Повесть о доме Кайджо

Суета в башне казалась продолжением боя, и Аомине с трудом сохранял спокойствие, позволяя снять с себя пропитанные кровью тряпки. В голове шумело, он почти не чувствовал прикосновений лекаря, осматривавшего его спину и грудь. — Самая серьезная рана, — сказал тот наконец. Лекарь был стар, худ и строг, как заточенная ивовая жердь из крестьянской изгороди. Сухой палец очертил круг на ребрах, и Аомине вздрогнул от резкой боли. И как он это разглядел под кровавыми разводами, покрывавшими кожу? — Жить буду. — Аомине равнодушно оттолкнул руку. Он слишком часто бывал ранен, чтобы не понять — раны пустяковые. Те, что нанес Кисе, были куда опасней. Лекарь неодобрительно поморщился и стал оттирать кожу около раны тряпкой, смачивая ее в миске, которую держал мальчик-ученик. Рыжая сначала жидкость — и что он там намешал? — побурела, а Аомине начало мутить от тяжелого кислого запаха. Очень хотелось знать, что там с Кисе — его уложили на циновки в другом конце комнаты, и Аомине ничего не видел из-за чужих спин. Толпившиеся вокруг люди тревожно переговаривались, но самого Кисе не было слышно, только один раз он громко — очень громко — застонал. Аомине привстал, не в силах оставаться на месте, и старик-лекарь с неожиданной для него силой надавил на плечи, заставляя сесть. — Тому господину помогут. — В хриплом старческом голосе Аомине послышалось сочувствие, и он удивленно поднял на него глаза. Морщинистое лицо лекаря не выражало ничего, кроме недовольства. Померещилось?.. Кисе снова застонал, и Аомине вздрогнул — неприятно холодила мысль, что он ранен серьезно. Смертельно. Не для того они встретились, чтобы все закончилось после первой же вылазки. У них еще много дел. У них бой, он обещал его Кисе. Касамацу позвал Кисе по имени, а потом, напряженно цедя слова, велел лекарю поторопиться. — Быстрее, — попросил Аомине старика, бинтовавшего его ребра. Тот не спешил, четкими, привычными движениями накладывал повязку — ткань была пропитана все тем же вонючим зельем. — Я хочу посмотреть, что там. — Вы сейчас слишком слабы, — сказал лекарь и подозвал кивком головы своего мальчишку-помощника. — Вам нужно лежать. Ноки узнает, что с господином Кисе. Голова кружится? — Я хочу сам. — Аомине в самом деле становилось все хуже, мысли копошились, как раки в илистом дне. Его начинало знобить, хотя для лихорадки было еще рано, да и от легкой раны не должно было быть так дурно. — Эй, Касамацу! Непочтительное обращение никого не удивило, наверное, такая уж была ночь. Время, когда рушатся запреты и приличия смываются пролитой кровью, словно дождем. Может, стоило бы написать об этом стих, Кисе бы потом посмеялся. — Сильно ранен? — Касамацу тоже забыл об изысканных манерах. Сел рядом на корточки, бледный и усталый после ночи ожидания. Аомине ненавидел ждать. — Что там с Кисе? — Зачем отвечать, если и так понятно — царапины, пусть лекарь сколько угодно качает головой, Аомине виднее. — Нехорошая рана, в живот, — сказал Касамацу и потер переносицу перепачканными в крови пальцами. Наверное, помогал раздевать Кисе. — Лекарь говорит, что… — Аомине! Вакамацу ворвался встревоженным вихрем и резко замолчал, когда Аомине махнул рукой. — Лекарь промыл рану и дал Кисе своих снадобий, но теперь все зависит от богов. Так он сказал. Воля богов — это похуже колдовских машин Ракузана. Ее не подпалишь ночью, остается только ждать, куда ударят камни, в Кисе или мимо. — Жар? — вдруг спросил Касамацу, внимательно глядя на Аомине, и лекарь ответил вместо него: — Жар будет ночью, это отвар, который господин выпил. — Аомине и в самом деле что-то пил, давясь от горечи, потому что жажда была сильнее. Знал бы, бросил чашку в лицо горе-лекарю! — Травы злые, но отведут заразу и злых духов. Говорят, колдовство иноземцев сильнее нашего. Старик покачал головой, и Аомине стало подташнивать — то ли действовала целительная отрава, то ли колдовство Лю Вэя. Вакамацу что-то попытался сказать, но Аомине даже не посмотрел в его сторону. — Мне надо посмотреть, — сказал он, опираясь рукой о циновку — тело из-за ран и усталости стало неповоротливо-тяжелым, ему никак не удавалось подняться. — Никуда тебе не надо. — Касамацу нахмурился и положил руку ему на плечо — она придавила Аомине не хуже обломка скалы, из которых были сложены стены Аоямы. — Вы оба останетесь здесь, пока не поправитесь. И лекари тоже. А если не будешь их слушаться, я велю солдатам им помогать. — Господин Аомине, он прав, — ревниво вмешался Вакамацу. Ему не нравилось, что Аомине указывает кто-то из Кайджо. — Я позабочусь о наших воинах. Вы сожгли их машины! Пламя было выше стен! Врал, конечно. Не могло быть пламя таким высоким. Аомине захотелось закрыть глаза — он будто был рядом с тем огнем, его жар палил тело. — Тора все рассказал, — кивнул Касамацу. — Он не ранен, только упал неудачно, когда спрыгивал со стены, и руки до локтя обожжены. Иногда я думаю, его хранит невидимый щит. Аомине не было никакого дела до воинов Кайджо, даже таких удачливых. Из всех воинов его интересовал лишь один. — Кисе. Я хочу его видеть. Лекарь пожевал губами и накинул на Аомине чистое кимоно. — Господину надо лежать. — Ну так положите их рядом, — рявкнул Вакамацу. — Если господин Аомине желает, я… — Хорошо! — Касамацу не дал ему договорить. — Это будет правильно. Еще бы, подумал Аомине, вставая с циновки — без помощи Вакамацу он бы этого не смог. Так бывает — пока сражаешься, не замечаешь самых опасных ран, зато потом силы враз покидают, и ты становишься беспомощным, как ребенок, делающий первые шаги. Касамацу молчал, но помогать не стал — берег его гордость. Потом и вовсе ушел, прихватив с собой своих людей. Аомине старался идти ровно, но его все равно покачивало — и Вакамацу подставил плечо, позволяя опереться. На циновку Аомине опустился с облегчением. Кисе лежал рядом, до того бледный, что его можно было принять за мертвого, только еле заметно приподнимавшаяся грудь выдавала, что он дышит. На него набросили темное кимоно, делавшее его кожу еще белее, спутанные волосы упали со лба, открывая лицо. Ресницы у Кисе были длинными, Аомине раньше этого не замечал. Они подрагивали, когда по лицу пробегала гримаса боли, и бросали глубокие тени на скулы. Видеть Кисе таким было все равно легче, чем не видеть вообще. Люди, которых было так много в комнате, куда-то исчезли, только лекари о чем-то шептались, склонившись друг к другу и пряча кисти в рукавах кимоно, а мальчишка-помощник украдкой рассматривал чей-то забытый шлем. Аомине не заметил, как ушел Вакамацу. Глаза закрывались сами собой, и его накрывала темнота, мутная и тревожная, приносившая с собой тяжелые сны. Ему снова снился бой с ночным убийцей. Под утро убийца пришел вновь, Аомине чувствовал его, предрассветная темнота дышала опасностью и дымом потухших светильников, и руки дрожали от невозможности встретить его оружием. Лихорадка распластывала его по циновке и наливала ломящей тяжестью тело. Холод помог — Аомине открыл глаза, когда ледяная рука коснулась его лица. — Тише, господин, — ласково сказал женский голос, и только тогда Аомине понял, что убийцы нет. — Вам станет легче. Он не знал стоявшую на коленях девушку, но богатое кимоно выдавало, что она не просто крестьянка из тех, что нашли убежище в замке. — Лекарь сказал, что жар спадает, — утешающе проворковала фрейлина, проводя по его лбу смоченной в ледяной воде тряпкой. Интересно, это которая? Та, что слагает стихи, или та, что лучше всех в любви? Аомине повернул голову, зная, кого увидит рядом с Кисе, и не ошибся. Его голову придерживала, пытаясь напоить водой, та самая красавица, с которой он слишком вольно беседовал у Башни Цапли. Сейчас она показалась Аомине еще более красивой — золотистый утренний свет падал на сливовое кимоно, а тонкое лицо оставалось в тени, словно само солнце набросило на нее вуаль. Аомине ошибся, утро давно миновало, и убийцы не было — это лихорадка принесла дурные сны. — Вам плохо, господин? — Холод снова коснулся лба и виска, даря облегчение. — Нет. Говорить не хотелось, и Аомине прикрыл глаза, чтобы не видеть, как беспомощно Кисе двигает губами, а вода течет мимо, по подбородку и шее. Он так и не пришел в себя. — Нет лучшего лекаря, чем красивые женщины, — вдруг сказал Тора — Аомине этот голос не перепутал бы ни с чьим. Кроме этого наглеца никто не смел швырять в него камешки, как в непутевого сосунка, впервые взявшего в руки меч! — Могу поклясться, не пройдет и пары дней, как вы встанете на ноги. Фрейлина тихо хихикнула и, подняв голову, осеклась. Аомине тоже посмотрел: подруга Кисе поджала губы, как делают женщины, когда боятся расплакаться. — И господин Кисе тоже, — пообещал Тора. — Рано ему. — Это боги тебе сказали? — усмехнулся Аомине, а внутри все сжалось, до того он хотел верить. Ничего так не хотел, как того, чтобы Кисе очнулся и не лежал тряпичной куклой на коленях плачущей красотки. И когда Кисе успел стать настолько важным человеком в его жизни? — Что я, монах, чтобы боги мне что-то говорили? — Тора пожал плечами. — Просто рано ему. Будто в ответ Кисе застонал и что-то пробормотал — слов было не разобрать. — Умираем мы всегда вовремя, — зачем-то возразил Аомине, и фрейлина, поившая Кисе, посмотрела на него со страхом и неприязнью. И чего он ей сделал? Темные круги под ее глазами не могли скрыть даже белила. — Я вам расскажу одну историю, — хмыкнул Тора и устроился поудобнее. Голова у него была перебинтована, по ткани расплывались желтоватые пятна, но выглядел он вполне здоровым. — У меня дочка… Хорошая у меня дочка, вся в мать. И от меня взяла кое-что, вот даже удар правой. Говорят, дамы должны быть нежные, ну, как эти… Прекрасные дамы. — Фрейлина, сидевшая рядом с Аомине, еле слышно фыркнула и прикрыла рукавом лицо, когда Аомине перевел на нее взгляд. — А я решил, пусть умеет постоять за себя, все равно нрав как у медведицы. В детстве… А, ладно. Я про другое. Аомине, только собравшийся напомнить гордому отцу, что не о дочке тот собирался рассказывать, кивнул. Разговор отвлекал и не давал думать о хриплом дыхании Кисе. — Дочка моя вышла замуж за воина из Сейрин, слышали про этот клан? Они с восточных островов, далеко отсюда. Я бы не согласился, но нрав-то... — Тора вздохнул. — Так вот в Сейрин есть воин, могучий, хоть и не ровня вам, и как-то ему не повезло: попал в ловушку. На главу клана расставляли, но промахнулись. Так этого воина искромсали так, что непонятно было, как не помер на месте. Думали, все равно помрет, а нет, выжил, только хромым остался. А знаете, почему выжил? — Отомстить хотел? — предположил невольно заинтересовавшийся Аомине, а фрейлина убрала, наконец, рукав от лица. — Ваша правда, господин, — тихо засмеялся Тора и тут же поморщился. Видно, приложился головой он все же сильно. — Ради этого и живет. На восточных островах об этой вражде уже целые истории рассказывают. — Ради мести стоит жить, — сказал Аомине и осторожно перевернулся на бок. Рана зажглась болью, как сухое дерево огнем, но стало удобнее смотреть на Тору — и на Кисе. Печальная фрейлина легко обмахивала его лицо веером, и его мельтешение раздражало. И фрейлина раздражала. — Жить стоит, если есть то, что в ней держит. — Тора потрогал перевязанный лоб и вздохнул. — У меня вот дочка. И господин Кисе, конечно, куда он один. — И что держит Кисе? — как можно равнодушнее спросил Аомине, глядя, как тонкие пальцы гладят спутанные волосы Кисе — почти незаметно, будто рука соскользнула. Фрейлине негоже проявлять чувства при посторонних. — Это вам виднее, господин. Аомине хотел было переспросить, что Тора имел в виду, но в распахнутые двери неторопливо вошел лекарь, тот самый, что поил его вчера горьким отваром. За ним, с