу уснуть. У меня есть Тобиас, и кровать, и одеяло, и свет в ванной комнате, как это было в нашей старой квартире, но я не могу спать. После нескольких часов глядения в потолок я выскальзываю из кровати и беру корзину грязного белья из кладовки.       Сижу на полу и смотрю, как черный цвет нашей одежды смешивается с белым мыла, когда оно разливается вокруг, и размышляю. Не знаю, как долго я здесь, — машинка едва начала отжим — когда Тобиас появляется в дверях. Он выглядит полусонным: волосы взъерошены, взгляд усталый.       — Что ты делаешь? — спрашивает он, зевая.       — Стираю.       — В два часа ночи?       Пожимаю плечами.       — Не могла спать. Подумала, что могу сделать что-то полезное. Прости, не хотела тебя разбудить.       — Когда ты не рядом, это будит лучше, чем любая тревога, — он опускается на пол рядом со мной. — Что с тобой?       — Много всего. Мои родители, наше с тобой Отреченное воспитание, — подтягиваю колени к груди и обнимаю руками, опираюсь на них щекой, чтобы посмотреть на него. — Ты не спрашивал меня, почему я не хочу ссориться, когда я вернулась. — Не знаю, жду ли я, что он что-нибудь скажет, но он не говорит, и я продолжаю: — Я была так зла на тебя за мысль, что мне нужны телохранители; что я слишком слаба, чтобы о себе позаботиться: что я сделаю что-нибудь глупое. Но пока мы ехали, Зик мне рассказал о тебе. О том, что с тобой было, когда я ушла в Эрудицию. Он пытался заставить меня понять… почему ты вел себя так, как сегодня.       Утыкаюсь лицом в колени.       — Ты говорил, что было страшно услышать о том, что я почти мертва, от Калеба. А мне было страшно услышать о тебе от Зика. Может, это так трудно для нас, потому что мы выросли в Отречении и не привыкли говорить о себе. И ты никогда не говорил об Эвелин, отказавшейся от тебя… О шрамах, которые это оставило.       Смотрю на него, но его глаза опущены.       — Ты, наверное, никогда в жизни ни о чем не умолял, даже когда Маркус тебя мучал, но ты умолял меня не идти в Эрудицию. Мой уход, все то время, когда я не ценила свою жизнь… — я запинаюсь, чувство вины снедает меня. — Я ранила тебя. Вскрыла все те старые раны, когда ушла. И это причина, по которой ты спросил, буду ли я рядом, когда ты проснешься, и почему ты проснулся сейчас, когда меня не оказалось в постели. Какая-то часть тебя боится, что меня там действительно не будет.       Машина гудит, извещая о конце цикла, но я не могу оторвать глаз от Тобиаса.       — Но это не то, о чем я думала. Я понимаю, как-то, что я сделала, мешает тебе доверять мне в чем-то личном, потому что я могу причинить тебе боль, сильнейшую, чем кто-либо еще. Но я хочу, чтобы ты верил. Чтобы действовал, несмотря на свой страх, как я в душе вечером, потому что мы оба боимся близости, даже если по-разному. Я просто не хочу, чтобы так было всегда, даже если понимаю, почему ты мне не говоришь что-то сейчас. Не хочу постоянно бороться с твоим или своим молчанием. Не хочу постоянно думать, что такое ты скрываешь от меня, как было раньше, когда ты сказал, что тебе не нужны твои школьные бумаги, потому что я чувствую, когда ты что-то не договариваешь. Не хочу жить с тобой и знать, что это будет так же, как с моими родителями.       Тишина между нами растет, как сугробы снаружи, мягкая и хрупкая. Наконец, его рука находит мою и наши пальцы переплетаются.