10
21 ноября 2015 г., 21:01
Кристина наблюдает за растущей толпой под нами, ее лицо сосредоточено.
— Знаешь, жизнь сурова и несчастна, но мы берем половые органы других людей в рот в знак привязанности, и все уже выглядит не так уж плохо.
Смотрю на нее мгновение в полном шоке, а затем, не сумев совладать с собой, смеюсь. Ее губы дергаются, и вскоре она тоже смеется; старая покосившаяся пожарная лестница, на которой мы сидим, скрипит и качается под нашим весом. Я не знала дружбы — настоящей дружбы — в Отречении и не ожидала найти ее, когда перейду. Но я рада, что у меня она есть сейчас, даже если мой «друг» дразнит меня, когда я доверилась ей в таких вещах, которыми не думала делиться ни с кем, кроме Тобиаса.
— Неудивительно, что Четыре выглядел утром таким счастливым, — хихикает Кристина, протягивая мне фляжку.
— Да, кто мог знать, что рядом со смертью можно приобрести и такой опыт.
— Бьюсь об заклад, будет куча Бесстрашных парней, «выброшенных» из поезда, стоит только слово сказать. Это идеальная уловка: они слишком травмированы, чтобы отплатить тебе добром.
— Не напоминай, — ворчу я, глотая из фляжки. Не слишком приятный вкус, но помогает согреться.
Наша одежда измазана светящейся краской: мы провели день, расстреливая друг друга шариками, а когда последняя битва закончилась, пейнтбольные ружья были отставлены в сторону ради снежков. Вскоре к нам присоединилась толпа Бесстрашных и бутылки с алкоголем. Мы с Кристиной забрались на пожарную лестницу, чтобы спокойно выпивать и наблюдать с высоты птичьего полета за беспределом, разворачивающимся под нами.
— Это очень большая самоотверженность — когда тебе ничего не досталось, но, уверена, это очень помогает удерживать его от приступов угрюмости и слез, и всего остального, о чем предупреждал врач, — говорит Кристина.
На этот раз я молчу. Потому что я не удовлетворена. И разочарована. И эгоистична. Не то чтобы Тобиас не пытался «вернуть должок», но из-за ранения его ведущей руки… Это не так плохо, как когда он был пьян, но его прикосновения неуклюжие и неуверенные и скорее мешают, чем помогают.
Но здесь не только это. В последнее время одной лишь мысли о разных частях его достаточно, чтобы пропустить через меня равное количество волнения и ужаса. Мне даже не снились кошмары последние несколько дней, только сны о Тобиасе и обо мне, голых, потных и спутанных.
Я опираюсь подбородком о ржавую перекладину и отгоняю эти мысли в пользу белого кристаллизованного мира под нами. Знаю, что постоянные размышления об этом лишь сделают меня более разочарованной. Серый цвет Отречения выделяется на фоне снега. Они до сих пор не говорят о себе, но приятно видеть их смешавшимися с черным цветом Бесстрашия, синим — Эрудиции, и даже несколько красных и желтых Дружелюбных бросаются снежными шариками друг в друга. Конечно, Бесстрашные — самые опасные, они целятся в голову, но белые цвета Искренних — трудная цель для удара.
— Приятно быть просто людьми, а не фракциями, — комментирую я, мысли из головы проскальзывают мимо губ.
— Да, но что будет дальше?
У меня нет ответа. И ни у кого нет.
Когда солнце начинает садиться, вся сцена окунается в оттенки розового и пурпурного. Искренние становятся достаточно заметны, чтобы получить несколько ударов. Мы идем последними, хихикая, когда поскальзываемся на мокром полу Шпиля. Сталкиваемся с людьми, идущими к Яме и на ужин, но все, о чем я могу думать, — это синее покрывало и теплые тела.
Мои фантазии стираются, когда я распахиваю дверь в квартиру. Здесь темно, тихо и холодно. Тобиаса нет, и меня это не удивляет. Когда его головокружения и головные боли стали ослабевать, он стал больше времени проводить в диспетчерской.
Внезапно я чувствую сонливость и вялость, и все, что я способна сделать, — это щелкнуть тумблером, включая камин, и обрушиться на диван. Провожу рукой по ткани. Она кажется бархатистой и замшевой, но я знаю, что она искусственная: кожа используется для полезных вещей, таких, как перчатки и обувь, а не диваны.