трудом сдерживая резвый шаг, тащился мальчишка-помощник, и семенил с огромным подносом слуга из свиты императрицы. Вокруг он поглядывал с беспокойством. — А вот и еда, — довольно сказал Тора, и у Аомине заурчало в желудке. — Я-то думал, сколько нас будут морить голодом. Или это нас так лечат? Лекарь сделал вид, что не заметил насмешки, сел ближе к расставленным на полу склянкам и мешочкам, остро пахнущим травами, и стал перебирать свои сокровища, бормоча под нос — Аомине не слышал, что. Да и знать не хотел, слишком занятый своей порцией риса с мелко нарубленным мясом. Кисе кормить не стали. Помощник лекаря ловко влил ему в горло чашку с целебным отваром, и дыхание Кисе стало спокойнее. Теперь он казался просто уснувшим. А главное, фрейлины ушли вслед за слугой, принесшим еду. Проваливаясь в тяжелую, больную дремоту, Аомине думал, что никогда в жизни придворные дамы не раздражали его сильнее. День прошел в сонном тревожном оцепенении. Аомине почти все время спал, но этот сон не приносил облегчения. Одно дело валяться знойным полднем на берегу реки, совсем другое — мучительно ворочаться на циновках, путая сновидения с явью. Наверное, дело было в зельях, которыми поил его лекарь, рана была слишком легкой, чтобы от дурманящей слабости Аомине не мог встать и даже сидеть было сложно. Кисе тоже не становилось лучше — к вечеру лихорадка усилилась. Он метался, постанывая и сбрасывая с себя кимоно, лицо горело — Аомине дотронулся до мокрого от пота лба, и его словно обожгло. Лекарь теперь сидел рядом с Кисе, напевно читая заклинания, и жег благовонные палочки, пахнущие тяжело и сладко. Как в борделе, когда Кисе на глазах Аомине любил продажную девку, и даже тени на стенах плясали как там, и стоны были похожи. Кисе лежал на темных циновках, разбросав в стороны руки, а на тяжело вздымавшейся груди блестел бисер пота. — Его надо накрыть, — зачем-то сказал мальчишка, опасливо глянув на погрузившегося в свои заклинания-молитвы лекаря. Тот не замечал ничего, только шептал все быстрее и иногда клал руку на живот Кисе. Повязка на нем пропиталась кровью, но лекарь этого словно не замечал. — Так накрой, — рявкнул Аомине. Получилось нестрашно, голос был слабым, но мальчишку как ветром сдуло. Под плотным зимним кимоно Кисе перестал так дрожать, вздохнул тяжело и внезапно открыл глаза. Аомине забыл, как дышать. — Кисе? — неуверенно позвал он, но ответа не было. Кисе не видел его, взгляд был мутным и темным, как туманная ночь. Лекарь забормотал громче, стал раскачиваться из стороны в сторону — тень на стене, огромная и расплывчатая, металась вместе с ним. — Кисе! — Аомине подвинулся ближе, не обращая внимания на боль в груди. — Не смей умирать, слышишь? Я сам хочу тебя убить, ты обещал… Мы будем сражаться. И просто не умирай. Тора говорит, тебе рано. Это не было похоже на заклятия или молитву, но Аомине и не умел молиться. Зачем, это дело монахов, для воина молитва — это сражение. — Кисе! — он звал, зная, что ответа не будет. Кисе застонал, закрыв глаза, дернул рукой — пальцы беспомощно шевелились, и Аомине хотелось их сжать, дернуть сильнее, вырывая Кисе из тьмы и боли. Лекарь почти выл, но тихо, очень тихо, и это было страшнее крика. Аомине подвинулся еще ближе, он теперь мог бы коснуться Кисе, но не решался. Смотрел, как двигаются пересохшие губы, но слов было не разобрать. А потом Кисе очень отчетливо, так, что ошибиться было невозможно, произнес его имя. Оно упало камнем в речной поток заклинаний. Аомине. Словно позвал. Пообещал вернуться. Проваливаясь в полуобморочный сон — усталость вдруг упала на плечи камнями и скалами, — Аомине был уверен, что это не было прощанием. Кисе не уйдет. Та ночь была длинной, может, самой длинной в жизни Аомине. Он просыпался и снова засыпал, проваливаясь то в черноту, то в кипящие разноцветием сны. Ему снились горящие машины Ракузана, в огне которых стояла плачущая фрейлина, но никто ее не замечал. Потом на месте фрейлины оказывалась бордельная шлюха, она смеялась и манила к себе Аомине — он шел сквозь пламя, не чувствуя его. У шлюхи было лицо Кисе, и Аомине это не удивляло. Просто он не хотел шлюху. Сон разворачивался пестрой лентой, и Аомине просыпался от собственных стонов. В комнате ничего не менялось, лишь лекарь теперь не читал молитвы, а перебирал четки, глядя в темноту потолка. Под мерный перестук деревянных бусин Аомине уснул — под утро, когда во дворе запел первый петух, — и в этот раз крепко. Разбудил его Тора, громко проорав над ухом: “Спит как младенец, государыня”. Императрица улыбалась. — Государыня. — Аомине торопливо натянул на плечи кимоно, не пытаясь встать. Не хотел выглядеть смешно и жалко. — Рада, что вам лучше, господин Аомине. Ему и в самом деле стало лучше. В голове было ясно, мысли уже не наплывали друг на друга обрывками в безумной мешанине, тело не ныло и не казалось мешком с камнями. — И Кисе лучше. Аомине резко — даже голова закружилась — повернулся. Вот почему он уснул. Кисе перестал хрипеть и метаться в жару. — Лекарь сказал, что теперь он будет жить. Боги сказали свое слово. — Императрица выглядела счастливой и прекрасной. Кисе говорил, она ему как сестра. Аомине тоже не отказался бы от такой заботливой сестрицы, с божественным величием подтыкающей кимоно, укрывавшее Кисе. — Я чувствую себя почти здоровым, — сказал Аомине, приподнявшись на локтях. — Нужно вернуться на стену, мы уничтожили не все машины. — Ничего, Касамацу пока справляется без вас. — Императрица смотрела на него весело и чуть снисходительно, будто понимала что-то больше его. — Ваш долг сейчас — выздоравливать. И смотреть, чтобы Кисе тоже быстрее очнулся и начал рваться на стены. — Мы воины, государыня, — сказал Аомине и подумал, что только сейчас действительно счастлив быть воином. Когда победа — трудна, сражение — на равных, а рядом те, с кем хочешь разделить торжество. — Раненые воины, — поправила его императрица. — И Тора за вами присмотрит, чтобы не натворили глупостей. Да, Тора? — Конечно, государыня, — смеясь, пообещал Тора. Он стоял на коленях в паре шагов за спиной императрицы, и Аомине только сейчас заметил его и фрейлин, чинно застывших у входа. Сацуки умела затмевать собой все. — Верну их вам новенькими, как серебряные монеты только из-под станка. — И я буду снова вам благодарна, Тора. В простых словах — хотя могут ли слова императрицы быть простыми? — было столько всего, что Аомине лег, поняв — спорить с ней и Торой бесполезно. Да и Кисе нуждался в пригляде, вон, лежит и сопит, тревожно морща тонкие брови. Выглядел он раз в десять живее, чем ночью. Императрица плавно поднялась, легко улыбнувшись Аомине, и он ответил ей кривоватой ухмылкой. Впервые за долгие часы он чувствовал себя спокойным и уверенным. Во дворе послышались крики, а потом скрежещущий и гулкий удар камня о камень. Обстрел начался. — Всегда, — сказал Аомине. — Кувшин всегда лучше чашки. — Даже когда кувшин старый и с трещиной? — Это как? Кисе лукаво улыбнулся. — Никогда не видел, как они вытягиваются и становятся дряблыми? Аомине пришлось признать, что с “всегда” он поторопился и кувшины с трещинами, пожалуй, проигрывают и чашкам, и чашечкам. Если те целые. Они с Кисе четвертый день были узниками Западной башни и лекарей, и темы для разговоров становились все более скабрезными. Так могли бы проводить время за беседой старые приятели. А после того, как Торе позволили вернуться к его обязанностям — видно, и лекарь устал от причитаний, что солдаты без него совсем распустятся, — их разговоры приобрели ту долю доверительности, которую дарила только свобода близкой дружбы. Аомине теперь знал многое о Кисе, и Кисе о нем — это казалось правильным. Наверное, общие битвы и раны сближают. — Но все равно, чашечке с трещиной я предпочту треснутый кувшин, — заявил Аомине и зевнул, потягиваясь. Тело уже уставало не от боли, а от бездействия. Лекарь все еще поил его целительными зельями, и их горечь оправдывало только то, что рана заживала быстро, затягивалась на глазах. И у Кисе тоже. Он уже вставал — сначала Аомине ему помогал, и в самый первый раз они едва не упали вместе, вцепившись в друг друга. Мальчишка-помощник успел схватить Аомине за руку, и тот удержал равновесие. А Кисе только засмеялся — осторожно, рана в живот должна была отдаваться страшной болью. Он тяжело наваливался на плечо Аомине, прижимался боком, и через тонкую ткань Аомине чувствовал, каким горячим было его тело. Растрепавшиеся волосы щекотали висок и щеку, хотелось провести по ним пятерней, пригладить. Убрать с осунувшегося лица. Сейчас Кисе лежал на циновке, перекатывая в ладонях пустую чашку, а дотронуться до него все равно хотелось. Аомине чувствовал себя странно, будто рыба, вдруг ставшая дышать воздухом, или свивший под крышей гнездо темно-зеленый рак. В пустой комнате, которую они делили на двоих — лекари все где-то пропадали, видно, им хватало работы у стен замка, — тишина временами становилась вязкой и томной, от нее у Аомине в груди разливался жар. Кисе бросал на него взгляды из-под ресниц и напряженно улыбался, а потом находилась тема для беседы, и чувство странной неловкости исчезало. Чтобы снова вернуться. Предыдущей ночью Аомине смотрел на затылок спящего Кисе и думал, что у него слишком давно не было женщины. Возбуждение — пока еще его призрак — обволакивало тело, как утренний туман — речной берег. — Я, пожалуй, не стану выбирать между битой посудой. — Кисе насмешливо вздернул бровь, будто бросая вызов, и Аомине пожал плечами. — Тебе наверняка проносят целые подносы, уставленные самыми драгоценными чашками и кувшинами. — В словах сквозила ревность, о которой Аомине тут же пожалел. — Вряд ли ты жалуешься на недостаток больших кувшинов, — откликнулся Кисе. Аомине представил его грудь — плоскую, с сильными мышцами. Под левой ключицей белел шрам. На спине шрамов был много, и сердце замерло, когда перед глазами как наяву возник темный рубец, оставленный копьем Вакамацу. — О чем мы спорим? — вдруг беззаботно удивился Кисе, будто сбросив тень нелегких мыслей, и Аомине кивнул, соглашаясь. О чем тут спорить? И меряться? Кувшинами? Смешно. Кисе хотел что-то сказать, но не успел: Касамацу всегда приходил вовремя. Ровно в тот момент, когда Аомине в голову лезли всякие непотребства. — Ну что? — Кисе даже привстал, и Касамацу цыкнул на него. Он пекся о Кисе как о младшем и не слишком разумном брате, и, кажется, Кисе это только веселило. — Они подкатили машины к Северной башне. Там немного осталось, — мрачно сказал Касамацу и вытер потный лоб тыльной стороной ладони. Он выглядел измученным и грязным после целого дня на стенах. Ракузан со змеиной неторопливостью обвивали жертву в смертельном захвате, готовясь к молниеносному броску — зубы-иглы вонзятся в беззащитную шею, и стена Аоямы рассыплется тысячью осколков. Около Северной башни была та часть стены, которую сложили не духи скал, а руки мастеров. Уязвимое место Аоямы. — Да еще и раненых много. Один раз они удачно попали. — Касамацу вздохнул и поправился: — Неудачно, для нас. Так что ждите, сейчас там закончат, разберут завал и сюда принесут раненых. Двоих точно. — Убитые? — спросил Аомине и сжал губы. Ему надо быть там, а не валяться в прохладе на циновках, рассуждая о женских прелестях! — Нет. Но из этих двоих один не жилец. — Касамацу покачал головой и взял чашку с водой, протянутую ему Кисе. — А вам еще рано. Ясно? Касамацу слишком хорошо успел узнать Аомине, раз понял, что значат эти сжатые губы и прищуренные глаза. А Кисе слишком явно хмурился, поглядывая на выход из башни. А еще Аомине не понимал, с каких это пор Касамацу принялся опекать и его? Он вассал Тоо, и не… — Еще день. — Касамацу строго смотрел на него, и слова