Бесит

      Теперь это будет ее пристанищем на сегодняшнюю ночь. Так он думает?       Она все еще стояла в дверях и заглядывала внутрь, тревожно следя. Самойлов сгреб свою одежду с кровати и общей кучей свалил на стул. Туда же направилась покрывало. Его голая спина переливалась тенями и узлами мышц под искусственным освещением, и кожа практически полностью белела по краям, когда он нагибался.       - Не думаю, что можно будет остаться…       Можно. Макс повернул голову окинув ее, застывшую в прихожей, сосредоточенным взглядом. Был бы здесь кто другой, тот о ком вспомнила, распустив нюни, не мялась бы. Скинула б рюкзак и, может, не только. А сейчас вон... Уговаривай?       Сам себе хмыкнул носом и положил ее телефон на угол стола. И правда. Две купюры, судя по изломам, недавно туго свернутые, лежали рядом одна на другой, полураспустившиеся. Документы. Побрезговала чаевыми? От него?       Плевать.       - Думай дальше, – он уже сказал за этот вечер все чего не хотел.       Лиза закусила губу и недоверчиво покосилась на телефон. Повернула голову, из ванны тянет сыростью и теплом. На запотевших створках душевой кабинки собирался конденсат. Раздеться б и размякнуть.       Но не здесь же?       Самойлов… он тут будет, за стенкой. Вот уже валяется на кровати - рука за голову, заняв половину, ближнюю к окну. Небольшая плазма напротив меркнет и оживает картинкой, меркнет и… в унисон нажатию пальца на кнопку пульта.       А где тогда?       Телефон завибрировал, отвлекая от мыслей. Лиза стрельнула в его сторону взглядом.       Макс тоже. Так и замер с держащим на весу пультом. С расстояния в два шага не рассмотреть с горизонтальной плоскости имени, но обоим ясно, кто может перезвонить. В ее глазах снова появилось это выражение, будто хочется заерзать на жестком стуле или почесаться, но при посторонних- дурной тон.       А он смотрит напряженно, не давая себе отчет, что рука в неудобном положение скоро заноет и следует смотреть на бабу в телеке, изучить ее. Короткую причесочку – волосок, прилизанный к волоску и ее же аккуратные гвоздики в ушах, умную мордаху, чеканившую о чем-то, сейчас, из-за шума в ушах, совсем не слышном. А не бабу ту, что в номере. Не то, как меняется ее лицо и за малейшим движением головы. Вот сейчас Князева переведет дыхание. За толстовкой и не видать совсем. А потом повернется и скажет: ты ли не ебнулся, Самойлов?       Ты ли не…       - Я могу воспользоваться ванной?       Стоит собранная в поход, с рюкзаком на спине и неуверенно тычет большим пальцем за плечо. Макс как-то не сразу проводит параллель между образом и ее словами. А потом…       Телефон смолкает.       …потом он кивает. И отворачивается к плазме. И в ушах треск водопада снижается до журчания ручейка. Громкость голоса дикторши набирает обороты, как если б кто кругляшек выступающий покрутил, какой у него был на старом центре. Покрутил прямо в голове.       Створки душа действительно все в брызгах. И на полу полотенце влажное слегка и вокруг есть капли. В теплом свитере становиться душно, и девушка снимает его и вешает на крючок. Кожа стягивается, покрывается пупырышками у основания каждого волоска на теле, когда ступня касается мокрого прохладного дна кабинки.       Вода бьет с силой, Лиза поворачивается спиной и с наслаждением закрывает глаза. Горячие струи, острые, колют и колют, разбиваются о лопатки, стекаются у поясницы и бегут по ногам.       Из зеркала на нее смотрит девушка с кривым узлом волос на затылке, о котором намекает тонкий перекошенный хвостик, торчащий над макушкой. Волосы по низу несколько намокли и липли к шее и за ушами, цеплялась влажными прядками челка ко лбу. Лиза наскоро протерла пальцем зубы, поглядывая на полупустой одноразовый тюбик пасты с эмблемой отеля. Умылась.       Толстовка с трудом налезала на распаренную кожу, туго тянулась в подмышках, перекручивалась в рукавах, и Самойлов хмуро глянул на нее, когда она вышла и застыла у стены, не решаясь подойти. Недоброго взгляда заслужили штаны и волосы, где торчащие, где прилипшие, но более всего толстовка. Глаза прищурил, чтобы прочитать пустую надпись под грудью на английском, которую и англичанин не разберет, а потом кивнул на стул.       - Можешь майку взять, мне не нужна пыхтящая от жара батарея под боком. – опыта ему было достаточно, чтобы знать - какого это лежать двоим под одеялом, когда другой закутан для экспедиции на северный полюс. Ирка… иной раз голова шла кругом от ракурсов ее голого тела и его голого тела на нем, но в конце она вставала и шарилась рукой, ища трусики. Надевала эти ниточки и ложилась обратно, говорила не привыкла по-другому. Вот он и предложил. Спать в свитере неудобно.       Джентельменский жест, не более. В нем то от джентльмена и осталось, что вот такие жесты: презик самому выкинуть, да платье даме не заляпать.       Не потому, что дыбом встали черти, от повторяющейся и повторяющейся вибрации на столе или шума воды за стенкой и воображения, взыгравшего фальцетом - Князева… Господи помилуй, Князева… голая там за дверью, а тут этот… «Дима» настойчива мигает ему с экрана. Макс оставил без внимания, что подался с постели и стоял так, бесцельно, смотрел раз за разом на входящий звонок, и руки сводило ответить.       «Имеет обеих твоих баб?» - говорил Кирилл. Ирка трусы наденет, вернется в кровать, и срать, в чью. Князева же не его – орали черти.       Брезгливо губой скривил и улегся обратно, подложил повыше подушечку.       Не его - вопили.       И потом в миг улеглись, склонили рогатые головы, как цветы - завявшие бутоны после первых осенних заморозков. Его белая хлопковая футболка, каких в комоде сотня, и домоправительница, не находя в них отличия и какой ценности, долго замачивала в ядовитых средствах и возвращала чистыми и абсолютно одинаковыми, смотрелась на Князевой свободно. Стояла – руки по бокам, теребила края ее, где соединялись в одно все три простроченных шва и черный лифчик едва, но проступал округлыми очертаниями.       Он ее не отдаст.       Футболку…да, футболку не вернет в пухлые ручонки женщины в сером платье под горло. Самойлов поерзал спиной на упругих подушках. Не отдаст. Лучше… выкинуть… от греха.       Погас телевизор и Макс кивнул Лизе.       - Свет выключи – она выключила и в момент стало темней и …страшней. Остался гореть лишь торшер над прикроватной тумбочкой с ее стороны, теплым ненавязчивым светом. Самойлов его дергал, когда был зол и говорил ужасные вещи, и Лиза вовсе не собиралась его теперь вообще трогать.       Подошла к кровати.       Крадучись, едва слышно.       Самойлов лежал, как и лежал. На спине, с закинутой за голову рукой. Лишь съехал чуть вниз и набросил одеяло, белоснежное и пышное, себе на живот. Ногу в брюках согнул в колене.       - Ты всем чаевые бегаешь возвращаешь? – такая глупость говорить в полутьме, но то куда лучше, чем слышать шуршание простыней. Князева словно ожидающая какого подвоха замерла, глянула…наверное глянула, черт лица не разобрать. А мысль эта не дает покоя.       - Нет, – улеглась и одеяло воздушной пеной укрыло по самый подбородок. – Смена и так закончилась, а ты … деньги эти. И на улице качаешься, как маятник, в машину сел...       Макс смотрел перед собой и видел, как под светом бросающим тени на стену, светятся мелкие вкрапления блесток на горизонтальных полосах светлых обоев.       — Это мои деньги, – казалось важным это сказать. Не ей, плевать, что она о нем думает. Всегда было. А себе, вслух. Чтоб собственные уши слышали и хотелось самого себе одобрительно похлопать. Он все правильно делает. И от отца не зависит, на столько, насколько могут не зависеть дети. – Я их заработал, – а что свидетели есть его словам, и что это Князева, так… стечение обстоятельств.       Они вдвоем в одной постели, и температура тел к утру сольется в одно - все это стечение обстоятельств.       Боковым зрением можно было разобрать как свет повторяет контуры девичьего профиля светлой полосой. Тот же лоб и филигранное очертание вздернутого носа. Но она стерла старательный набросок торшера, повернувшись к нему лицом. Зажала одеяло между ног и скромно сложила руки под подушкой. Осталась на самом краю, но того хватило чтобы Самойлову тяжело сглотнуть.       — Это что за работа такая? – лицо теперь сплошное темное пятно и лишь светлый штрих света на скуле. – Я тоже хочу зарабатывать так, чтобы пятитысячные на чай оставлять.       Она обычная дочь обычных людей, и таких как она еще две -три в одной только кофейне. Лиза всегда чувствовало это особо остро, года Макс кривил лицо или бросал колючий взгляд, ни о чем не сожалела, но ощущала как неприятна дрожь пробирается под кожу. И кривила лицо в ответ. И уходила.       