11
25 ноября 2015 г., 18:02
И настал день, когда риск остаться замурованным в бутоне страшит больше, чем риск превратиться в цветок. Анаис Нин
Я сижу за диваном до тех пор, пока солнце не садится и огни Втулки не начинают мигать в темноте красным, думая о разговоре, который не должна была подслушивать. На удивление, меня волнует та часть, где Зик и Тобиас говорили о браке. Но еще удивительнее мой ужас от этой идеи. И я не могу понять, почему, ведь и Зик, и Тобиас говорили разумно. Тобиас прав, думая, что это важно. Даже для двух людей, которые любят друг друга, хотят быть вместе навсегда, это все меняет. Но Зик тоже прав. Мне никто не нужен, кроме Тобиаса, и никогда не будет нужен, и раз так, почему мы не женаты? Что еще важнее — почему эта мысль так меня пугает? Я настолько поглощена попытками поймать клочки мыслей, плавающие где-то на задворках разума, что вздрагиваю при звуке голоса Тобиаса. — Что ты делаешь на полу? — растерянно спрашивает он, взгляд мечется между мной и дверью: он явно пытается понять, не пробралась ли я как-то мимо него. — Занимаюсь стажерами, — говорю я, указывая на картонные папки вокруг меня, о которых я позабыла на целые часы. — Как давно ты здесь? — подозрение ясно звучит в его голосе и видно на его лице. Я отталкиваюсь вверх, пользуясь диваном, как рычагом. Все окаменело и болит от такого долгого сидения. — Шона беременна? — спрашиваю я, отряхиваясь и давая ему точно знать, сколько я здесь была. — Пытается. — Это мило, — я стараюсь показать энтузиазм или хотя бы интерес, но не выходит. Вижу, что Тобиас смотрит на меня, гнев заменяет недоумение и становится доминирующей эмоцией на его лице. Я так и думала, если честно. И даже будь у меня шанс не сознаваться, я бы ничего не изменила и не пожалела. Но мне не хочется ссориться с ним. Я собираю папки и иду в спальню, подальше от борьбы, которая, я чувствую, уже сгущается вокруг нас, как грозовые тучи. — Трис, — Тобиас не повышает голос, но его тон острый, как удар хлыста, и я останавливаюсь. — Мы должны поговорить об этом. Закрываю глаза и делаю короткий вдох, чтобы успокоиться, но отказываюсь повернуться и взглянуть на него. Если это случится, мы будем ругаться. — Нет, не сегодня. — Да, сегодня. Прямо сейчас. — Нет, — продолжаю я, мой голос ровный, монотонный, не соответствует тону его негодования. — Я приму душ и пойду спать. Мы поговорим об этом, когда ты успокоишься, — не даю ему шанса спорить, быстро шагаю через спальню в ванную и запираю дверь. Стою под струей душа, разбираясь в беспорядке мыслей в своей голове. Все мои страхи — о бессилии, но я не понимаю, что общего брак может иметь с этим. Я помню, как читала в одном из учебников, как много лет назад женщина клялась «повиноваться» мужу. Печальная улыбка искривляет мои губы. Даже если бы вещи все еще были таковыми, Тобиас знает меня слишком хорошо, чтобы ожидать от меня подчинения кому угодно, по свадебной клятве или нет. Но это, пожалуй, единственный вид брака, который он знал, в котором вырос. Во всех историях, что он мне рассказывал, Маркус ожидал абсолютного подчинения от него и Эвелин. Но это не было типичным браком для Отречения, или, по крайней мере, я так думаю; трудно понять, что происходит за закрытыми дверями, когда никто не говорит о себе. Я всегда считала брак своих родителей «типичным», но оглядываясь сейчас назад — я не знаю. Они не истязали друг друга, но я снова задаюсь вопросом — как было, когда я нашла свидетельство о браке, — насколько хорошо я их по-настоящему знала, или насколько они знали друг друга. Выключаю воду, хватаю полотенце, совершая свои обычные приготовления ко сну автоматически, лишь наполовину осознавая, что я вообще их делаю. Воображаю своих родителей лежащими в постели ночью, до того как родились я и Калеб, шепчущих друг другу о своем детстве; мама говорит отцу о Бесстрашии и дивергенции. Представляю, как отец рассказывает маме о Джанин и беспокоится, что женщина, которую он хорошо знал, пришла к власти в Эрудиции. Насколько мне известно, этого разговора никогда