возражения замерли на языке. — Твои люди справляются, и Вакамацу хоть и криклив, как раненый осел, но дело знает. Ты понадобишься, когда они дойдут до кладки. Касамацу на мгновение закрыл глаза и тут же встал, словно смущенный проявлением слабости. — А я? — Кисе скрывал недовольство, но Аомине было не обмануть. Касамацу тоже. — Лекарь сказал, что еще семь дней… — Он нахмурился, и они с Кисе обменялись теми взглядами, какие бывают у людей, знающих друг друга до мелочей. — Я говорю — три дня. Терпи. И Касамацу ушел, оставив их в тягостном молчании. На стене дул ветер, и Аомине пригладил растрепавшиеся волосы — шлем он держал под мышкой. От стрел его прикрывал выступ башни, но Вакамацу все равно смотрел, хмуря брови. Хорошо, язык за зубами держал. Аомине было не до пререканий с ним. От усталости его покачивало, и пришлось опереться на выступающий камень, чтобы никто не заметил слабости. Рана давала о себе знать, как и полдня, проведенные на стене. — Не штурм, а так… — Касамацу в сопровождении Мориямы подошел, отпихнув забытый нерадивыми солдатами моток веревки. Растяпы, если бы воины Ракузана добрались до верха, кто-то мог бы по-глупому споткнуться и улететь вниз, на мощеный мелкими булыжниками двор. — Слишком рассчитывают на машины. Аомине кивнул. На Морияме тоже не было шлема, а вот Касамацу был облачен в полный доспех. До чего же жарко. — Сегодня они уже не полезут, — сказал Морияма. — Поздно. Все четверо одновременно посмотрели на солнце, тяжело клонившееся к пикам гор. До вечера оставалось всего ничего. Можно было пойти вздремнуть. Аомине ненавидел быть слабым, тело предавало его, требовало отдыха и покоя. Утешало только, что Кисе лекари еще не выпускали из башни дальше дома императрицы, хотя и его рана заживала на диво быстро. Лекари Кайджо творили чудеса. — Подождем, что будет завтра. — Касамацу смотрел на машины мастера Лю Вэя. Было в них что-то устрашающе инородное, будто из-за моря привезли драконов. Аомине они даже снились. Ему много чего снилось. В первую ночь после того, как лекарь, скорбно покачав головой, разрешил ему уйти — с обещаниями вернуться на перевязку и пить горькое пойло, которое он налил в тыкву, — Аомине пришел ночевать в Западную башню. Кисе дремал, когда Аомине уселся на циновку, рассматривая ширму, — ее поставили, чтобы благородному господину не слишком мешали раненые солдаты, которых было уже трое. Когда Аомине улегся на циновку, блаженно вытянув ноги, Кисе проснулся. Его взгляд — глаза расширились, блеснули в тусклом свете — заставил сердце Аомине пропустить удар. Кисе ничего не стал говорить, молча подвинул к нему скомканное кимоно — оно так и лежало, как Аомине оставил его утром. — Что там? — тихо спросил Кисе, когда Аомине, зевая, набросил кимоно на себя. Мальчишка-помощник выглянул из-за ширмы, с любопытством глядя на них, а потом принес зелье, поставил рядом с Аомине и снова ушел. Они недолго говорили, Аомине слишком устал, и сон побеждал его, как никогда не побеждали люди. И той ночью ему снились не сражения и колдовские машины-драконы, а Кисе. Странный был сон, Аомине в нем убегал от Кисе, и в то же время догонял его. Они оба были в императорском дворце, совершенно пустом, и Аомине шел туда — или оттуда? — где за занавеской мелькал край кимоно Кисе или возникал его силуэт, будто сошедший с изящной ширмы. Аомине не помнил, встретились ли они во сне, а наяву он проснулся, лежа на расстоянии ладони от Кисе. Больше Аомине не ходил ночевать в Западную башню, но сны приходили снова и снова, волнуя едва ли не больше, чем ожидание штурма. Утром Вакамацу жаловался, что его стоны мешали спать. Как будто Аомине это заботило. Даже машины, подкравшиеся к стенам Аоямы, беспокоили его меньше, чем того заслуживали. Мастера Лю Вэя, наверное, рассердило бы такое пренебрежение. — Есть время полюбоваться на дам, — сказал Морияма, которого, видно, тоже волновали не только враги. — Я видел вчера юную госпожу, и она даже не закрывалась рукавом. Стихи сами пришли ко мне… — Нет! — Касамацу явно не благоволил стихам. Вакамацу громко и облегченно вздохнул. Им обоим не хватало придворных манер и тонкости чувств — к счастью, решил Аомине. — Ракузану стихи читай, так они точно убегут от Аоямы, побросав мечи и копья. — Фрейлинам почитайте, — посоветовал Вакамацу, и Морияма вдруг словно потускнел. — Я пробовал, но государыня отослала меня отдыхать. Каждый раз отсылала. — Государыня добра. — Покачал головой Касамацу. — И терпелива. А я нет! Отдыхайте все, с завтрашнего дня начнется настоящая битва. Завтра Кисе должны были отпустить из Западной башни. Аомине ждал этого дня. Вопреки предсказанию Касамацу, штурма не было и на следующий день. Стало ясно: вчерашняя вылазка — проба сил, проверка, как будут действовать защитники крепости. Зато машины работали всю ночь, и ни воины, ни простые люди, укрывшиеся в Аояме от войны, не сомкнули глаз до рассвета. Валуны размером с бычью голову врезались в стену со страшным грохотом. Теперь, после того, как башни и деревянные надстройки на стене были уничтожены, мастер Лю Вэй посылал камни в одно и то же место раз за разом — и стена, казавшаяся несокрушимой, начала поддаваться. Даже по внутренней стороне побежали трещины. Кисе, все еще бледный, взобрался на стену под грозным взглядом Касамацу. Он изо всех сил старался держаться прямо, улыбался легко, как будто ничего и не было, но Аомине видел, как он, поднимаясь по лестнице, чуть придерживается за стену. — Не высовывайся. — Когда он достиг верха, Аомине сам потянул его за рукав, заставляя пригнуться. — Осколки летят. Кисе недовольно посмотрел на Касамацу, словно винил того за лишние три дня в постели, из-за которых Аомине теперь знал больше о происходящем в замке, чем он. — Мне рассказывали, — показал Кисе на шлем, закрывавший его голову, и тут же обернулся, услышав еще не знакомый ему звук. Летящий камень свистел в воздухе, и этот свист был еще тревожнее, чем звук удара — словно ястреб кричал, падая с неба на добычу. Кисе широко распахнул глаза и тут же зажмурился, когда камень врезался в стену и обломки полетели во все стороны. К этому нужно было привыкнуть, чтобы не вздрагивать каждый раз. Кисе кинул на Аомине быстрый взгляд, словно проверяя, не смеется ли Аомине над ним. Какой тут смех. — Сейчас еще два будут, — предупредил Аомине. — Потом перерыв, пока не натянут веревки снова. Переждав еще два выстрела, Кисе осторожно выглянул над краем стены и уставился на машины — Аомине на них уже насмотрелся, а вот он впервые видел их за работой. Никакие рассказы этого не могли передать. — Словно драконы. — В голосе Кисе сплелись тревога и восторг. Он вдруг резко поднялся, вскочил на самый край и, придерживаясь за выступы, глянул вниз. Аомине знал, что он там увидит, сам так высунулся утром — в стене появлялась неровная вмятина, будто великан задумал вырезать чашку из камня. — С ума сошел! — крикнул Касамацу, и еще до того, как он сделал первый шаг по направлению к ним, Аомине схватил Кисе за пояс и дернул на себя. Был бы Кисе здоров, пусть бы смотрел сколько угодно, но его бледность и неровный шаг вселяли беспокойство, и Аомине просто не мог дать ему выпасть наружу, погибнуть так глупо, когда он уже пообещал свою смерть Аомине. Кисе недовольно дернулся из рук, и пришлось прижать его к себе: проход на стене был узкий, только двоим разойтись, а упасть во двор — не меньшая глупость, чем свалиться наружу. Прижимая Кисе к своей груди, Аомине перекатился в проход и сполз вниз. А Кисе, похоже, выпускать из башни все еще было рано — у него все еще не было сил сопротивляться как следует. Кисе и сам это понимал: замер в объятиях, и Аомине через доспехи, свои и чужие, почувствовал, как он расслабился, не пытаясь вырваться. Это доверие и эта близость взволновали Аомине больше разумного. — Вы, двое! — подоспевший Касамацу задохнулся от ярости. Наверняка, если бы Кисе был один, Касамацу отчитал бы его, как нашкодившего мальчишку, перед всем кланом. Но за спиной Кисе сидел Аомине, а дальше по стене располагались воины Тоо, и Касамацу сдержался. — Вниз, оба вниз! — Но как же… — Еще одно слово, и я прислушаюсь к словам лекаря. Еще четыре дня в стенах Башни Цапли показались достаточным наказанием — Кисе не стал спорить и неловко поднялся, сбросив с себя руки Аомине. — Вы идите с ним. — Касамацу, кажется, мстил за точно такое же безрассудство, проявленное Аомине утром. Тогда он не смог ничего сказать — на Аомине уже накинулся Вакамацу, — но сейчас наказывал, будто своего вассала. Аомине не обязан был подчиняться, но все, что он хотел увидеть, он уже увидел, а штурм не начнут и сегодня. Аомине последовал за Кисе вниз по лестнице. Кисе далеко не ушел — сел на пороге дома, где помещались люди Мориямы. Отсюда можно было видеть обстреливаемый участок стены. — Касамацу на вас сердит, — сказал Кисе, стягивая с головы шлем. — Что вы ему сделали? — То же, что и вы. Аомине запрокинул голову, упираясь затылком в дверной косяк. Над крепостной стеной ползли плотные серые тучи, боги так и не разогнали их с той ночной вылазки, а дождя все не было. Но дождь бы ничего не изменил: Аомине краем уха слышал, как Тора показывал Касамацу обрезки веревки — они были хитрым образом сплетены из разных волокон и не теряли ни от воды, ни от жары своей упругости и длины. На стене Касамацу разговаривал с Сусой и Вакамацу, и Аомине ничуть не сомневался, что обсуждают их с Кисе. А если опустить от них взгляд и прищуриться, то можно было разглядеть тонкую и длинную трещину, что ползла теперь по закрывавшей кладку глиняной смеси. Новые три удара потрясли крепость. Люди привычно переждали их, прячась за выступами и под навесами. — Не думал, что увижу когда-нибудь такое. Только в сказаниях поется о драконах, разрушающих города и крепости. — Кисе стиснул лежащий на коленях шлем. — Если стена рухнет… — Кисе не стал договаривать и с тревогой посмотрел в сторону Башни Цапли. — Пусть рушится. Встретим их мечами и стрелами. Или вы думали, за высокими стенами и сражаться не придется? — Лучше бы мы ушли в море, — сказал Кисе, будто не услышал, что Аомине ему говорил. — Посадили императрицу на корабль и ушли бы. — Тогда бы вас точно в измене и похищении обвинили. — В море мы непобедимы, — снова Кисе отвечал своим мыслям, а не ему. — Боитесь? Повернув голову, Кисе ожег Аомине взглядом. Услышал, наконец. — Я никогда за свою жизнь не боялся! Аомине знал это, знал еще с того момента, как тот поманил его, заходя в реку, приглашая к бою. Но поддразнить Кисе стоило — хотя бы для того, чтобы полюбоваться его гневом. — Государыня будет в безопасности, — сказал Аомине. — Нам всего лишь нужно победить их. Если они пробьют стену, это будет немного интереснее. Кисе молча покачал головой и снова устремил взгляд на стену. Аомине не нравилась тревога в его глазах, намного лучше было видеть в них самоуверенность и вызов. Если бы Кисе не был так слаб, Аомине вызвал бы его на еще один поединок — просто чтобы скоротать время до штурма. Они сидели рядом, пока не прозвучал сигнал к ужину, после которого Кисе ушел к себе, отговорившись усталостью. Но следующим утром Аомине снова нашел его на том же месте, тревожно рассматривающего трещину, которая со вчерашнего дня стала еще немного длиннее. Грохот за стеной не прекращался, но все к нему уже почти привыкли, словно к стуку бамбуковой палки в саду, даже лошади в конюшнях перестали метаться и бить копытами. — Думаете, от вашего взгляда она продержится дольше? — с вызовом спросил Аомине. Кисе вызов не поддержал. — Просто думаю, — ответил он спокойно. Аомине прислонился к стене дома рядом с ним. Небо сегодня было все то же — густо-серое, будто на осеннем пейзаже. Казалось, художник