Но теперь ей некуда идти. Призналась, что нет денег, а дополнительный заработок сущие копейки. И ночлега нет.       Падать в его глазах, таких блестяще-голубых, ярких - он весь на свету - ниже некуда. Да и амплитуды кривой, что могут очертить его губы уже не хватит на таких, как она.       - Мелкая еще, – стрельнул в нее взглядом. Но вряд ли увидел.       И оттого Лиза чувствовала себя куда уверенней. Она то его видела. Могла рассмотреть в мельчайших деталях. Правильные черты лица, где-то посередине между миловидностью и чисто мужской красотой. У него красивые глаза и темные ресницы, но достаточно широкая угловато-резкая бровь, которую он слегка приподнял, посматривая на нее. Аккуратный нос и средней полноты губы, но небольшая щетина разбавляла образ. И положа руку на сердце, Лизе пришлось признать, что она ему шла. И скорее всего в ней дело, потому как в школе Макс казался ей слишком… слащавым что ли, просто поражало насколько девушки были слепы и не видели в нем одно сплошное клише. С щетиной же по-другому, и с мелким пучком морщинок в уголках глаз.       Времени прошло достаточно с тех пор. Они повзрослели. Но не поменяли свое отношение друг к другу.       Лиза сдержала глубокий вздох…       И вряд ли когда-нибудь изменят.       - И как же понять, что ты не блефуешь?       - Я никогда не блефую, – он свел брови и мотнул головой, убежденный в своих словах. Лизе же не хватит пальцев, чтобы привести все примеры обратного.       - Ты блефуешь одной этой фразой…       Он глянул скептически. И приподнятая бровь изогнулась еще больше, но уголок губ чуть вытянулся и приподнялся вверх. И Лиза затаила дыхание.       Впервые смогла вызвать улыбку, не злую и не издевательскую, ту от которой тепло растеклось по всему телу. Такой момент, пожалуй, стоит запомнить и положить на одну полку с кометой Галлея.       — Это хобби, которое приносит деньги. Мы иногда собираемся с друзьями, едем за город и гоняем. – взял в руки пульт и стал методично крутить в руке. – Выиграл, забираешь шестьдесят от ставок, проиграл – идешь и пьешь, – посмотрел на нее пристально и указал пультом, как указкой. – Простушки о таких местах не знают.       Лиза приподнялась на локте.       - Я не простушка, – тон достаточно возмущенный, чтобы ему иронично фыркнуть.       - Конечно…       - Ты ничего обо мне не знаешь.       Еще бы он знал. Выяснять подробности жизни. Имена парней, кто приглашал ее на выпускные балы, и хотел попытать счастья под подолом струящегося легкого платья, из какого-то воздушного материала, название Макс не знал, но помнил, что оно было персиковым. До колена и перехвачено на талии. И что те парни скорее стерли себе всю ширинку о непрошибаемую скалу под тем подолом. Как будто ему было дело.       - Твою жизнь можно рассказать в трех словах: однообразие, сон, учебник.       — Это не так! - она же куда больше, чем три слова. Целое море контрастов и хитросплетений характера. Индивидуум, как и каждый человек, который неповторим – мама так говорила, матери … они же не врут- и никак не может быть пересказана тремя словами. – Я вот курить пробовала и на вечеринки хожу…       От первого она чуть не померла на месте, когда по школе затянулась за туалетами, как и остальная шайка девчонок, а относительно второго…Диана утверждает что все порядочные молодые девушки «ходят тусить» и периодически вытаскивает ее в люди. А она исправно соглашается. Надо, значит надо, и бывают моменты, кода ей действительно интересно. Но видя выражение лица Самойлова, решительно поджала губы:       - …и личная жизнь у меня есть.       Он отложил пульт и закатил глаза.       - Звегинцов- твоя личная жизнь?       В Самойлове читалось презрение. Может в повороте головы или в развороте плеч. И еще усмешка. Да, ему поднять на смех все чем она живёт, как пальцами щелкнуть. Видите ли, то, что он неделями может на учебе не появляться, а после таскать очки на носу скрывая темные круги- следствия беспробудного кутежа, так это достойно внимания. А она так… мокрая тряпка на полу, необходимая только пол протереть перед его проходом.       - А что, если и он? Он подался вперед, и ее тень скрыла его от света торшера. Так же приподнялся на локте и стал идентичной копией ее позы. Близко. Настолько что захотелось отшатнутся, но задребежащая злость остановила на месте. Заслоненный, ему стало легче рассмотреть и глаза забегали по ее лицу, готовые уличить в самой безобидной лжи.       - Неужели? – тихо проговорил, и дыхание прошлось холодком по подбородку – Расскажи, с кем ты последний раз целовалась?       Лондон, столешница, и юбка съехала вверх, но все равно давит на бедрах. Воспоминания вспыхнули яркой искрой, и он заметил это, и не верящий смех заклокотал в самой груди.       - Только не говори, что со мной. Она не скажет, скорее язык себе прикусит.       - С Димой.       Горит синим пламенем и злость, и детское желание доказать Самойлову… Ошибка. Все это.       - Блефуешь одной этой фразой. – И пламя это отражается в его глазах блеском. Зрачки все бегают по ней, щупают. Здесь увидели ложь, на глаза- там увидели, в раздуваемых крыльях носа… Везде ложь, и ему как на ладони, и Макс улыбается, довольный своими находками.       - И где этот Дима сейчас?       А ей бы скрыться, отползти назад в панцирь, как столетней черепахе.       - Не его ли звонок ты игнорировала?       Аж челюсти в углах сводит от удовольствия. Максу и в самых решительных мыслях не представлялось. Князева в одной с ним постели и смотрит, как змеюкой ужаленная. Дима ей личная жизнь, как же. Этому лишь бы куда свой причиндал пристроить, а она тут его жизнью считает.       Дура.       И эта дура за неимением аргументов отодвигается… да… отстраняется от него. Взяла за уголок одеяло, из-за спины вытянула. И ноги собралась было спустить.       - Стоять! – рука сама вцепилась в ее локоть. Намертво.       Он ей еще не все доказал. Куда? Разобрались, вариантов нет. Разве что хохленыш этот.       Дернул и она упала обратно. Прямиком между подушек, как в ров. И свет теперь прямой линией косит округлый бугорок в белой наволочке с ее стороны, спотыкается на ее носе. На самом кончике. А потом освещает его плечо. И половину лица, нависшего над ней.       - Я не простушка – обижена и моргает часто. Он ей об одном, а она…       Так и есть простушка.       Пустышка. Что дети сосут и причмокивают. И погремушками звенят и Макс в этот момент слышит в голове грохот всех погремушек разом.       Наклоняется. И ныряет в темноту. В ее рот. И от напора голова проваливается глубже, а подушки разъезжаются в стороны.       Макс следом. За теплотой и мягкостью, словно собака за костью. Она не останавливает, ему кажется в движении обоюдном, когда он зажимает губами ее верхнюю губу, чуть натягивает, перед тем как отступить, она делает тоже с его нижней. Зацепляет при этом внутренней поверхностью жесткий ворс щетины над ямкой у подбородка, чуть всасывает и отступает. Следом язык. Расслабленным мягким кончиком, губы в губах, и он скользит изнутри, по слизистой и тонкой уздечке. Подушка третья о лоб, жмет на веки, а потому темнота всеобъемлющая. В темноте никто не увидит, как Макс переносит вес и упирается другим локтем в кровать. Нависает теперь по всей длине тела. Предплечья скрываются под упруго торчащими углами подушек, а пальцы зарываются в ее волосы. Фиксируют голову. Верхнюю губу тянет, и натягивается та самая уздечка, и языком по ней, как по обратной стороне ножа провести. Но ее губа быстро заканчивается. Влажная, юркнула обратно. А его нижняя осталась в плену ее рта, и тут хоть разорвись, что ему хочется больше.       Она не отпускает, посасывает, и воздуха в их рваном ущелье катастрофически не хватает. Макс тяжелый, давит весом, чувствует, как впивается пуговица в тазовые кости. Князева заерзала, и он помогает. Сдвинулся чуть вниз. Пуговица давит. Еще вниз. Губа выскользнула и ее губ. Он наклоняет ее голову чуть в бок и проваливается внутрь. Тазом - прямиком между разведенных ног, так, как на то уготовано природой, языком – в глубину рта. Князева стиснула ему бока коленями, от неожиданности ли или от грубого вторжения. Поздно. Он тут теперь полновластный хозяин и ему двигать языком одновременно движениям бедер. И эта глупая пуговица -оторви и выбрось, но тому мешает едва ощутимый привкус зубной пасты. Неуловимый. Расплывающейся, и Макс глубже проникает в рот. Губы раздвигаются шире у обоих и врезаются друг в друга натянутыми уголками.       