не было. Насколько мне известно, они ложились в постель каждую ночь, не разговаривая, никогда по-настоящему не зная человека, с которым лежали рядом, были в браке, воспитывали детей. Не такого замужества я бы хотела; не тот брак, что мог сделать бы меня счастливой. Когда я выхожу из ванной, мои глаза останавливаются на Тобиасе, полностью одетом, лежащем на нашей кровати. Он смотрит в потолок, молча гневаясь, и я знаю, что он просто так это не оставит. Как собака, грызущая кость, отказывается отдавать ее, пока все еще может чувствовать фантомный вкус мяса, которое там когда-то было. — Ненавижу, когда ты уходишь от меня. — Я не от тебя ухожу, а от ссоры, — говорю я, вытаскивая из комода пару джинсов и захватывая ботинки. — Правда? И куда ты? — К Кристине, — огрызаюсь я. — Мне нужно подумать, а я не смогу это сделать, если ты попытаешься снова об этом заговорить. — И что же это тогда, если не то, что ты от меня уходишь? — Боже, Тобиас, я не «ухожу от тебя»! Мне нужно время, чтобы подумать. Так же, как и тебе, когда ты решил рассказать мне, что Эвелин пытается заручиться твоей поддержкой в войне с Эрудицией. Было мерзко говорить об этом, но он был лицемером, и так же, как я ненавижу ругаться с ним, это приводит в бешенство. — Мы поговорим об этом, но не сегодня, когда я не готова, а ты злишься. Подхожу к кровати и быстро целую его в щеку. Он напряжен и холоден, и никак не реагирует и не отвечает, но я хочу, чтобы он знал, что независимо от того, что между нами происходит, я все еще люблю его.***
Я лежу в металлическом кресле, чувствуя себя вымотанной. Может, я и не должна была проходить симуляцию сегодня, но наблюдение за двумя десятками человек оставило меня выжатой. Не знаю, как у Тобиаса получалось это делать. Может, потому, что его страхи редко мелькают в моделировании других людей. Добрых две трети людей сегодня наблюдали, как умирают их друзья и семьи, и хоть это и не совсем мой страх, это достаточно близко к войне. Слышу, как позади открывается дверь, и ожидаю услышать голос Кристины, спрашивающей меня, чем я занимаюсь, но вместо этого я слышу Тобиаса. — Ты по-прежнему Семь или тебе нужно новое числовое имя? — его голос напряжен, наполнен легкостью и нервозностью, но не злостью. Я не тороплюсь отвечать, и через секунду он тянет стул, чтобы сесть рядом. — Твое число не изменилось, — напоминаю я, — только сами страхи. — Значит, твои страхи изменились? — Не знаю. Может, я просто лучше их понимаю. Долгий миг он смотрит на меня испытующе, а затем опускает глаза, глядя в пол. — Прошлой ночью… Это из-за того, что я не предложил тебе выйти за меня замуж? — его голос становится бормотанием к концу предложения, а щеки ярко-красные. — Нет… То есть да, но не из-за того, что ты думаешь. — Нет простого способа сказать это, но я могу хотя бы попытаться сделать это понятным, чтобы сразу выложить худшее, резко, как срывают лейкопластырь. — Потому что… если бы ты предложил, я бы сказала «нет». Он резко вдыхает, как будто только что принял удар. — Почему? Я сажусь, повернув ноги набок, отражая его позу. — Кажется, ты думаешь, достаточно того, что я знаю, что ты любишь меня. Что я должна верить в это, даже не зная, что, на самом деле, с тобой происходит. Когда ты, наконец, рассказал мне о разговоре с Эвелин, ты заявил: «Если бы я принял решение, я бы тебе что-нибудь сказал». — Я бы сказал. — Знаю, и в этом проблема. Ты бы принял решение за нас. Ты не ждал и не рассматривал мое мнение, и когда я с тобой не согласилась, ты закрылся от меня. Я не хочу такого в отношениях и уж точно не хочу в браке. Тобиас поворачивается, робко взяв мою руку в свои, пробегая по ней пальцами так, как слепой бы пытался запомнить что-то на ощупь. Это странное действие, и оно заставляет меня нервно дрожать. Когда моя рука начинает трястись, он заключает ее в свои. — Я думала о браке моих родителей прошлой ночью. Интересно, говорили ли они когда-нибудь… В любом случае, я кое-что осознала. — Хм? — Позавчера ночью, когда ты проснулся от кошмара… — я нервно облизываю