нарисовал облака и теперь ждет, когда просохнет тушь, чтобы запечатлеть журавлиный клин или стаю уток. Пока же в небе парил только маленький черный голубь. Он перелетел через стену и закружился над амбарами, сел на конек крыши и тут же вспорхнул снова, когда очередной камень громыхнул о стену. — Зря он к нам залетел, — усмехнулся Аомине. — Скоро воронье сюда слетится отовсюду. Кисе повернул голову в сторону к амбарам и тут же очнулся от своего созерцания. Он поспешно поднялся на ноги. — Наконец-то! Должно быть, не случайный был этот голубь: какой-то мальчик-слуга ловко вскарабкался на крышу, протянул руки вверх, и тот опустился в них. Касамацу, а за ним и Морияма с Кобори заторопились вниз со стены. Кисе подоспел к ним одновременно с мальчишкой. Новости, похоже, оказались важными и добрыми — судя по прояснившимся лицам и победно вскинутым кулакам. Касамацу и Кисе радостно передавали тончайший листок бумаги друг другу. Аомине стало любопытно, что в нем, но союзники не спешили его звать. Видимо, все еще не доверяли, хотя Тоо и рисковали своими жизнями наравне с Кайджо. Из Башни цапли появилась фрейлина — та самая, что приходила к Кисе, — изящно подобрав подол платья, она заторопилась к стене. Нетерпение заставляло ее почти бежать — словно девчонку-служанку, которой пообещали монетку за расторопность, но новости, принесенные птицей, похоже, были настолько важны, что она даже забыла накинуть вуаль. Аомине оттолкнулся от стены и тоже зашагал к обсуждавшей письмо группе. Не прогонят же. — Передайте государыне, Накамура прислал вести, — Касамацу поклонился фрейлине, показывая тонкий исписанный лист. — С ним семьдесят воинов, они остановились у деревни Имари на перевале. Фрейлине пришлось переждать грохот трех ударов, чтобы ответить: — Это добрые вести, — она прижала руки к груди. — Государыня будет рада их услышать. Назад она бежала еще быстрее, так, что собранные в хвост длинные волосы метались по спине. Аомине посмотрел ей вслед. В ожидании новостей во дворе начинали собираться люди — простые воины, не занятые в карауле, и крестьяне, — фрейлине пришлось обогнуть их, чтобы не пробираться сквозь толпу. — Семьдесят человек? — спросил Аомине у Кисе. — Да, прибыло… Слова его утонули в оглушительном треске, какой бывает, когда боги сотрясают землю. Звук заполнил собой весь двор настолько, что было непонятно, откуда он исходит. Зажав уши руками, Аомине завертел головой и тут увидел, как медленно съезжает вниз часть крепостной стены — именно там, где проходила трещина. Глыба, размером не менее человека, покрытая обожжённой глиной, обрушилась вниз. Осколки еще прозвенели по каменному двору, отскакивая и раня людей — и на секунду все стихло, чтобы взорваться стонами и вскриками. Несмотря на них, Аомине услышал тихий вздох: — Миарэ-но... Сэдзи… Госпожа… Госпожа? Из-под обломков виднелись только сливовые рукава кимоно, и красная кровь потекла, меняя их цвет. Кисе дернулся вперед, но окрик Касамацу остановил его. — Все назад! Не подходить к стене! Принесите щиты! Если бы не окрик, Аомине тоже побежал бы к телу. Слишком удивительно, слишком невероятно было произошедшее. Неужели такое возможно сотворить человеку, а не богу и не дракону? Кисе повернулся, обводя двор потрясенным взглядом, и встретился глазами с Аомине. Он вытянул руку и положил Аомине на плечо, будто у него закружилась голова, и нужно было хоть за что-нибудь ухватиться. Аомине накрыл его ладонь своей, и Кисе на мгновение зажмурился. Должно быть, они все-таки были близки, ближе, чем Аомине хотелось бы думать. Поэтому сейчас он испытывал странное удовлетворение от того, что Кисе опирался на него. Хотя фрейлину было жаль, по такой красивой женщине, должно быть, многие будут сокрушаться. И все же, погибнуть, выполняя поручение своей госпожи, — достойная кончина. — Пусть ей воздастся в будущих перерождениях. — Кисе открыл глаза, и теперь взгляд его был спокоен. Должно быть, сказать Кисе хотелось намного больше, но сейчас иным словам не было места. Под руководством Касамацу суета во дворе быстро улеглась: привели к раненым лекаря с учениками, назначили тех, кто должен разбирать обломки и натягивать сеть, чтобы больше никто не пострадал. Скол на стене делал ее похожей на рот с выбитым зубом, но то, что осталось, должно было продержаться еще день или два. Сжав плечо Аомине напоследок, Кисе зашагал к Касамацу. — Я предупрежу государыню. — Побудь с ней. — Касамацу похлопал Кисе по спине, как будто тот, а не императрица, сейчас более нуждался в утешении. В эту ночь машины не стреляли. Хаяма, должно быть, счел, что укрывшиеся в Аояме люди и без того не смогут уснуть от тревоги. С крепостной стены было слышно, как празднуют в лагере Ракузана — вместе с дымом костров ветер доносил крики и обрывки песен. Рано они радуются. Подумаешь, небольшой пролом. В него еще пройти надо — Аомине погладил меч, — и тут уже он постарается не пропустить обещанное веселье. Вечером после ужина состоялся еще один совет. Императрица и Кисе сидели рядом, оба бледные, будто закатные демоны выпили из них всю кровь до последней капли, однако ни словом, ни жестом они не дали понять, что мысли их заняты чем-то иным, не защитой крепости. — Вам тоже не спится, господин Аомине? — Аомине не слышал, как подошел Сакурай, и оттого вздрогнул. — Простите, я не хотел подкрадываться. — Ничего. — Аомине потер глаза: он слишком долго смотрел на дом, где располагался отряд Кисе. Факелы лишь слегка разгоняли тьму, неровные отблески пламени танцевали на беленых стенах. За промасленной бумагой окон горели светильники, но человеческих силуэтов не было видно. — Вам тоже показалось, что Кайджо что-то недоговаривают? На совете решили, что Накамуре пока лучше оставаться поблизости, но ничего не предпринимать: слишком велики были силы Ракузана, чтобы семьдесят человек могли что-то решить. Они могли дать преимущество, только если останутся незамеченными. Однако, в том, как поглядывал Кисе на императрицу, а после — на Касамацу, чувствовалось, что за этим решением стоит что-то еще. — Показалось, — согласился Аомине. — Они нам не доверяют. Аомине удивился горечи, которую почувствовал при этих словах. Кисе должен был уже понимать, что на него можно положиться. — Это разумно, если вспомнить, с чего начался наш союз. — Разве тем, как я рисковал собой, мы ничего не доказали им? Разве жизнь двоих наших солдат не стоит того? Сакурай бесшумно опустился рядом с ним. Светильники в их комнате давно не горели — все уже легли в постели. В отделенной комнате тихо спал Суса, футон Вакамацу был пуст — этой ночью была его очередь дежурить на стене. — Что значит жизнь простых воинов, и даже тех, кто знатен, по сравнению с жизнью государыни и наследника. По сравнению с будущим клана. Сакурай, конечно, был прав, но горечь никуда не девалась. Аомине снова потер глаза и вгляделся в дом напротив — показалось, кто-то двигался в комнатах. И правда, вскоре из дома выскользнули три темных фигуры. Две были полностью в черном, даже лица закрывали темные платки. Аомине только смог поймать отблеск факелов в белках глаз. В третьей, появившейся чуть позже первых двух, он узнал Кисе, тот тоже был одет в темное, но голова его оставалась непокрытой. В руках он держал потайной фонарь — свет вырывался наружу только с одной стороны — и связку незажженных факелов. Собрались в ночную вылазку? Нет уж, Аомине больше не позволит держать себя в неведении. — Подожди здесь, — прошептал он Сакураю, дал фигурам немного отойти и бесшумно соскользнул с крыльца. Три фигуры направлялись вглубь крепости, и Аомине следовал за ними, стараясь обходить стороной освещенные места. Они миновали конюшни и вступили под своды пещеры, где хранилась часть припасов. Тут было совсем темно, единственным ориентиром служил слабый отблеск фонаря. Обогнув мешки с рисом, фигуры свернули в боковой коридор, и Аомине потерял их из виду. Стоило поспешить. Подойдя ближе, можно было выдать себя, но давая воинам Кайджо уйти дальше, Аомине рисковал тем, что просто потеряет их в незнакомых пещерах. — … зря вы с нами пошли, отлежаться бы вам еще, — узнал Аомине голос Торы. — Я просто провожу вас до водопада, — это говорил Кисе. — Посмотрю на тропу. Если случится худшее, нам нужно подумать, как переправить государыню с наследником на ту сторону. — Там не каждый воин и днем пройдет. — Возможно, мы как-то сумеем натянуть веревки… Значит, существовал тайный ход из Аоямы, и Кайджо находили нужным держать это в тайне от союзников. На какое-то мгновение Аомине ощутил всплеск злости, но тут же одумался — он ведь и сам поступил бы так же. Пол пещеры резко пошел вверх, и до Аомине донесся звук падающей с большой высоты воды. Хитаками брала свое начало на вершине горы — Тора обмолвился, среди своих рассказов о дочери, что ходит легенда, будто боги в ссоре разбили край небесного колодца, оттого вода в этой реке синее, чем в прочих. С каждым шагом шум становился все сильнее, Аомине приходилось идти все с большей осторожностью, теперь он не мог точно сказать, как далеко находились Кисе с Торой. Он, должно быть, отстал, нащупывая повороты рукой и медленно переставляя ноги, уже не столько из боязни нашуметь, сколько опасаясь ступить в яму или иную природную ловушку. Пещера с озером открылась перед ним неожиданно. Коридор сделал очередной поворот — и в глаза ударил яркий свет. Перед Аомине предстало озеро, голубое, будто небо в ясный день, и стекающие в него бурным потоком струи. Под ними вода кипела, а у берегов оставалась недвижной, словно была нарисована тушью. Кисе стоял на плоском камне у самой кромки воды, плавно стягивая с плеч кимоно, и огонь факелов — вот откуда этот свет в самом сердце горы — бросал на него странные тени. Аомине, не скрываясь, вышел из темноты и направился к озеру — не по тропинке, заметной среди валунов и россыпи камней поменьше. Он спрыгнул с торчавшей дьявольским языком глыбы прямо на берег, рискуя поскользнуться на влажных камнях. — Хотите искупаться? — будничным тоном предложил Кисе, бросая кимоно на покатый обломок скалы — там уже лежали фонарь и пояс. — Говорят, вода в этом озере целебная. — И наверняка ледяная, — сказал Аомине, глядя на голубую гладь, потревоженную с дальнего края водопадом. Озеро дышало холодом. — О да. — Кисе уже снял хакама и стоял совершенно обнаженный. На Аомине он так и не посмотрел, но и удивления и смущения тем, что еще одна тайна Кайджо раскрылась, не показывал. — Словно в зиму окунуться. — Не люблю зиму, — сказал Аомине. — Шрам почти зажил. — Этот? — Кисе опустил голову, будто впервые увидел красную отметину на своем животе, а потом небрежно провел по ней пальцем. Аомине на несколько мгновений задержал дыхание. Он бы хотел разозлиться, ярость делает мысли ясными и прогоняет дурман. Кисе хуже дурмана. — Я знаю, что тут идет потайной ход из Аоямы, — сказал Аомине, когда Кисе по щиколотку зашел в прозрачную воду. Теперь можно было любоваться его спиной, исполосованной рубцами и шрамами: словно на выцветшей от времени бумаге остались лишь тени рисунка. Шрам на лопатке напоминал птицу. Аомине почти поднял руку, чтобы до него дотронуться. — Я не думаю, что в этом есть опасность. В том, что вы знаете, — сказал Кисе и сделал еще шаг в глубину. По его коже бежали мурашки, Аомине видел, как встали дыбом тонкие волоски на руках, — холод озера должен был обжигать Кисе огнем. Аомине усмехнулся и стал развязывать пояс кимоно. — Но куда он ведет и где проходит, вы мне не скажете, — не спрашивая, а утверждая, сказал он и бросил кимоно рядом с одеждой Кисе. Темные ткани смешались, и теперь было не различить, где чьи кимоно и хакама. — А вы бы рассказали мне о тайнах Футаоки? — насмешливо спросил Кисе и