Смотрю, как танцует пламя, и думаю о своей Церемонии Выбора, о взгляде моего отца, когда я выбрала Бесстрашие вместо Отречения. Должно быть, это казалось нелепым, что его дети вернулись во фракции, из которых перешли родители. Мама назвала его «эгоистом», когда пришла в день посещений, и, возможно, тогда так и было, но я думаю — я надеюсь — он понял, до того как умер, почему я решила уйти. Надеюсь, он бы гордился моим выбором.
Я все еще смотрю на пламя, когда Тобиас входит. Еще один мой выбор. Он садится на пол рядом со мной, и я обнимаю его. Его сердце бьется медленно и ровно под моей рукой. Был момент, когда я думала, что потеряла его, и я решила, что лучше умереть, чем убить его; еще один выбор, которым, я знаю, мои родители бы гордились.
— О чем ты думаешь?
— О родителях. Интересно, что они думают о моем выборе.
Если он и чувствует запах алкоголя, он его игнорирует.
— Как ты думаешь, они были счастливы из-за того, что ты живешь с лживым предателем-сыном Маркуса? — он будто защищается, но глубоко под этим я слышу неуверенность. — Твой брат не был.
Чувствую боль в груди, которая никак не связана с Калебом.
— Эй, — тихо говорю я, наклоняя его лицо, чтобы он посмотрел на меня. Даже в мерцающем свете камина я вижу, как насторожены его глаза. — Мне все равно, понравилось бы им это или нет. Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Ты мой выбор. — Воздух смягчается, изолирует нас от борьбы изнутри и снаружи, что грозит нас уничтожить. Я наклоняюсь и целую его в лоб. Его пальцы скользят мне в волосы, удерживая, и на мгновение все замирает, и есть только мы.
Когда мы отстраняемся, он держит руку на моей, прижимая ее к груди.
— Для тебя же не имеет значения, что Эвелин меня ненавидит, — замечаю я. — И это чего-то стоит — что моей маме ты понравился, когда она пришла в приемный день.
— Как думаешь, они знали?
— О чем?
— О Маркусе, об Эвелин, об издевательствах, — он качает головой. — Любое из этого, все это. Маркусу пришлось инсценировать ее смерть, он не мог этого сделать в одиночку. И даже если бы мог, она стала Лидером афракционеров, а Отречение работало с ней, чтобы найти дивергентов.
— Не знаю. Они хорошо хранили секреты.
— Как и ты.
— Как и ты, — повторяю я, мой голос тверд.
— Я не хочу этого. Не от тебя. — Я чувствую, как его сердечный ритм начинает ускоряться, как было бы в его пейзаже страха, но спустя всего несколько сильных ударов под моей ладонью он встает с пола и перелезает через меня.
После того как мы толкаем друг друга, все заканчивается, когда он на боку рядом со мной, я на спине, закинув на него ногу. Он подпирает голову здоровой рукой, больная опирается на мое бедро.
— Мне завтра нужно в Эрудицию.
— Зачем?
— Увидеть, есть ли что-то такое, о чем говорил Маркус. Не хочу повторения того, что случилось в последний раз.
— Как думаешь, он лгал?
Он устало потирает лицо, будто много над этим размышлял и утомился.
— Не знаю, я взломал сегодня их компьютерную систему — то, что от нее осталось, — и ничего не нашел. Я и не ожидал, если честно. Эвелин не настолько глупа, чтобы оставить его нетронутым в их системе. Но я не думаю, что это вообще когда-либо попадало туда.
Он смотрит на меня выжидательно.
— Это было на ее компьютере в лаборатории, — медленно говорю я, мои мысли работают. — Персональном компьютере Джанин, что не был подключен к системе.
— Если это было… да. Когда я вернулся в лабораторию, перед тем как мы покинули Эрудицию, жесткий диск был вырван.
— Маркус?
— Вероятно.
— Что, по-твоему, там было?
— Что-то о дивергентах или о том, что за Стеной. Только эти вещи могли заставить ее идти на такие крайности.
Киваю в знак согласия. В те моменты, когда я позволяю себе думать о моей встрече с Маркусом, этот вывод напрашивается сам собой.
— Но это знание не так уж помогает. Я разговаривал с Карой, некоторыми беженцами-Эрудитами, и составил список людей, которые тесно работали с Джанин. Не думаю, что они признаются во всем, но кое-что они могут знать.
— В этом есть смысл.
Его пальцы нервно дергаются на мне.
— Я собираюсь поговорить и с Калебом тоже.
Моя голова поворачивается так быстро, что наши носы больно сталкиваются.
— Он жив?
— Да.
— Ты ни разу ничего не сказал.
— Ты никогда не спрашивала. Ты даже о родителях не заговаривала до последней недели, и я понимал, насколько это больно, даже если ты всегда молчишь. Я думал, что Калеб… Что это было бы слишком болезненно.