губы, не зная, как сказать. — Когда ты проснулся, я… я не боялась, — выразительно говорю я. — Я хотела тебя и не боялась. Но до вчерашней ночи не понимала, почему так было. Тобиас выглядит так, будто перестал дышать. Если бы я не могла чувствовать его пульс в руках вокруг моей, я бы подумала, что у него остановилось сердце. — Я небольшая и не слишком сильная, и большинство парней пересилили бы меня, если бы захотели — и ты мог бы — и ты прав в том, что этот страх о беспомощности, но то, что лишает меня страха, — это доверие к человеку, с которым я рядом. Даже если то, о чем мы говорили ранее той ночью, не имело ничего общего с интимной близостью, это было сокровенно. — Я не… — Я не хочу чувствовать, что занимаюсь сексом с незнакомцем! — мы оба вздрагиваем при звуке моего голоса, удивленные моей внезапной горячностью. — Не знаю, как мои родители могли создать семью, не зная ничего друг о друге. Когда ты говоришь со мной, когда рассказываешь мне о вещах, о которых не обязан говорить, когда это обмен мнениями между нами, это заставляет меня чувствовать себя ближе к тебе, словно ты не чужой, и я могу тебе верить, потому что ты доверяешь мне, разговаривая со мной. В тишине я снова раздражаюсь, чувствуя разочарование. В моей голове это все имеет очень большой смысл, и я знаю, что это правильно — чувствую, что это правильно, — но не могу выразить подходящими словами, и от этого не легче. — Ты сказала, твои страхи изменились. Может, они изменились потому, что ты их лучше понимаешь? Смотрю на него мгновение в замешательстве, прежде чем отвечаю. — Я не… Не совсем понимаю, о чем ты. — Калеб. Я так огорошена его нелогичностью, что все, что я могу ответить, это тупое: «А?» — Калеб, когда я разговаривал с ним вчера. Я сказал ему, что ты умерла, и знаешь, что он ответил? Он был рад, что ты никогда не увидишь, как я превращаюсь в Маркуса. Что я никогда не сделаю тебе больно так, как он мне и Эвелин. Даже если истории о Маркусе верны, мне отвратительна мысль Калеба о том, что Тобиас может быть в чем-то похож на человека, которого он вынужден называть отцом. — Мы были воспитаны в Отречении, приучены понимать силу и значение прикосновения к кому-то, — говорит он, приподнимая мою руку над своей и отслеживая линии на ладони. — Все эти месяцы я давно хотел показать тебе, как сильно тебя люблю. Я уважаю твой страх, но… — Я знаю, — быстро говорю я, пытаясь его успокоить. — Но, — продолжает он, игнорируя меня, — все, о чем я мог думать после твоего ухода вчера ночью, было то, как я уже ударил тебя, почти убил, если ты забыла. Я просто… задаюсь вопросом, не потому ли ты мне не доверяешь, что подсознательно думаешь, что я сделаю тебе больно, как тогда, снова, если ты окажешься физически уязвима рядом со мной. Слова звучат как вырванные из самой глубины души, и я понимаю, почему. Кажется, будто они коверкают мое сердце в нечто гротескное, как, вероятно, происходит и с ним. Я хочу сказать, что доверяю ему, но это были бы просто слова, потому что мое доверие не абсолютно. — Ты не твой отец. Ты был под моделированием. Есть разница, — сурово говорю я, но понимаю, как только слова слетают с моих уст, что это не поможет ему чувствовать себя лучше. Никто из тех, кто говорил мне, что я сделала то, что должна была, чтобы выжить, когда застрелила Уилла, не заставил меня чувствовать себя лучше. Но еще я знаю, что они бы помогли, если бы этого страха еще не было в нем, если бы он сам не верил в это; так же, как слова Питера, когда он приставал ко мне, засели так глубоко, потому что я знала о своих недостатках. За все время, что мы говорим, он не посмотрел на меня, и даже сейчас, когда я осторожно тяну от него руку, он не поднимает глаз. Я скольжу руками вверх по его рукам, плечам, наклоняюсь вперед, достаточно близко, чтобы прошептать «поговори со мной» ему в ухо. Мы так близко, что я могу чувствовать его дыхание, нервное и неглубокое, своим плечом. — Скажи мне, чего ты боишься. — Ты знаешь, чего я боюсь. — Скажи. Без сыворотки или симуляции, просто поговори со мной. Он