обернулся к нему. В воде он уже был по середину бедер. Аомине невольно посмотрел на его член — холодно же, еще шаг и… В озеро Аомине ворвался с шумом и плеском, окунулся в холод, словно это были теплые воды речки, обнимавшей Футаоку. Кисе засмеялся и тоже нырнул, догоняя. Правду говорят, Кайджо — дети воды, плавал Кисе быстро, за таким не угнаться и от такого не скрыться. — А это было бы неплохо, — сказал Аомине, останавливаясь. Озеро оказалось глубоким, приходилось все время работать руками и ногами, чтобы оставаться на плаву. Тело, не чувствовавшее поначалу холода, болезненно ломило. — Если бы вы напали на меня. Кисе в пару гребков оказался рядом с ним и внимательно посмотрел прямо в глаза. Улыбнулся так, будто что-то понял. Аомине очень бы хотел понять все сам. — Я бы с удовольствием на вас напал, — медленно сказал Кисе и вдруг оказался еще ближе. — Это была бы захватывающая война. Аомине снова перестал чувствовать холод. — Но мне и сейчас нескучно. — Глаза у Кисе были темными, и вода бросала на них синие отблески. Надо возвращаться на берег, отстраненно подумал Аомине, или они превратятся в лед. Упадут на дно озера и останутся там, в голубой воде. Вдвоем. Кисе, словно уловив его мысль, поплыл к берегу, и Аомине последовал за ним — в одиночку лежать в озере не хотелось. Скучно. Кажется, это было оно, то самое, что влекло его к Кисе, — с ним Аомине не скучал. Стоило окунуться в ледяную воду, чтобы это понять. Кисе смотрел, как он выходит из озера, и взгляд у него был такой откровенный и жадный, что Аомине едва не оступился на гладком, будто голова монаха, камне. Остановился, наблюдая, как Кисе откидывает с лица волосы — движение было текучим и одновременно скованным, словно Кисе тоже было не по себе. — На побережье говорят, чего хотят двое, того хотят боги. — Кисе неуверенно сделал шаг вперед. Точно так же он заходил в холодное озеро. — На побережье живут мудрецы. — Голос хрипел, и Аомине казалось, что он слышит себя со стороны. Сердце лихорадочно билось, по телу разливался жар, которого не могло быть после купания в ледяной воде. — Вряд ли мудрецы, — усмехнулся Кисе. Губы у него были сухими и бледными, с синеватым оттенком: замерз. — Так вы не согласны? Про желания двоих? — Аомине замер, готовый к прыжку. Еще мгновение — и он сорвется в пропасть, как падал в горное озеро. — Я не думаю, что это мудро. — Кисе сделал еще один шаг навстречу, и у Аомине от напряжения заныли плечи. Слова то ли сближали их, то ли отдаляли, и Аомине сам не знал, чего ждет. Слова мешали. — Кисе, — сказал Аомине, забыв про “господина”. Просто смотрел, как меняется его лицо: тени чувств скользили по нему, и нельзя было их ухватить. — Кисе. Аомине не был мудрым. Он ворвался в Кисе — в его объятия, запах, прохладу кожи и горячее дыхание — как только что нырял в озеро. Не раздумывая, не привыкая. Чего хотят двое, того хотят боги. Кисе хотел — его руки жадно и беспорядочно гладили закаменевшую спину, губы прижались к шее, и Аомине задыхался, теряясь в нахлынувшем облегчении и возбуждении. Никого он так не желал, как Кисе. — Аомине. — Имя, произнесенное горячечным шепотом, едва уместившееся в выдох и вдох между прикосновениями, обжигавшими кожу, ударило под дых не хуже кулака. Аомине застонал, не стесняясь, громко, даже эхо, кажется, подхватило стон, разнесло между камнями и скалами, заставляя Кисе прижаться еще крепче. Такого никогда не бывало — чтобы Аомине не мог насытиться близостью. Это была не любовь, не то, что восхваляют в стихах, посылая возлюбленным свитки в лаковых шкатулках. Будь у них мечи, Аомине назвал бы это боем, только на этот раз они хотели не убивать, а жить друг другом. Кисе первый сжал его член — кажется, случайно коснулся, когда в лихорадочной спешке шарил по груди и животу, а потом уже не отнимал руки. — Ки… се… Горячая волна захлестывала Аомине изнутри: торопливые движения Кисе будили в нем цунами, смывавшее все мысли и сомнения. Желание двоих — закон. Аомине неловко переступил, пытаясь встать поустойчивее, и Кисе недовольно вскрикнул. — Камень… острый. Но руки от члена не убрал. У Аомине ноги стали ватными. — К скале, давай… На одежде будет… — Кисе так и не договорил, как будет, но Аомине все равно его не слушал. Он мог стоять хоть на лезвиях мечей, лишь бы Кисе не отпускал его. Им все же пришлось оторваться друг от друга — идти по камням вслепую и босиком не смог бы никто. Кисе отстранился резко, будто вынырнул из водоворота, глотая воздух приоткрытым ртом, и Аомине протянул руку, чтобы его удержать. — Идем. — Кисе схватил его за руку и потянул за собой. — Идем, я не могу больше. В его голосе была почти боль. Аомине знал, почему, — его самого рвало на части, ему нужно было чувствовать Кисе прямо сейчас, немедленно, тесно и жарко, всем сгорающим от желания телом. Кисе с силой толкнул его на небрежно брошенные кимоно, и Аомине, не удержавшись, упал, широко расставив ноги. Спина ударилась о твердый камень, едва смягченный слоями ткани, но боли он не почувствовал — не успел. Кисе навалился сверху, втиснувшись между бедер, зажав между животами члены. Аомине закричал бы от захлестнувшего новой волной наслаждения, но Кисе сжал в ладонях его лицо, и вместо крика получился странный, почти жалобный стон. Теперь Аомине мог смотреть только на Кисе, в его глаза — и смотрел. Свет факелов наливал их прозрачным золотом, смазывал тени, отчего Кисе казался моложе. Даже не так — у него не было возраста. Из озера вышел неведомый дух и пленил Аомине. — Кисе? — спросил-позвал Аомине, и услышал в ответ “Аомине?”. — Тот день, когда я тебя встретил… — Кисе поглаживал его щеки большими пальцами и не давал вырваться. Хотя Аомине и не пытался. — Я много думал, стоит ли мне его проклясть или благодарить богов… — Я благодарю, — хрипло сказал Аомине. — Я тоже, — прошептал Кисе, уткнувшись в его лоб своим. Они так и застыли на несколько бесконечных мгновений, только шум водопада тревожил тишину под каменными сводами, а потом Кисе странно всхлипнул и пробормотал, как пьяный: “Не могу больше”. Аомине сначала не понял, зачем он опустился на колени, потянулся, чтобы поднять, но Кисе оттолкнул его руку. Ладони скользнули по бедрам, и Аомине вздрогнул, когда Кисе прижался щекой к напряженному, как лучший лук Тоо, члену. Взгляд золотых глаз снизу вверх лишил Аомине способности говорить, он уже знал, что сделает Кисе, и все равно вздрогнул всем телом, когда тот принял в себя его член. Влажный язык прошелся по головке, осторожно, неторопливо, будто Кисе сам прислушивался к ощущениям. Аомине откинул голову назад, не в силах смотреть на склонившуюся к его паху макушку, и до боли вцепился пальцами в камни, изо всех сил пытаясь продлить удовольствие. Он не хотел кончить сразу. Движения Кисе становились увереннее, и Аомине коротко стонал, отзываясь на каждое. В висках стучало, будто машины-драконы метали глыбы прямо в его голову, и одна только мысль, что это Кисе, Кисе стоит перед ним, обводит языком член, насаживается все глубже, переполняла его возбуждением. Аомине было жарко, пот выступил на лице и груди: холод пещеры позорно сдался, побежденный внутренним огнем. Аомине получил так много, что хотел большего. — Кисе! — Он потянул ничего не понимающего Кисе вверх, подхватил под мышки, когда тот чуть не упал. — Дай я. Стон, длинный и громкий, стал знаком того, что Аомине все делал правильно. Он сжал член Кисе в руке, привыкая, примериваясь, — он сделает не хуже, чем Кисе, сделает лучше… Кисе нависал над ним, упираясь в скалу руками, и кусал губы, подаваясь вперед, вбиваясь в кулак, словно и сейчас хотел решать за обоих. С женщинами у Аомине так не было, они легко подчинялись его воле и желаниям. Любовь женщин не была похожа на то, что они делали сейчас, сплетаясь ногами и руками на каменной глыбе. Они расплавят эту глыбу сжирающей их страстью. — Аоми… — Кисе не смог договорить, посмотрел шалыми глазами и тут же зажмурился, словно не в силах его видеть. В этом было свое торжество, знать, что Кисе плывет в его руках, падает в ту же пропасть — из-за того, что он с Аомине. Наверное, это торжество и восторг, вспыхнувшие в груди, лишили Аомине сил, и он только охнул в лицо Кисе, когда тот отвел его руку от члена. — Сожми, сильнее. Аомине чувствовал его член между бедер и, не давая себе времени подумать, тесно свел ноги, позволяя Кисе двигаться. Член скользил по мокрой от пота коже, и Аомине потряхивало, как в ознобе, — слишком чувствительные места задевал Кисе, и на теле, и в душе. В паху возбуждение перетекало в болезненное напряжение, его тяжесть мешала, и Аомине сунул руку между телами, сжал прижимавшийся к животу член. Они оба стонали, уже не пытаясь сдерживаться, Кисе бормотал что-то неразборчивое, потом вдруг слепо зашарил рукой и довольно выдохнул, когда его ладонь легла на пальцы Аомине. — Кто… первый? — вдруг спросил он, и Аомине засмеялся. Попытался — смех перерос в чувственный стон, длинный и тягучий. Аомине он показался чужим, невозможно, чтобы эти звуки вырывались из его горла. А может, так и было — Кисе тоже стонал, вцепившись в его плечи, уткнувшись лицом в основание шеи. По ногам текло его семя, и Аомине позволил Кисе его стереть — ладонью, дойти до воды не было сил у обоих. — У тебя тоже. — Аомине кивнул на живот Кисе, испачканный белесыми потеками, и Кисе рассеянно провел пальцами, размазывая их по коже и ране. — Надо вымыться. — Голос у него подрагивал, а глаза уже смотрели цепко. Золотой туман растаял, оставляя прежнего Кисе. Аомине ухмыльнулся. — Не в этом озере. Холодно. — Неженка. — Кисе вернул наглую улыбку, а потом вдруг снова прижался, по-звериному втягивая носом воздух. — Не могу. Хочу. — Сейчас? — Аомине положил руки ему на плечи, привлекая к себе еще теснее. Живот тут же стал липким, а запах Кисе — терпкий, дурманящий — закружил голову. — Нет. — Кисе зевнул и тут же снова улыбнулся. — Всегда. А потом отпустил его и стал надевать измявшееся до неприличия кимоно. Как будто ничего такого не сказал. И ничего такого не случилось. Как с ним заскучаешь? На рассвете, окутанном белым, как молоко, туманом, Аомине ежился от зябкого ветра и смотрел, как хоронят фрейлину. Ту самую, что была близка с Кисе. Серая хмарь — отчего тучи так любят Аояму? Аомине не видел солнца уже десять дней — придавала безрадостной церемонии еще больше тоски. Желудок сводило от голода. — Простите, господин Аомине… Вы хорошо себя чувствуете? — Шепот Сакурая перебил монотонность сутр, которые читали над мертвой. — Неплохо, — ответил Аомине. Он и в самом деле выспался, нескольких часов хватило, чтобы телу вернулась бодрость, а мыслям — ясность. Он смутно помнил, как они возвращались из пещеры вместе с Кисе. Шагал, глядя на его спину и факел, который тот держал в руке, и ни о чем особо не думал. Разве что о том, как бы не споткнуться о камни. И о крутых поворотах судьбы. А о Кисе он, кажется, теперь будет думать все время. Они даже не попрощались, Кисе только мазнул рукой по его предплечью, обжег прикосновением запястье и ушел в темноту. Потом Аомине спал. Провалился в сон, как в то озеро, на самое дно — его еле разбудили утром. Вакамацу пришлось постараться. — Извините за навязчивость, но вы… Аомине махнул рукой, приказывая Сакураю замолчать, и поискал взглядом Кисе. Тот стоял рядом с бледной, как похоронные хризантемы, императрицей, и в рассветном сумраке его лицо казалось каменной маской. Нет ничего глупее, чем ревность, Аомине знал. Но Кисе еще ни разу не посмотрел в его сторону. Аомине прикрыл глаза — тонкий голос, распевавший сутры, резал слух, да и запах курений висел в воздухе, будто не было никакого ветра. Церемония — почти до неприличия короткая — тянулась вечностью, и Аомине еле сдержал