Я хочу злиться на него за это. Хочу. Но не могу. Потому что иногда — даже если это длится месяцами — мысль о родителях разрывает меня и оставляет больной. При виде женщины с волнистыми волосами, как у мамы, или мужчины с обкусанными ногтями, как у папы, пропасть в моей груди открывается и наполняется болью. Я скучаю по ним, и их смерть — ощутимый груз, который я ношу с собой.
Я хочу рассердиться на Тобиаса, но даже если это был не лучший способ в этом случае, его молчание было тем, как он поддерживал меня. Я понимаю его, потому что так поступил бы настоящий Отреченный. Он не хотел бы заговорить об этом и причинить мне боль, но он бы выслушал, если бы я страдала.
Закрываю глаза и делаю глубокий вдох, отталкивая шок и боль, вызванные его признанием. Киваю, когда снова контролирую себя, поощряя его продолжить.
— Со смертью Джанин… хоть он и был только посвященным… с тем, что он сделал, он будет одним из самых важных обвиняемых.
— Его казнят, если признают виновным?
Он молчит так долго, что я открываю глаза, чтобы взглянуть на него. Не могу назвать все эмоции на его лице и в глазах. Конфликт, печаль, предчувствие и еще огонь, который мне знаком. Пламя, что яснее говорит о желании отомстить Калебу за боль, что он причинил, чем слова когда-нибудь смогли бы. Это заставляет меня задаться вопросом, как Тобиас убедил его помочь с видео Аманды Риттер.
— Да, — это маленькое, простое слово, но уверенность в голосе — как топор палача.
Он встречает мой взгляд, и мне не требуется много времени, чтобы заметить, как его рука поглаживает вверх и вниз мое бедро, медленно и успокаивающе.
— Хочешь его увидеть?
Я должна. Должна проглотить свою боль и гнев и простить своего брата. Но потом я вспоминаю, как мама умирает в переулке, а отец в коридоре, будто они ничего не значили, будто были бесполезны. Вспоминаю, как Калеб шпионил для Джанин и его черствость, когда он смотрел, как она мучает меня неделями. Обо всех тех людях, что умерли из-за него. Думаю об Уилле и Кристине, и всех других людях, которые любили погибших и остались жить уже без части себя.
— Нет, не хочу.
Тобиас не спорит со мной.
— Его допросят под сывороткой правды, — говорит он, наконец.
— Знаю.
— Присяжные могут спросить его о тебе.
— Я думала, это могут только судьи.
— Присяжные тоже могут задавать вопросы.
— Эвелин?
— Она бы этого никогда не позволила.
— Из-за тебя?
— Да.
Я сомневаюсь, что ее материнские чувства так глубоки, но прежде чем могу это сформулировать, Тобиас снова заговаривает:
— Я хочу сказать ему, что ты погибла в борьбе с афракционерами, как мы делали со всеми остальными.
— Как думаешь, он поверит?
— Твое имя в списке погибших. У нас есть свидетельство о смерти.
Прослеживаю вены на руке Тобиаса. Он просил позволить ему меня защитить, и на этот раз я решаю дать ему, по крайней мере, попробовать.
— Хорошо.
Он прижимается лбом к моему.
— Спасибо, — выдыхает он, и я слышу облегчение в его голосе.