тяжело глотает, и краем глаза я вижу, как его адамово яблоко движется вверх и вниз. — Сейчас я боюсь, что ты оставишь меня, — он тянется, положив руки мне на бедра. Нежно, но удерживая меня на месте, волнуясь, что я уйду. — Я никуда не собираюсь, — говорю я, скользя рукой по его плечу, слепо прослеживая контур ворона, который теперь постоянная часть его, как и меня. Его руки скользят вокруг моей талии, он тянет меня к себе на колени одним слитным движением, прижимаясь губами к ворону, что символизирует его, прямо над сердцем. — Сейчас — да, но когда-нибудь можешь. Во время войны я думал, что просто боюсь твоей смерти, но… мой страх больше, чем это. Он прослеживает носом линию ключицы, целуя ямку под горлом. Сейчас не время для тяжелых вздохов, касаний, поцелуев, но я не могу остановить боль между моих бедер и нужду в нем, которую я чувствую. Не тогда, когда мы так близки. — И это не тот страх, что я могу игнорировать, — говорит он мне в шею, и я не могу не податься навстречу его прикосновению. — Иногда почти могу с ним справиться, и все, что у меня получается, это становиться жестче. Это заставляет меня действовать, как Маркус, и я ненавижу это. Не хочу контролировать тебя, как он поступал со мной, лишь хочу удержать тебя и не знаю, как еще это сделать. — Ты не твой отец, Тобиас. Он отстраняется, впервые глядя на меня. Я видела, как его глаза горели гневом и пылали от желания. Видела их холодными и расчетливыми. Видела, как его глаза молча умоляют меня. Но никогда не видела их уязвимыми, неуверенными, нуждающимися, какие они сейчас. — Разве? Я обхватываю его лицо ладонями, заставляя не отводить глаз, пока он меня слушает. — Нас определяет выбор, который мы делаем. Ты мог бы остаться в Отречении, пойдя по стопам Маркуса. Но ты этого не сделал, ты выбрал Бесстрашие. Ты выбрал быть другим, каждый день, ты выбрал быть не таким, как он. Даже сейчас, в эту секунду, ты делаешь выбор, который тебя отличает от него. Ты не твой отец, Тобиас. Я не могу заставить его поверить мне, но могу попробовать и показать ему. На дюйм отстраняюсь на его коленях и прижимаю ладонь поверх его рубашки, опираясь прямо на сердце. — Даже если бы ты был под моделированием, уверенный, что я враг, который убьет тебя, если дать ему шанс, ты пытался разоружить меня, — я плотно прижимаю руку к его груди. — Маркус не здесь, где это важнее всего. Маркус бы никогда не сделал того, что ты сделал в диспетчерской той ночью. Вижу, как что-то меняется в глубине его глаз, что-то, что я не могу назвать или определить, но оно там, смотрит на меня в ответ. Я медленно сокращаю расстояние между нами, прикасаясь губами к его. Почему-то это напоминает мне о нашем первом поцелуе на дне пропасти. Но этот поцелуй совсем иной. Тот был робким и неуверенным, мы оба знакомились с чем-то новым. Сейчас мы знаем друг друга. Его руки тесно прижимают меня к нему, мозоли на руках давят на мягкую плоть спины. Это успокаивает — твердость и давление его тела на мое. Это заставляет меня чувствовать себя в безопасности, защищенной и любимой. Зик был прав: «подходящее время» никогда не настанет. У людей бывает секс по разным причинам, порой по правильным, порой — по ошибочным, и, возможно, мы всегда будем под гнетом потери, вины, бездействия, но если мы позволим этому удержать нас от жизни, мы уже практически мертвы. И сейчас, как и в ту ночь в нашей постели, я боюсь. И хочу Тобиаса. Хочу почувствовать движение, скольжение его груди по моей. Хочу чувствовать, как его сердце бьется с моим. Хочу чувствовать, как его влажное и теплое дыхание просачивается в мои волосы. Хочу почувствовать себя живой. Я отрываюсь, упираясь лбом в его. — Мы не можем делать это здесь, — тяжело выдыхаю я. Он кивает и поднимает меня с колен, поставив на дрожащие ноги. Его рука в моей скользкая от пота, но твердая. Он выглядывает из двери в коридор, ведущий к общежитиям, и бормочет ругательство себе под нос. Мы выходим из дверного проема, стараясь не привлечь внимание Кристины, которая посреди коридора разговаривает с каким-то