вздох облегчения, когда в руке Касамацу появился факел. Осталось немного, пламя взовьется к небесам, и они разойдутся — завтракать, воевать и думать о живых. На утоптанной площадке земля и камни потемнели от огня — это были не первые похороны. Трое из Кайджо, двое из Тоо. Еще один — замковый слуга — умирал сейчас в Западной башне: не повезло попасть под камень, перелетевший стену. И Кисе мог лежать здесь, неподвижный и белый, после ночной вылазки. Как наяву примерещилось: припухший красный рубец, и длинный палец обводит затянувшиеся края, скользит по напряженному животу... Сутра внезапно оборвалась, и Аомине вздрогнул. Слишком задумался. Касамацу, сурово хмуря широкие брови, размашисто зашагал к уложенному на дрова телу — роскошный край белого кимоно свешивался до земли, пачкаясь о пепел и пыль, — и быстрым выверенным движением поджег дерево. Аомине снова посмотрел на Кисе, не отрывавшего глаз от мертвой женщины, которую вот-вот поглотит огонь. Ночью, у озера, он был другим. Лоб не пересекала тонкая складка, губы не поджимались, будто Кисе едва сдерживал слезы. Или гнев. Аомине хотел его до дрожи в пальцах — любым. Пожалуй, впервые война влекла его меньше, чем человек. Война мешала — хоть смейся над такой иронией. И все демоны ада, почему Кисе на него не смотрит?! Огонь пылал так, словно хотел добраться до неба и стать их солнцем — погребальным солнцем Аоямы. Аомине скривился от мрачности одолевавших его мыслей и неуместной злости. Все из-за Кисе и его мертвой фрейлины. Из-за застывшего лица и опущенных ресниц. Аомине хотелось убивать. И, будто почувствовав его раздражение, Кисе поднял голову — наконец-то! — и посмотрел прямо ему в глаза. В них плясало пламя. Аомине едва не сделал шаг вперед, и только гулкий скрежещущий грохот привел его в чувство. В стену ударил первый за этот день камень. Сколько еще она выдержат? Час? Два? Сколько у них времени? Стена продержалась до вечера. Кладка рухнула вниз, будто утес, подточенный водой. Нет, стена не была снесена до основания — даже у машин-драконов имелись пределы возможностей, — камни из кладки рассыпались в холм, но его уже можно было преодолеть, просто бросив перед собой щиты. В образовавшийся пролом легко прошли бы пятеро воинов, не мешая друг другу, но все же он был достаточно узок, чтобы сдержать наступление здесь мог небольшой отряд. Как только машины утихли, Касамацу велел своим людям подкатить все упавшие во двор камни к пролому, чтобы сделать холм еще выше. Аомине смотрел, как их таскают, — камни, угловатые, сколотые, все в белесой глиняной пыли, напоминали солдат, которые уже проиграли бой, но стоят до последнего, чтобы спасти тех, кого еще можно было спасти. В лагере Ракузана все казалось спокойным, но по тому, что костры к ужину разгорелись раньше обычного, можно было догадаться, что спокойствие это лишь видимое. Кисе тихо подошел сзади, встал у Аомине за плечом. Его не было видно во дворе крепости целый день, но золотое пламя в его глазах плясало все с той же силой, что и утром. Он вышел к стене полностью готовым к бою — в полном доспехе, синем с черными шнурами, только шлем еще держал в руках. — Ночью будет штурм, — сказал Кисе, разглядывая дымок над лагерем Ракузана. Аомине кивнул. — Я хочу занять место здесь. — Я тоже. Утреннее раздражение уже успело забыться, и Аомине чувствовал, что был бы рад снова сражаться рядом с Кисе. Поле битвы — это то, что ни одна женщина не смогла бы с Кисе разделить. — Не помешаю? — спросил Аомине, не желая в этот раз спорить за первенство. Кисе скривил рот. — Не помешаете, Касамацу поставил меня в резерв на случай прорыва на стене. Да и… Моих людей остался всего десяток, мы уже никого не стесним. Касамацу, похоже, все еще берег его после ранения, или же — насколько Аомине понял подслушанное в пещерах — именно ему доверял вывести императрицу из осажденной крепости. Кисе вскинул голову, и Аомине повторил за ним — вдруг прислали еще одну птицу, но над ними только медленно угасало затянутое облаками пустое небо. — Алый закат больше подошел бы для такого вечера, — сказал Кисе, — не находите? — Пусть о красках заботятся те, кто сегодня умрет. — Аомине пожал плечами. Кисе, кажется, развеселился от его слов. Он поднял руку, будто хотел коснуться лица Аомине, но опустил ее, не завершив жеста. — Тогда встретимся утром. Усмехнувшись, он развернулся и легко зашагал к лестнице на стену. Касамацу легко согласился поставить Аомине и его людей у пролома, и даже решил, что отряд Сусы должен встать рядом — генерал Хаяма наверняка бросит в брешь самые лучшие силы. Вакамацу с Сакураем заняли уже привычное место на стене. Когда ночь окончательно сгустилась над Аоямой, Касамацу велел погасить все факелы и лампы. В этот раз не будет ни раскаленного масла, ни кипятка, слишком велика вероятность пораниться самим же в темноте. Ракузан не скрывал свое наступление — тяжелые шаги нескольких сотен солдат, бряцание доспехов, стук мечей по щитам, вероятно, должны были напугать защитников крепости и без того удрученных падением стены, заставить их сдаться без боя. Хороший план, решил Аомине, но не для Аоямы. Кайджо, наверное, и мертвыми будут защищать свою императрицу, а от Тоо здесь — только закаленные в боях воины. Топот ног приближался. Приподнявшись, Аомине выглянул из-за валуна. Привыкшие к темноте глаза различили очертания поднятых над головами щитов. Аомине давно не испытывал перед боем ничего — ни страха, ни волнения, но в этот раз даже у него покалывало кончики пальцев от нетерпения, слишком долгим было ожидание этой атаки. Над крепостью пронесся резкий свист, и тут же в ночи запели луки — Аомине не видел этого, но мог себе представить, как навесом падают стрелы. Большая часть их застрянет в поднятых щитах, но самые удачливые найдут свою цель. Под грохот и крики воины Ракузана наконец добрались до пролома — схватка началась и для Аомине. Он поднялся с камней и нанес первый удар — снизу вверх, поддевая пластины доспехов, отпихнул ногой захлебывающегося кровью солдата и нашел взглядом следующего. От этого сражения не было той радости, что доставил бой с Кисе, не было и того азарта, что Аомине чувствовал во время ночной вылазки. Вряд ли в пролом полезет сам генерал Хаяма, славящийся своим мастерством копейщика, а с этим сбродом Аомине справился бы и с закрытыми глазами. Этот бой приносил лишь усталость, раз за разом поднимать руку с мечом, принимать удары на щит — одно преимущество лишь было у противника, в несметном числе. Но и тут, чувствовал Аомине, не так уж и много к пролому послали солдат, как послали бы, будь это главное направление удара. За спиной то и дело вспыхивали огни — лучники Ракузан посылали зажигательные стрелы, — но их быстро гасили водой. Судя по крикам сверху, на стене бой кипел намного более жаркий, но поменять позицию, тем более, когда сам вызвался, было уже нельзя. Только и оставалось, упорно работая мечом и щитом, вымещать досаду на противнике. Ракузан отступил, когда небо на востоке начало сереть. Пронзительно затрубили рога, и волна солдат отхлынула от стен. Аомине так устал, что даже не подумал броситься им вслед. Он оглянулся на свой отряд — люди, как и он покачивались от усталости, некоторые могли стоять, только опираясь на ножны. Гора тел у пролома почти сравнялась с высотой наваленных перед ним камней. Резко тянуло дымом сырого дерева, железом и кровью. Аомине обшарил взглядом тела, ища красно-черные доспехи Тоо. Семеро. Тоширо, Санджи и еще пятеро из отряда Сусы, чьих имен он не знал. Как там сказал Кисе? Пусть им воздастся в следующей жизни. Аомине пытался найти в себе хоть немного жалости, но за вязким маревом усталости терялись все прочие чувства. Он опустился на землю у ближайшего дома и привалился спиной к стене, наблюдая, как Аояма оправляется от ночного штурма: люди наконец начинали верить, что все, отбились в этот раз, начинали уносить раненых и убитых, своих и чужих. Потом взгляд выхватил среди спускающихся вниз Кисе. Тот снова нес шлем в руке и шатался куда сильнее, чем Аомине, но, кажется, не был ранен. Взгляды встретились, и Кисе зашагал прямо к тому месту, где сидел Аомине. — Утро, — сказал он хрипло. — Вот, увиделись. Хоть у нас и было жарко на стене. — Генерал Хаяма угадал, что я буду ждать его здесь. Кисе опустился на землю рядом, чуть покачнувшись, так что его доспехи стукнули о доспехи Аомине, убрал со лба прилипшие влажные волосы. — Значит, я все еще опережаю вас. Аомине не сразу нашелся с ответом, а когда нужные слова оказались на языке, и он уже был готов отшутиться, на плече своем вдруг почувствовал тяжесть. Кисе уснул, привалившись к его боку, и его совсем не беспокоило, что под щекой у него жесткий наплечник доспехов Аомине. Вот ведь. Аомине и не знал, что так бывает, что можно испытывать нежность — непривычную, неловкую, как первый шаг ребенка, — к измазанному грязью и кровью воину, доверчиво уснувшему на твоем плече. Тянуло прикоснуться к щеке, к открытой шее, провести пальцами по коже, стирая присохшую кровь. Он растерянно глянул на работающих вокруг людей — в их сторону никто не бросил и взгляда — и решил, что в такое утро все можно. Может, для этого они и выжили. Кисе улыбнулся во сне, когда Аомине осторожно провел рукой — все еще в боевой перчатке — по его скуле. Пятно сажи пачкало кожу над бровью, и Аомине попытался стереть его, но лишь больше размазал. Аомине не огорчился. Пусть его, сам потом умоется. Сейчас сон был важнее. В сером свете разгорающегося утра Кисе казался еще бледнее, чем в прошлые дни. Как ни хотелось бы Аомине думать, что Кисе настолько ему доверился, что крепко уснул под его защитой, — должно быть, прошлая рана добавила свое к усталости после боя, и Кисе просто не хватило сил дойти до своего футона. Прошла, кажется, половина часа, прежде чем посланный Касамацу слуга нашел их. Кисе будить не пришлось, он открыл глаза сам, едва услышав: «Господин Касамацу ждет вас в зале для совета, принесли вести из-за стены». — Передайте, я сейчас приду, — велел он слуге и, осознав, что Аомине сидит рядом, поправился: — Мы сейчас придем. Слуга, поклонившись, убежал с ответом. Подтянув под себя ноги, Кисе потер щеку — там, где отпечатался узор наплечника. Аомине дорого бы дал, чтобы узнать, о чем он сейчас думает: Кисе не спешил отодвинуться, но и на Аомине не смотрел. — Благодарю за плечо, надеюсь, вам было не очень неудобно, — сказал он. Не неудобнее, чем заниматься любовью на камнях или смотреть сейчас друг другу в глаза, и Аомине был бы вовсе не против, если бы Кисе так проспал целый день. — Хорошо было, — честно ответил Аомине, поднимаясь и протягивая Кисе руку: — Вам стоит умыться перед советом. Кисе ухватился за его ладонь, крепко сжал ее, прежде чем встать на ноги, и наконец заглянул Аомине в лицо. — Если я хоть вполовину так же грязен, как вы, то показываться на глаза императрице мне действительно не стоит. В зал для совета, несмотря на задержку у колодца, они пришли не последними: пришлось немного подождать Хаякаву, которого все не отпускал лекарь, а позже всех в зал вошли Касамацу и замотанный в пыльные серые тряпки Тора. Когда все собрались и расселись вокруг стола, Касамацу склонился над картой, раскладывая черные камешки для игры в го. — Это новые машины мастера Лю Вэя. — Он кивнул Торе: — Расскажите, что видели. Тора погладил подбородок беспокойным жестом. — Эти поменьше будут, чем те, которые стену ломали, — начал он. — Всего их числом десять, все на колесах. Три вроде как большие арбалеты, еще три бросают камни, и еще четыре — укрытые щитами лестницы. — Тора выдвинул четыре камня вперед, под самые стены Аоямы на карте. — Я так понял, строить их только вчера закончили, дерево из-за