***
Я воображаю волны. То, как рябь в стакане воды сталкивается и нарастает, рождая и поглощая энергию и превращаясь в нечто новое. То, как мы с Тобиасом движемся друг напротив друга, губы и пальцы находят обнаженные участки кожи и по пути открывают еще больше. Это вырастает из нежного волнения, предложения двигаться к чему-то более сильному и подкармливать его, стимулируя. Впервые за долгое время я чувствую себя связанной с ним так, как никогда не была до войны. Может, то, что он говорил мне, что с ним происходит — то, что он не хранит секреты — было тем, что мне нужно, потому что я не чувствую трепет страха, как обычно, когда его бедра изгибаются между моих. Все, что я чувствую, это желание — желание большего. Тобиас держит руку на спине, переворачивая нас, накрывая мое тело своим. Я не чувствую себя пойманной, как было в душе. Чувствую себя в безопасности под ним. Мне нравится, что он смотрит на меня, будто я единственное, что он видит, и касается меня, словно я единственное, чего он хочет. Он заставляет меня поверить, что я красива, сексуальна, желанна. Мои губы опухшие и чувствительные от нашего сражения, когда каждый пытается совладать с другим. Я признаю ничью, когда он отстраняется, чтобы поцеловать мою челюсть и шею, провести носом по ключице и еще ниже. Его губы на моей груди — шок, но не плохой; его веса между моих бедер достаточно, чтобы отвлечь меня от любых мелочных сомнений в моей полноценности. Я ощущаю нежный скрип зубов и выгибаюсь навстречу влажному теплу его рта. Тобиас щелкает языком по напряженной коже сосков. Это заставляет меня хныкать и выгибаться под ним, и сочетание этого и того, как он тверд там, где прижимается к ткани между моих бедер, ощущается слишком хорошо, чтобы заставить меня осознать, что из моего горла вылетают стоны. Его пальцы скользят под резинку моего нижнего белья и находят горячую, влажную кожу, которую оно скрывало, и легко проникают в меня. Этого хватает, чтобы мои руки сжали простыню в кулаках, все мое тело сдалось в ответ на его прикосновения, так же, как я стягиваюсь вокруг его пальцев от удовольствия. Хотя это не та его часть, которой я жажду. Хочу чувствовать его внутри себя, целиком. Хочу, чтобы мы были соединены. Чувствовать, как его грудь скользит по моей, его руки обнимают меня, мои — его. Хочу двигаться вместе, как волны, пока мои стенки не затрепещут и не сожмутся вокруг него, и он прольется внутри меня, часть его будет глубоко во мне, потому что иногда это действительно «занятие любовью», а не «просто секс», и я, наконец — наконец-то — не боюсь ни этого, ни его. Но это, кажется, меня останавливает. У всех нас есть кошмары, но это первый раз, когда Тобиас отгоняет их таким образом. Я хочу его, но не потому, что мы пытаемся забыть то, что преследует нас. Не хочу, чтобы наше прошлое влияло на настоящее. Это требует всех сил, каждой унции моей силы воли, чтобы остановить его; мое тело протестует с каждым дюймом, на который он отодвигается от меня, потому как что бы ни говорил мой разум, оно этого хочет. — Я хочу тебя, Тобиас, — шепчу я, когда наше дыхание выравнивается. — Но не так. Он скатывается с меня, и я слышу, как он шипит от боли. Его плечо еще не совсем зажило. За окном по-прежнему темно. — Это было обо мне? — спрашиваю я, натягивая одеяло на нас понадежнее, отгоняя вторгшийся холод. — Да, — он на минуту замолкает; рука ищет, пока не находит мою, и он подносит их к губам. — Я люблю тебя, — это его объяснение. Он любит меня, и это пугает его. Любит и боится, что я умру. Любит, но боится, что я причиню ему боль. Боится, что причинит боль мне. Ему не нужно объяснять, потому что я тоже его люблю.***
Пол за кушеткой, где я сижу, усеян файлами. Я должна делать в них заметки, занося туда прогресс стажеров, но я, в основном, смотрю в окно и ничего не вижу, потерянная в мыслях о нас с Тобиасом и о том, хотела ли я на самом деле останавливать его или нет. Слышу голоса и звук открывающейся двери. Оборачиваюсь, глядя через край дивана, чтобы увидеть, как Тобиас спиной ко мне медленно заходит в квартиру, поддерживая одной рукой письменный стол. Зик несет другой конец. Они ставят его у стены, и прежде чем кто-то успевает заметить меня, я прячусь. Мне следовало бы встать и обнаружить себя или, может, попытаться незамеченной пробраться в спальню, но я даже не знаю, что на самом деле должна сделать. — Ты молчишь с тех пор, как я сказал, — говорит Зик. Диван прогибается за моей спиной, и я понимаю, что это он сел. — Не так уж много можно сказать. — Не так уж много можно сказать или ты просто не так уж много хочешь сказать? — То, что вы делаете с Шоной, не мое дело. — Как и то, что вы делаете с Трис, не мое? — Когда становится очевидно, что Тобиас не собирается