Может это кровь шумит в ушах, или то подушки шуршат и трутся об ушные раковины, что Лизе отдается хрустом снега. Макс полностью завладел ее волосами, пропустил сквозь пальцы, и они запутались там навсегда. И подушечки их трутся о кожу головы, потому как… она двигается. Макс, он везде. Над губами, над телом. Вокруг лица. И она скользит вдоль него, от уверенных медленных толчков его бедер. И чтобы сильней это чувствовать, она ступнями ведет по его ногам, поднимая колени выше. Разводя шире. Пока не уперлась ими пониже поясницы, ощущая пятками, как напрягаются под тканью брюк ягодицы, при движении бедер вперед, как расслабляются. И кажется непреодолимым желание притянуть его ближе. И она притягивает. Давит пятками, и руки, ограниченные в движении его предплечьями, скользят ему по бокам, пальцами прямо по бороздам межреберных промежутков, встречаются на спине, тянутся за лопатками. Воздух – вырванная из темноты порция воды для умирающего от жажды, и его так не хватает, что она с сожалением вывернулась из под его губ и тяжелыми глотками начала пить, наполняя легкие. И тут же горло свело судорогой. Макс впился в шею. Грубо. Сильно. И ничего не осталось, как часто и поверхностно задышать широко раскрытым ртом.       Кожа горела. На губах. На подбородке. Горела красным, пульсировала, и там под его ртом, где он тянул, кусал обязательно останутся следы. И там, где он, зарывшись глубже, захватил ртом мышцу на стыке шеи и плеча. И дальше. Футболку отодвигал зубами, мотал головой, а она не поддавалась, пружинила на место, и зло рыкнув, Макс высвободил руку из волос, сжал ткань в комок и стянул с плеча. Горловина врезалась в шею с другой стороны.       Лиза отвернула голову, чтобы сильнее натянулись жилы, и он по ним, как по оголенным проводам и хочется вздрагивать от каждого прикосновения. Макс другую руку высвободил, потянул ладонь вниз, до угла челюсти, перекинул большой палец, стискивая подбородок. Ощутимо. Так, что щеки коснулись зубов внутренней стороной и овал рта искривился вогнутыми по бокам линиями. Сильнее повернул ей голову, приходится выгибаться в шее, но теперь все пространство перед ним, от пульсирующей жилки под большим пальцем до овала плеча - один сплошной чистый холст. И он вылизывает его, оставляя широкий влажный след. Снизу до верху. Снизу доверху, шоркая языком по, плотно прилегающей к коже, бретельке лифчика.       Снизу, по плечу, бретельке, вдоль ключицы. Вверх. Развернул обратно голову и впился в губы. Высушенный язык не столь мягко проник внутрь на этот раз, заширшавил, но после завлажнился, затеплел у нее во рту. И кажется там ему и место. Всегда было. И от ног, скрещенных на его пояснице, он млеет.       Нет… млел бы. Если бы кто другой был под ним.       Но это же Князева.       Пустышка?       И он собирается что… трахнуть Князеву?       Резко дернул головой, отстраняясь.       Она где-то далеко, в полностью затуманенном пространстве. Смотрит на него из-за гнезда волос, съехавших на лоб. Взлохмаченных, перепутанных. Его, небось не лучше. А потом тянется к нему полуоткрытым ртом. Настолько откровенно в своем желании, что ему в груди сердце стиснуло громадными кованными щипцами.       Соберись, Самойлов! Соберись. Девчонка…глуповата и невинна, оказалась на улице, а он как зверье шакалистое набросился на теплый кусок мяса.       Макс отодвинулся, игнорируя недоуменный взгляд. О да, то, что нужно. Ему самому невдомек, откуда это уверенность, что воспользоваться ситуацией - плохой поступок. Но она же простушка. А таких только надуманные ими же принцы исправляют. Не сексом занимаются – пух с одуванчиков сдувают. И ходят по парку рука в руке и осенние листья в букет собирают.       - Давай спать. – лучше бы отодвинуться. А еще лучше сходить умыться…головой… в унитазе. Но сил хватает только завалиться на левый бок и Князеву за собой утащить, спрятать лицо ее на своей груди, чтоб не смотрела так, будто корку с раны сдирает.       - Что…       - Спать.       Одну руку протянул под изгибом ее шеи, другую сверху и в охапку. Она еще лежала некоторое время, напряженная, с натянутыми мышцами и скорее всего слышала рваные скачки его бьющегося сердца, а потом размякла. Отодвинутся бы лучше, но ее дыхание ему в грудь послужит хотя бы утешением.       Джентльмен…чертов.