реки пришлось доставлять после того, как мы телеги пожгли. — Вчера закончили, вчера и применили, — Касамацу покачал головой. — Они с этих лестниц на стены забрались. Известие о новых разрушительных машинах заставило и без того усталых людей приуныть еще сильнее. Только Аомине снова пожалел, что не то место выбрал для боя, но тут Касамацу обратился к нему: — Ночью они воспользовались нашим неведением, но в новый штурм они уже не будут только на эти лестницы полагаться. Мы думаем, после полудня будет новая атака, и теперь уже на вас придется основной удар. Аомине почувствовал на себе взгляды всех сидящих в зале. Если они думают, что он попросится куда полегче, то они просто его не знают. — Надеюсь, в этот раз вы не ошибетесь. Мне обещали интересный бой в Аояме, но пока что здесь так же скучно, как и везде. Касамацу тяжело оперся руками о циновку и наклонил голову так, что его лица никто не мог увидеть. Пальцы его смяли край карты. — Я молюсь богам, чтобы нам всем было скучно, — сказал он глухо. — Я знаю, вы ищете другого, но сейчас речь идет о судьбе клана. Двух кланов. Тоо тоже придется нелегко, если мы с вами проиграем эту битву. — Он поднял голову и посмотрел в глаза сначала Аомине, а потом императрице. — Думаю, с сегодняшнего дня генерал Хаяма будет атаковать непрерывно, ни у кого из нас не останется и вздоха свободного. И клянусь своей правой рукой, я бы хотел ошибиться. Императрица коснулась его плеча пальцами. — Я верю в вас. Я верю в вас, — повторила она для всех. — Аояма никогда не сдавалась врагу не из-за высоких стен, а из-за того, что ее защитники всегда стояли тверже скал и крепче стали. Можно разбить камень, можно сломать меч, но я знаю, что вас сломить нельзя. — Верно! — выкрикнул Хаякава. Вакамацу подхватил его возглас, а за ним и остальные. Сидящие в зале расправили плечи, словно слова государыни сняли с них усталость прошлой ночи. Каждую машину катили человек пятнадцать, тяжелые колеса скрипели, поднимали пыль. Прикрывали повозки воины с тяжелыми, обитыми кожей щитами, чтобы защитить машины от огненных стрел. Воины Аомине укрылись по сторонам от пролома, их очередь наступит, когда машины перестанут стрелять — не будет же Ракузан ранить своих. Когда повозки остановились, на миг наступила тишина. Ветер донес до Аоямы команду, и тут же словно ударил гром, словно сильнейший ураган обрушился на крепость, убивая людей и уничтожая постройки, и Аомине невольно накрыл голову щитом. Камни сыпались, будто посланный богами град, прекращаясь только на то время, что требовалось мастеру Лю Вэю и его подручным, чтобы натянуть веревки вновь, и гром их заглушал крики раненых. Вслед камням полетели огромные стрелы, обмотанные тлеющей паклей. Они впивались в дерево так глубоко, что выдернуть их одному человеку было не под силу — Аомине видел, как пара слуг кинулась рубить топорами древко. А после на Аояму накатилась волна солдат. Вскочив на гребень наваленных у провала камней, с первыми двумя Аомине расправился легко, но третий — огромного роста и с тяжелой, обитой железом палицей вместо меча — оказался непростым противником. Наконец-то! Аомине закрутился на месте, уходя от удара, рубанул мечом сам — с неожиданной для такого великана скоростью воин подставил палицу. Меч соскользнул вниз, и Аомине пришлось отпрыгнуть назад, чтобы удержать равновесие. Великан мгновенно последовал за ним, палица просвистела в воздухе — Аомине едва успел пригнуться. Он нырнул под следующий удар, пытаясь сам достать великана в зазор между доспехом и закрывающими колени щитками. Есть! Противник зарычал, и его следующий удар раздробил Аомине щит. Великолепно! Аомине отбросил остатки щита и достал короткий меч. Обманный выпад, еще один, увернуться — великан уже начал злиться, его движения стали еще быстрее, но потеряли точность. Аомине кувыркнулся вперед, скользнул противнику за спину, ударил между третьим и четвертым ребром, приподнимая кончиком меча пластины доспеха. Кровь заструилась по лезвию. Великан сделал еще два шага, разворачиваясь к Аомине, и упал ничком. А на Аомине уже нападали двое копейщиков. Вскоре он перестал считать. Все слилось в одну бесконечную схватку, казалось, из пролома на Аомине лезет многорукое чудовище, и стоит отрубить одну руку, следом вырастают две новых. Левое плечо начало ныть от боли — удар палицы, разбивший щит, не прошел даром. От усталости Аомине дважды споткнулся, и во второй раз это спасло ему жизнь: боковое зрение стало слабеть, и он просто не заметил, как в него метнули копье. Трижды его отряд оттесняли внутрь двора, и трижды с огромными потерями им удавалось отбросить Ракузан снова к пролому. Когда они взобрались на камни стены в третий раз, оказалось, что сражаться больше не с кем. Только тогда Аомине понял, что звон в ушах это не звон оружия — это рога трубят отступление. Ракузан отходил, на Аояму спускались сумерки, и стоять из всего отряда могли только Аомине с Сусой. Правая рука Сусы, вся покрытая кровью, безжизненно висела вдоль тела, наплечник и наруч были сорваны. Весь двор был усеян телами в красно-черных и сине-белых доспехах. Суса привалился к стене. — Надо узнать, как там наши. Аомине кивнул, но подумал в первую очередь не о Сакурае с Вакамацу, а о Кисе. Вряд ли тому хватило времени отдохнуть после ночи. Но прежде чем идти справляться о нем, стоило закончить здесь. Распределить: мертвых к мертвым, раненых к целителям, живых, кто еще держится — в караул, кто нет — отдыхать. И поесть бы неплохо. Аомине обернулся — Аояма лежала в руинах. По крепости будто прошел ураган: дома были частью порушены, частью обгорели, словно деревья, в которые попала молния. Лишь Башня Цапли, укрывшаяся в глубине двора, стояла целой, но и ее белые стены почернели от копоти. Спать им сегодня придется под открытым небом. Целители и ученики сбились с ног, ухаживая за ранеными. Раненые заполняли все оставшиеся целыми комнаты, лежали и сидели на улице. Аомине не нашел Кисе нигде во дворе — ни среди живых, ни среди мертвых — и пришел сюда, надеясь, что тот все же не пострадал. — Аомине. Он почувствовал прикосновение к локтю и обернулся. Суса показывал на стоящего на коленях Вакамацу. На полу перед тем лежал Сакурай с забинтованой головой. Вакамацу держал его за руку, гладил костяшки грубыми пальцами. — Как он? — спросил Суса. Вакамацу покачал головой и потерся скулой о плечо, должно быть, стирая слезу. — Не приходит в себя. Ему камнем по голове попало, я сначала думал, его шлем защитил, — голос у Вакамацу был сиплый, совершенно лишенный привычной силы и уверенности. — Он ведь до самого конца держался, только когда отступили, упал. Аомине нашел ближайшего целителя и сжал пальцами его плечо. — Поправится? — показал он на Сакурая. Целитель грозно посмотрел на Аомине, но, видимо, поняв, что быстрее будет ответить, сказал: — Не могу знать, раны в голову коварны. Возможно, друг ваш уже мертв, хоть сердце еще бьется. Если переживет три следующих ночи, то, возможно, поправится. Суса рядом вздохнул. — Три следующих ночи, быть может, никто из нас не переживет. Многие пострадали не от мечей и стрел: передвигаясь по комнатам с ранеными в поисках Кисе, Аомине видел слуг с раздробленными руками или ногами, воинов с проломленными головами — шлемы не спасали, просто кому-то везло больше, кому-то меньше. Кисе все не находился, и Аомине поймал за рукав пробегавшего мимо ученика целителя. — Эй, я ищу господина Кисе, он тут? Ученик махнул рукой на улицу. — Господа генералы все там, за Башней Цапли. Аомине побрел в указанную сторону. У западной стены башни собралась горстка воинов, и когда Аомине протиснулся между ними, увидел Касамацу, Кобори и Кисе, стоящих над телом Мориямы. Кисе был жив и, кажется, даже не ранен, хотя доспех на нем был сильно помят, а со шлема — сбито золотое украшение. Вслед за Касамацу он наклонился над мертвым Мориямой, сжал его руку и что-то сказал — Аомине не расслышал слов, но наверное, все то же, что-нибудь о воздаянии в следующей жизни. Потом тело накрыли флагом рода и унесли к пещерам. Много погребальных костров зажжется завтра на рассвете. Пятнадцать человек погибли в отряде Аомине, и не менее того — у Сусы, потери на стенах, по которым стреляли машины, должны быть еще больше. Аомине дождался, пока проводят всех мертвых и воины начнут расходиться. Он догнал Кисе и положил ему руку на плечо — тот вздрогнул, оборачиваясь. Аомине поймал тревожный усталый взгляд. — Это вы, — казалось, Кисе выдохнул с облегчением. — Хорошо, что вы меня нашли. Аомине огляделся, проверяя, смотрят ли на них — люди шли мимо, слишком вымотанные, чтобы замечать что-то кроме земли под ногами, но все же прижимать Кисе к себе прямо здесь было неправильно — чересчур близко к мертвым. Кисе на мгновение качнулся к нему, обдав щеку дыханием. — Идемте. Он привел Аомине туда, где еще утром стояли дома, в которых помещались солдаты Кайджо и Тоо. Теперь здесь лежали обломки стен, покореженные балки и куски черепицы. Даже на площади между ними спать было невозможно: пришлось бы полдня потратить, чтобы расчистить тут свободное место для ночевки. Среди каменно-деревянного месива выделялся конек крыши, относительно целый, украшенный деревянной фигуркой петуха — должно быть, дух-защитник, обитавший в ней, уберег от разрушения. Кисе неловкими пальцами развязал ремешки помятого шлема, стащил его и повесил на фигурку. — Обереги нас всех, стойкий воин, дай увидеть рассвет. Аомине положил руку Кисе на плечо, прижался виском к виску. — Ракузан не полезет ночью, даже им надо отдыхать. — Надеюсь, вы правы. Я смертельно устал. Аомине и сам готов был заснуть стоя, но все равно предложил: — Мое плечо всегда к твоим услугам. — Наверное, моя очередь дать тебе это сомнительное удовольствие. — Кисе потерся щекой о щеку Аомине, и это было странно — щетина успела отрасти у обоих. С Кисе все ощущения и чувства были новыми. Будоражащими. Если бы только они оба не падали с ног, измотанные битвой! — Мне и так все… в удовольствие, — сказал Аомине, и его рука соскользнула с плеча Кисе, обхватывая его талию. Вернее, доспехи там, где талия должна быть. — Ты пахнешь кровью. — Ты тоже. И это тревожило внутри что-то хищное, пробивавшееся через толстый панцирь усталости, сковавший тело. Кисе, кровь, мгновение, когда они оба живы, они — победители. Это их время. Аомине по-звериному оскалился, крепче прижимая к себе Кисе, и тот вздрогнул. Отстранился, перехватив его запястья, вглядывась в лицо. — Не так уж я устал, — пробормотал он и отпустил руки Аомине — только для того, чтобы самому его обнять. Неловко — доспехи мешали, цепляясь и стукаясь друг о друга — и сильно, закинув руку за шею Аомине. Там, где кожа прижималась к коже, было горячо: драгоценное в своей открытости прикосновение. Им бы снять доспехи, сорвать одежду, накрыть друг друга телами, как самым лучшим шелком, стать единым — они бы могли, с Кисе Аомине позволил бы все. — Как я… тебя… — Кисе словно выталкивал слова сквозь зубы, с трудом, сглатывая, как изможденный голодом человек. Его губы нашли губы Аомине, прижались, и по телу Аомине прошла дрожь, столько в этом было невысказанного вслух. Губы Кисе были твердыми и чуть шершавыми, как, наверное, и у самого Аомине. Невыносимо было стоять просто так, хотелось наполнить прикосновение чем-то большим, но Аомине не знал, как выразить то полубезумное, огненное, что разрывало его грудь. Поэт на его месте искал бы нужные слова и, может быть, даже нашел, но стихией Аомине были не слова, а битвы. Атаки и нападения — и Аомине не стал сдерживаться, приоткрыл рот, дотрагиваясь языком до сомкнутых губ Кисе. Они оказались солоноватыми, будто от слез. Кисе на мгновение замер, и Аомине выдохнул прямо в