отвечать, Зик нажимает: — Что бы ты ни думал, все, что я пытаюсь сделать, — это просто помочь. — Хочешь помочь? Держись подальше от этого, — огрызается Тобиас. — Чьи-то штанишки попали в переплет. — Я практически слышу, как Зик закатывает глаза. — И я бы хотел держаться подальше, но если ты вдруг не заметил, отношения — не твоя сильная сторона. Я видел, какой ты без нее, и не хочу снова это видеть. Так что… — Что ты ей сказал? — вдруг спрашивает Тобиас напряженным голосом. — Буквально? Сказал ей, что ты напугал меня до усрачки. Сказал, что весь твой контроль ушел и никто не знал, что ты предпримешь, но мы были не настолько тупы, чтобы пытаться тебя остановить. Я сказал ей, что ты никого не дурачил. Мы все знали — неважно, что ты ей сказал, — что если бы она умерла, ты бы прожил ненамного дольше. Но в основном я сказал, что-то, как ты остро реагируешь, прежде всего связано с тобой, а не с ней. — Что, черт возьми, это должно значить? — Слушай, я не буду притворяться, что понимаю, что произошло с тобой и твоими родителями — я понимаю, что не знаю всей истории, — но не думай, что я не вижу, что ты делаешь с Трис. — Она никак с этим не связана, — Тобиас закипает. Могу лишь представить, как он выглядит, как напряжены его кулыки и мышцы, искривленные гневом. — И все, что я делаю с Трис, — это пытаюсь уберечь ее. — Хочешь сказать, она с этим никак не связана? Или то, что ты с ней делаешь… Ладно, это не моя забота, но мы же оба знаем, что это не так. — О, правда? Что же тогда? — я узнаю этот голос — голос Четыре, холодный, горький и жестокий. Это подтверждает их дружбу с Зиком, потому что он не реагирует на угрожающий тон Тобиаса. — Ты пытаешься защитить себя, точно так же, как всегда делал, потому что теперь, когда ты доверился ей, она может сломать тебя, она очень близка к этому, и все, что ты делаешь, — это отталкиваешь ее. — Никто, глядя на Зика, не подумает, что он вдумчивый и наблюдательный, но он такой. Обычно он общительный балагур, и это то, что нужно Тобиасу. Ему нужен лучший друг, который вытянет его из панциря, заставит его смеяться и светлеть. Иногда он нуждается в лучшем друге, который расскажет ему, когда он совершает ошибки, потому что порой он все еще «Четыре». — Я тебя люблю как брата, Тобиас. Я бы за тебя словил пулю. Но тебе пора вытащить голову из задницы. Не всегда рядом будут люди, которые помогут преодолеть разрыв между тобой и ей. Если ты с ней не поговоришь, она может тебя бросить. Может, не сегодня и не завтра, но когда-нибудь, — его голос скатывается в дразнящий. — Кроме того, ты принимаешь мои советы, когда дело доходит до спальни, так почему бы тебе не принять совет и об этом тоже? На несколько секунд все, что я чувствую, это возмущение — хочу выскочить, как черт из табакерки и спросить, какой совет дал ему Зик, но заставляю себя оставаться там, где я есть. — Говоря о которых?.. — Серьезно, Зик, держись подальше от этого, — Тобиас звучит уже не гневно, а просто неловко. — Это такая фигня из Отречения? Если вы храните себя до брака, то, поторопившись, ты ее огорошишь. Несмотря на то, что твой мозг Стиффа думает, что девочки-подростки такие же озабоченные, как и парни. Ну, — его голос лукавый. — Может, с правильным парнем. Может, проблема в тебе. Пустая бутылка рикошетит от спинки дивана, и я замираю, молясь, чтобы никто из них за ней не полез и не обнаружил меня. — Ой, обиделся, обиделся. — Это не лучший момент, — так тихо бормочет Тобиас, что я едва его слышу. Вздыхаю с облегчением. По крайней мере, он не сказал Зику о моих страхах. Зик смеется, хрипло и громко. — У меня для тебя новость, приятель: это всегда не лучший момент. И это возвращает нас ко мне. Никогда не думаешь, что сейчас подходящее время завести ребенка. — Я этого не говорил. — Да, ты вообще ничего не говорил. — Я просто думаю, что это странно — что она не хочет за тебя замуж, но хочет от тебя ребенка. — Не то чтобы она не хочет, это просто ее не волнует. — Это важно. — Да? Ты любишь Трис? — Да. — Можешь представить себя с кем-то еще? — Нет. — Хочешь, чтобы так было всегда? — Да. — Тогда почему у нее нет кольца на пальце? — Я жду, затаив дыхание, ответа, который никогда не придет. — Не то чтобы я не понимал, куда ты ездишь с Маркусом и Эвелин, но ты не можешь работать на обе стороны. Либо это важно, либо нет. — Тут ничего общего с ней. Это просто… — Не самое лучшее время, — огрызается Зик, в его голосе впервые мелькает раздражение. — Продолжай повторять себе это и смотри, как жизнь проходит мимо. Попрощайся с ней за меня. — Диван скрипит по полу, когда он встает. — Ты должен решить, как долго ты собираешься пускать все на самотек. — Я слышу, как дверь хлопает и щелкает замок, прежде чем Тобиас успевает сказать что-нибудь еще.