обучаемым. — Куда мы идем? — спрашиваю я, как только мы вне пределов слышимости. — Наша квартира в другой стороне. — Воспользуемся лифтом: если пойдем через Яму, то никогда не вернемся домой, — говорит он, и мы переходим в большой коридор, где я никогда не была; у стены уложены коробки, и я не могу удержать немного истеричный смешок, вырвавшийся из горла в ответ на рвение в его голосе и быстроту его шагов. На сей раз удача на нашей стороне, и мы не встречаем никого по пути к нашей квартире. Несмотря на это, иногда во время нашей прогулки я чувствую, как нервозность завязывает мой желудок узлом. Но это не страх, не так, как я его знаю. Это как волнение в день выбора, когда я прыгала с крыши в неизвестность. Страшно, да, но и волнующе, потому что даже если я не знаю, куда прыгаю, я почти уверена, что приземлюсь в безопасности, где-то, где лучше. Простые белые стены нашей квартиры пламенеют на закате, и как только я запираю дверь на замок, я обнимаю Тобиаса за шею и тяну его вниз для поцелуя. Испускаю удивленный писк, когда он поднимает меня, подцепляя мои ноги, чтобы удержать, пока он спотыкается по пути в спальню. Мы приземляемся на кровать бесстыдной кучей, Тобиас более или менее падает на меня. Что-то острое и костлявое — локоть или колено, я не уверена, — толкает меня в бок, но мне все равно, потому что через мгновение его нога находится между моих, надавливая, и это заставляет меня забыть про все остальное. Наши руки с силой притягивают нас ближе друг к другу. Он остается без рубашки, моя вскоре следует за ней. Я так отвлечена ощущением его губ на моей шее, что его ремень становится почти непреодолимым препятствием, и мне приходится слегка оттолкнуть его с моего плеча, чтобы очистить мой мозг. Он стаскивает свои джинсы, но когда мои пальцы начинают тянуть его боксеры вниз, это, кажется, отрезвляет его, и он хватает меня за запястье, останавливая. — Ты уверена? — он нависает надо мной, глядя нервно и серьезно, и я тяну руку из его хватки, прослеживая линию его щеки. Воздух вокруг нас превращается из заряженного и наэлекризованного в тяжелый, значительный, наполненный смыслом, как-то, что мы собираемся сделать, потому что часть Отречения все еще в нас. Но если не отвлекаться на раздевание друг друга, я чувствую, как нервозность снова скручивает мой живот. Прежде чем она может все разрушить, я притягиваю губы Тобиаса к моим. — Я хочу тебя, Тобиас. Займись со мной любовью, — бормочу я в его кожу. Он легко касается своими губами моих и начинает покрывать меня поцелуями, благоговейными, почтительными, и это напоминает мне, как он сказал, что несколько месяцев желал показать мне, как сильно он меня любит. Его руки дрожат, когда расстегивают кнопку и молнию моих джинсов. Когда он стягивает их вместе с моими трусиками, он садится на пятки и просто смотрит на меня, его руки охватывают мои бедра, удерживая меня неподвижной. Его глаза на мне ощущаются, как губы, но мне приходится бороться с желанием извернуться под его взглядом, чтобы закрыться. Это не первый раз, когда он видит меня голой, но первый раз, когда я вижу, как он смотрит на меня. — Ты все еще этого хочешь? — мой голос звучит выше обычного и полон сомнения, которое я отказываюсь признавать. Он вытягивается надо мной, удерживая на мне взгляд, пока он ложится на меня, прижимаясь между ног. Я с шоком осознаю, что он тоже голый, и, честно говоря, не могу вспомнить, когда это случилось. Небольшая улыбка искривляет его губы. — Ты идеальна, — говорит он, целуя меня в щеку. — И прекрасна, — произносит он, целуя другую. Это звучит так глупо и избито, что я не могу удержаться от улыбки. — И я хочу тебя, — говорит он, целуя мои губы. — Ты готова? Я обнимаю его за плечи и киваю в шею. Его рука скользит между нами к участку голой кожи между моих ног, и я не могу удержать бедра от движения навстречу его прикосновению. Он смазывает себя моей влагой, и я чувствую, что он прикасается к моему входу. — Скажи, если мне нужно будет остановиться. — Хорошо, — мои мышцы инстинктивно напрягаются в