сжавшиеся еще плотнее губы, провел языком по нижней — она у Кисе была чуть пухлее, чем верхняя. А потом застыл сам — когда Кисе ответил тем же. Его губы вдруг стали мягкими и податливыми, язык обжег влажным прикосновением, и Аомине не удержал тихий стон. — Аомине, — позвал Кисе, и его голос был голосом бредящего в горячке человека. — Аомине. Их дыхание сливалось в одно, жадное, необходимое для жизни. Перед глазами Аомине все плыло — и лицо Кисе с закрытыми глазами, и обгоревшие развалины, но мысли были ясные, словно отчеканенные на стали меча. Он не отпустит Кисе. Губы горели от жадного поцелуя. Кисе, постанывая, сжал зубами его губу и тут же отпустил, словно испугавшись, но Аомине не чувствовал боли. Голова кружилась, и тело стало невесомым, будто он с головой нырнул в ледяное озеро. У них с Кисе все так — огонь и лед. Перехватывает дыхание, стучит в висках, теплой кожей ложится под пальцы. Аомине почти падал. Почти — Кисе не дал. Притянул к себе и сам прижался к его груди. — Еще немного, и мы свалимся тут замертво, — сказал Кисе, и Аомине согласно кивнул. Слабость накатила с новой силой, если раньше на плечах была гора Аояма, то теперь к ней прибавилась сама священная Фудзияма. Кисе вздохнул, отстраняясь. Огляделся. — Негоже таким славным воинам, как мы, спать на голой земле, а? — Найдем что-нибудь. — Аомине покачивало, и глаза закрывались сами собой. — Не забудь шлем, завтра пригодится. — Или уже сегодня. — Кисе, задрав голову, смотрел на звезды и улыбался. — Идем спать, господин Аомине, нам надо победить — сегодня или завтра. Место для ночлега они нашли почти сразу — Касамацу окликнул их, едва они вышли во двор замка. Того, что от замка осталось. Воины спали прямо на земле, устроившись кто где — среди обгоревших бревен и кусков стены. Редкие факелы выхватывали из темноты то сине-черные, то черно-красные доспехи, одинаково грязные и помятые. Их хозяева спали вперемешку, уже никто не делил себя на воинов Тоо и Кайджо. Они были защитниками Аоямы. Касамацу, державшийся из последних сил, — это было заметно несмотря на все его усилия — показал им на обгоревшие циновки, кое-как сваленные около развалин Западной башни. На них уже спали Суса и Хаякава из Кайджо. И кто-то еще — в темноте было не разобрать. — Где вы ходите? — устало спосил Касамацу и уселся на свою циновку. На ней было пятно, очень похожее на кровь. Ранен? — Ложитесь, сон сейчас на вес золота. Золото было куда дешевле. Аомине помог Кисе снять доспехи, и это было почти как снимать двенадцать кимоно с придворной красавицы, только впереди была не ночь любви. — Эй! — Кисе сонно вздрогнул и помотал головой, позволяя Аомине отстегнуть поножи. А потом сам помог Аомине — и это тоже было как двенадцать кимоно. Или семь. Кажется, Аомине уснул все-таки на седьмом. Кисе был рядом, и ночь укрыла их темнотой. Погребальные костры горели долго, Касамацу велел оказать прощальные почести и своим, и чужим. Аомине на его месте приказал бы просто побросать всех за стену, чтобы видели, как много нападавших полегло — пусть боятся. Но в Кайджо придерживались традиций, уважая всех убитых воинов. Монахи в шафрановых рясах тянули гимны, воины в полном боевом облачении стояли, склонив головы, — возможно, завтра на заре будут провожать их. Густой черный дым все еще вился над Аоямой, когда рога, запевшие в лагере Ракузан, известили о новом штурме. Караульные на стенах замахали сигнальными флагами. Генерал Хаяма не чтил ни своих мертвецов, ни чужих. Оставив у костров лишь женщин и старых жрецов, все, кто мог держать оружие, бросились к стенам. Аомине добежал до пролома первым. Успел, слава всем богам! Оставшийся в карауле солдат с тревогой повернулся к нему. — Идут... Воины Ракузан надвигались на стены, будто цунами, и машины уже заняли свои вчерашние позиции — на ладонь дальше прицельного выстрела из лука. Аомине обернулся, оглядывая двор: остатки его отряда и отряда Сусы — почти добежали. Вакамацу со своими спешно поднимался по лестнице. Сакурая с ним сегодня не будет. От остатков Восточной башни доносился голос Хаякавы, хоть его самого и нельзя было от пролома увидеть. Успеют! — Осто… — услышал Аомине вскрик. — Вниз! Аомине узнал во втором возгласе голос Кисе. Тело начало движение к земле, но тут земля сама кувыркнулась навстречу, меняясь местами с небом, и гулкая боль распустилась в затылке цветком белого лотоса, отдаваясь в шею и плечи. Тихий шелест заглушил все звуки, и Аомине не сразу понял, что так он слышит скрежет собственных доспехов по камням. Мир расплывался перед глазами, словно нарисованный тушью на мокрой бумаге, то темнея, то светлея, будто великан размахивал огромным веером, и тень этого веера то скрывала краски, то снова возвращала их. Тело не слушалось. Его, временами словно и не было вовсе — ни рук, ни ног, а когда Аомине вновь чувствовал их, казалось, что они сделаны из вязкой глины. Аомине пытался встать, он ведь нужен был там — у стены. Ракузан, должно быть, уже добрался до нее. Кто-то в сине-черном перепрыгнул через него, и будто сквозь толщу воды Аомине услышал звон металла. Ему наконец удалось перевернуться набок, и мир в его глазах начал обретать четкость. Кисе. Кисе кружил, будто морской ястреб на фоне серого неба, и два его коротких меча рисовали в воздухе алые струи. Красивый… Аомине ничего красивее в жизни не видел, чем сражающийся Кисе. Если бы он был поэтом, он бы обязательно сложил стих. Как жаль, что это не он против Кисе сражался сейчас! И все же не стоило дольше медлить, иначе этот бой станет для них обоих последним. Аомине перевернулся на живот, поднялся на четвереньки — и шлем скатился с головы. Искореженный сзади… И бармицу оторвало. Камнем, должно быть. Пожалуй, если бы Кисе не крикнул, Аомине бы и вовсе снесло голову. Он потрогал затылок. Нет, крови не было. Аомине поднялся на ноги и едва снова не упал. Повезло, что бой шел на полдюжины шагов дальше. Через несколько глубоких вдохов мир перестал вращаться, и темнота ушла из глаз. Один из солдат Кайджо, сражавшихся рядом с Кисе упал, раненый в живот, и Аомине занял его место в строю. Кисе, заметив Аомине рядом с собой, оскалился: — Вовремя! — Он поднырнул под удар, развернулся, всаживая правый меч под лопатку очередному нападающему. — Ну что. Кто сегодня... больше убьет? — выдохнул он, хрипло. В этом выдохе не было ни азарта, ни вызова, только мрачная одержимость. — Мы! — в тон ему ответил Аомине. Довольно скоро они нашли общий ритм, рубясь плечом к плечу, прикрывая друг друга, и в глазах нападающих воинов Аомине видел страх. Бледнея, шагали они к пролому, понимая, что шагают навстречу своей смерти. Поврежденная вчера рука давала о себе знать, как и удар по голове. Аомине по меньшей мере дважды пропустил бы серьезный удар, если бы Кисе не защитил его. Он, конечно, и сам не остался в долгу. К сожалению, не все воины Кайджо и Тоо могли сравниться с ними, защитников крепости становилось все меньше и меньше, Аомине видел краем глаза, как оттащили Сусу, зажимающего рану в плече. Лишь верткий воин в коричневых с рыжим доспехах с восточной стороны пролома держался с самого начала боя. Около полудня Касамацу прислал их отряду подмогу — хоть четверть часа отдохнуть, глотнуть воды. Отойдя немного от сражающихся, Аомине привалился к стене, а Кисе, как и большая часть их воинов, опустился прямо на землю. Подскочивший слуга с кувшинами глянул на них расширенными от ужаса глазами. Да уж, покрытые кровью и грязью, они должны были выглядеть как демоны из ада. Аомине обвел горстку людей глазами. Семнадцать демонов. Он забрал один кувшин у слуги, сделал два крупных глотка. Вода была теплой и немного сладкой — должно быть добавили меду. — Держи, — Аомине протянул кувшин Кисе, но Кисе, смотревший на их смену в проломе, не сразу его услышал. — Эй, — Аомине, оттолкнувшись от стены, шагнул к нему и тоже сел на землю. — Вода с медом. Кисе повернулся, переводя задумчивый взгляд со стены на Аомине. — Спасибо. — Кисе взял кувшин и, не вытирая края, глотнул из него. — Думаешь, не пора ли уводить императрицу? Кисе не стал отнекиваться. — Ночью, — сказал он. — Сейчас их могут заметить с равнины. Значит, нужно было продержаться до ночи. Если Ракузан будет так и продолжать штурм, сил у них хватит едва-едва. — Тора! — позвал Кисе. На зов обернулся тот самый воин в коричневых доспехах. Усталый, серьезный, без шуток, к которым Аомине, оказывается, настолько привык, что без них и не узнал его сразу. Кисе махнул ему рукой, и Тора, тяжело поднявшись, приковылял к ним. — Выбери двоих, — сказал Кисе и кивнул. Тора кинул взгляд на бой в проломе. Вздохнул. — Не продержимся? — До этой ночи — еще сможем, а до следующей — только если боги пошлют нам чудо. Видно было, Торе не хотелось оставлять своего господина. — Может, лучше вы сами? Кисе покачал головой. — Тебе я верю больше, чем себе. Если кто и сможет тайно провести государыню через горы, то это ты, — он говорил тихо, чтобы никто кроме них троих не услышал, хотя вряд ли кто-то смог бы разобрать его слова за шумом схватки. — Иди. Иди сейчас, сам ведь знаешь, тебе понадобятся все силы ночью. Больше они не обменялись ни словом — должно быть, все уже было обговорено, — только крепко сжали друг другу руки. Хоть в глазах Торы и темнела горечь, он не стал ни прощаться, ни обещать ничего. Молча захромал к Башне Цапли, и Кисе не стал смотреть ему вслед. Кувшин с медовой водой опустел быстро — пора было возвращаться на стену. И снова Аомине с Кисе окунулись в битву. Медовая вода прибавила сил, но все же короткого отдыха едва хватило, чтобы отдышаться. Тело пропитывалось смертельной усталостью, как рисовые поля водой, мечи с каждым вдохом становились все тяжелее, и Аомине скорее угадывал удары, чем видел их. И Кисе не видел, просто знал, где тот, куда ударит, когда прикроет. Чувствовал кожей. Он потерял счет времени и убитым, а солдаты Ракузан все не кончались. Кисе в какой-то момент, получив удар копьем по правому плечу, выронил меч. Аомине не успевал его закрыть, замешкался, сам едва не попав под лезвие. Нет! — Аомине почти выкрикнул это вслух, но тут Кисе, скользнув в сторону так, что острие копья прошло едва ли в половине ладони от его бока, ухватил копье за древко и резко дернул на себя. Нападавший упал на колени, и Аомине, наконец разобравшийся со своим противником, отрубил ему голову. Копье осталось в руках у Кисе, и он, мгновенно перевернув его, метнул его в следующего солдата. Оно вонзилось под подбородок и вышло с обратной стороны шеи, а Кисе подхватил потерянный меч с земли. О боги! Пусть он выживет. Пусть они оба выживут! Аомине молился впервые в жизни. Молитва казалась бесплодной — Ракузан наступал с неумолимостью бамбукового ростка, свежие воины вставали на место убитых. И тут, сквозь звон металла, Аомине вдруг услышал знакомый рев трубы: длинный, протяжный, будто волчий. Имаеши? Но откуда? Наверное, показалось. Аомине решил, что уши обманули его, но труба завыла снова, и вслед за ней — рога Ракузан. Бело-голубая волна отхлынула от стен Аоямы. Аомине сделал два шага за ней — взбираясь на кучу камней и тел. Внизу, в долине за лагерем Ракузан, собиралось войско. Всадники неслись, опустив копья, огибая лагерь с двух сторон, и флаги бились на ветру — Аомине выхватил взглядом черно-красные Тоо, оранжево-белые — Шутоку, и незнакомые ему бело-красно-черные. Еще совсем немного — и они сомнут фланги Ракузан. Войска генерала Хаямы оказывались зажаты между стенами крепости и стремительным потоком кавалерии. Если они не успеют укрыться за укреплениями лагеря, их просто растопчут. — Ты тоже видишь это? — спросил Кисе. Аомине кивнул, опустив меч, и поднял глаза к небу. Кто бы там его ни услышал, спасибо ему.