ожидании боли. — Дыши, Трис. Я испускаю долгий дрожащий вздох, и он толкается в меня. Он движется медленно, но мое тело все еще болит в знак протеста против вторжения. Я привыкла к боли: после инициации, после того как была подстрелена. И это не худшая боль, которую я когда-либо чувствовала, но мое тело восстает против необходимости добровольно поддаваться боли, ведь я с рождения жила с желанием ее избежать. Несколько слезинок вытекают из уголков моих глаз, щекоча мне уши, при острой боли глубоко внутри меня. Но Тобиас не прекращает движение, и я не пытаюсь его остановить: он и так сдерживался ради меня. Я прячу лицо в его шее, сжимая его плечи и цепляясь за него. Мое тело чувствует, будто он сделан из чего-то более твердого, чем мягкая плоть, когда растягивается вокруг него, и он ощущается намного больше, чем в моих руках или во рту. Когда он, наконец, останавливается, тяжело дыша и уткнувшись в мое плечо, все, что я чувствую, — это жгучая боль. — Мне очень жаль, — бормочет он, чувствуя влагу на моих щеках. Мне хочется сказать ему, что это глупо. Это было бы больно, так или иначе, и мы оба это знали, так что ему не нужно было извиняться за то, что естественно, ожидаемо и вне нашего контроля. Хочу сказать ему, что он стоит этой боли. Но все, что выходит: — Знаю, — я целую ярко-красные полумесяцы от моих ногтей, впившихся в его плечи, вдруг желая извиниться перед ним за это. Он замирает, ожидая от меня сигнала, что можно двигаться. Идея не так привлекательна, как была до того, как он оказался во мне, но его бедра дергаются ко мне, и я знаю, что он умирает от желания двигаться, и хотя я никогда ему не признаюсь в этом, я просто хочу поскорее пройти через это, так что я подталкиваю его к действиям. Он выходит и толкается обратно, настраиваясь на медленный ритм. Я сосредотачиваюсь на его вдохах, считая каждый, игнорируя боль, пока она не притупляется, сменяясь с чего-то острого, что заставляло меня вздрагивать, на нечто просто неудобное. Я молча ругаю себя, когда мои глаза предательски скользят к свету электронных часов на комоде. Чтобы убедиться, что это не повторится, я целую каждую часть Тобиаса, которой могу достичь: щеку, шею, плечи. Кусаю его за ухо, и этого достаточно, чтобы его бедра резко ударились о мои. Он перемещает вес на одну руку, другой скользит между нами, чтобы погладить меня. Это слегка помогает, но часть боли все еще есть, и я знаю, что даже с его пальцами, дразнящими меня так, как мне нравится, этого не будет достаточно. — Ты близка? — шепчет он сквозь зубы, настойчиво нажимая на мой клитор. — Не могу, все еще больно. — Пожалуйста, Трис, — просит он. — Я хочу помочь тебе и не могу. Я прерываю его поцелуем и убираю его руку. — Все хорошо, — призываю я. — Просто отпусти себя. Слова едва вылетают из моего рта, когда его тело содрогается на моем. Мое имя вырывается из его губ, гортанно и порочно, и я чувствую, как он проливается во мне. Когда он оседает на меня, я чувствую биение его сердца в клетке из ребер, как оно стучит напротив моей татуировки. Я обнимаю его за плечи, другую руку запускаю в его волосы, целомудренно целуя его в щеку. — Я люблю тебя, — задыхается он в мою кожу и скатывается, оставляя чувство холода. — И я тебя. — Ты не… — Это нормально. В следующий раз. Его пальцы скользят вниз по моему боку, но я хватаю его за руку и останавливаю. — Не надо. Больно. Он раздраженно проводит по лицу, но это направлено не на меня, а на него самого. Он говорил, что не хочет быть одним из тех парней, которые заботятся только о собственном удовольствии, и тот факт, что он не смог мне угодить, не вяжется с его инстинктами Отречения. Я переворачиваюсь на живот и отрываю одну руку от его лица. — Эй, ты теперь можешь звать меня Шесть, — говорю я, пытаясь его подбодрить. Его выражение смягчается, и он обнимает меня, притягивая к своей груди. — Нет, пока нет. Хочешь знать, что я вчера узнал в Эрудиции? — спрашивает он; его пальцы прослеживают линии моей спины. — Да, — говорю я, потому что близость не всегда касается секса.
